Между строк

Существует упражнение: встаньте лицом к стене и в течение получаса старайтесь не думать о белом медведе. Если же мысль о нем возникнет, начинайте отсчет времени заново. Постоянно терпя неудачу, вы снова и снова, неизменно, неизбежно будете возвращаться к образу белого медведя, который станет навязчивым и непреодолимым. Он — мой личный белый медведь, чем больше я не хочу думать о нем, тем больше думаю. В моменты, когда эта мысль становится невыносимой, я вспоминаю об игре и насильно заставляю себя отвлечься. Жизнь вообще очень похожа на игру, когда нужно чего-то избегать. Даже собственных мыслей. Правил нет, но есть сложившиеся раунды. Январь — не пытаться посчитать сколько Ему теперь лет. Сосредоточиться на подготовке к новому учебному семестру, составить список заданий, отрепетировать лекции и вопросы аудитории. Да, я снова преподаю. Не детям, слава богу, и не литературу. Настолько не детям, что иногда на моих лекциях по бихевиоризму мои же студенты оказываются моими ровесниками — бывшие копы, решившие пройти переподготовку и научиться новым трюкам, словно старые псы. Обычно как раз с ними сложнее всего: они смотрят насмешливо и сдают свои задания с опозданием, часто написанными наспех. Психоанализ не в почете, особенно от того, кто не прошел через реальный полевой опыт, хоть я и защитил докторскую в этой отрасли. Учиться новому довольно легко, особенно психологии, когда несколько лет подряд ты добровольно пытался сдаться психиатрам, и теперь знаешь все их приемы на собственной шкуре. Ни один из врачей не смог помочь, то ли от того, что, вероятно, с психотерапевтом нужно быть откровенным, а я этого позволить себе не мог; то ли мое понимание их подхода разрушало иллюзию безопасности для обеих сторон. Но психотерапия не задалась и на помощь пришла учеба. Менять сферу деятельности на пороге кризиса среднего возраста довольно сомнительное занятие, но это помогло максимально приблизиться к моей давней мечте — помогать. Карие глаза у парня, с которым только что познакомился в баре — не сравнивать оттенок с насыщенным вишневым в обычные дни, угольно-черным во тьме, медовым сразу же после пробуждения. В идеале, знакомиться с голубоглазыми. Или не знакомиться вовсе. Февраль — не думать о влюбленном несчастном ребенке, обнадеженном запиской, написанной не твоей рукой. В Куантико я ни с кем не сближаюсь — избегаю и профессоров, и студентов. Мои форты стали выше, неприступнее. Гораздо проще защитить собственный разум от волн эмпатии окружающих, когда мысленно ты живешь в головах убийц. Ирония, конечно. Рассказывать будущим агентам ФБР о причинах, толкающих людей на чудовищные поступки, а самому запирать в самом темном углу разума самое чудовищное, что когда-либо со мной происходило и к чему я сам приложил руку. Рождественские песни — никаких украшений. Никакого глинтвейна. (Боже, как мы нарядили тогда мою крохотную квартиру в Лондоне! И как смеялись, обжигаясь горячим вином). Март — не вспоминать уловки подбирающегося ближе чудовища. Вместо этого я завожу собак. Семь. Подбирал их, ободранных, голодных, брошенных, с улиц, в каждой видел себя. В каждой искал искупление. Они — моя стая, моя семья. Их любовь безусловна, их преданность — мой якорь. Так важно иметь место, куда хочется вернуться. Кажется, я хочу только к ним. Католический собор — не представлять, как он мог бы нарисовать меня, сидящего на лавочке в парке, ловящего солнечный свет у стен собора. Как Он умел видеть красоту в самых простых вещах… и в самой темной бездне. Апрель — не думать… вообще ни о чем. Желательно провести этот месяц в глубокой коме, чтобы не видеть на изнанке век мертвое тело в траве ранним холодным утром. Иногда ФБР просит меня о помощи: впервые это произошло как раз в апреле, через несколько лет после него. Консультации по делам серийных убийц. Я вижу место преступления и я знаю, что двигало преступником, что он чувствовал, что хотел показать. Джек Кроуфорд и его коллеги видят во мне проницательность, талант. Я вижу в этом проклятие. Но я продолжаю закрывать глаза и раскачивать маятник обратного отсчета, переносящий меня в разум очередного преступника. Потому что все, что я могу сделать, чтобы искупить прошлые грехи — помогать. Я научился жить с тенью Ганнибала. Точнее, научился обманывать себя, делая вид, что ее нет. Это стало игрой, сложной и изнурительной, в которой — я был уверен — я научился выигрывать. Пока окончательно не проиграл. Он входит в кабинет расслабленно. Безмятежно. Я чувствую, что земля уходит из-под ног, в глазах на мгновение темнеет, кажется, что я готов упасть в обморок. Чтобы скрыть волнение я сажусь в кресло у стола Джека, которое терпеть не могу, и вцепляюсь в подлокотники до побелевших костяшек. Но краем глаза я вижу все. Нарочито небрежный джемпер поверх рубашки, идеальный пиджак. Начищенные туфли, сочетающиеся с дорогим ремнем. И руки в карманах, которые наверняка впиваются в бедра почти до боли. Мне хочется думать, что он тоже взволнован. Я чувствую восхищение Джека, его гордость — он смог привлечь к делу такого первоклассного специалиста. От Ганнибала же не исходит… ничего. Ни единой мысли, ни единой эмоции считать не получается, словно мой дар натыкается на каменную неприступную стену. Он действительно надел человеческую броню, которую я рекомендовал ему носить не снимая, почти пятнадцать лет назад. Ганнибал с вежливым интересом проходится по кабинету, задерживается у карты штатов, где булавками отмечены жертвы Сорокопута. Задает какие-то вопросы, которые я просто пропускаю мимо ушей, погребенный волной воспоминаний, боли и тоски. Мы обмениваемся какими-то колкостями. (Я колю). В голове кровь шумит так громко, что я почти не слышу собственный голос, не могу сосредоточиться на том, что говорит Он. Ганнибал остается расслабленным. Смотрит изучающе, оценивающе, долго. Не моргает, но позволяет мягкой улыбке коснуться его губ. Помимо глаз теперь приходится не смотреть и на губы тоже. Время неизбежно и неумолимо. Ганнибал повзрослел, сколько ему теперь? За тридцать точно. Прожитые годы оставили мягкие отпечатки вокруг глаз (таких же бесконечно черных, как раньше), отложились шрамом на переносице, которого раньше не было, обострили черты лица (о скулы, кажется, теперь можно порезаться). Посеребрили волосы. Он стал похож на то видение, которое я запомнил в нашу последнюю встречу в лунном свете его студенческой спальни. Он остался прекрасным. Опасным. Джек смотрит на нас обоих, как на диковинных бабочек, которых ему удалось приколоть к одной доске. Его лицо светится довольством. Он не понимает, не видит, не хочет разобраться, что происходит на самом деле. Он видит лишь то, что называет «результатом», «полезным сотрудничеством». И это злит меня больше всего. Он использует меня, а Ганнибал… Ганнибал позволяет ему это делать. Или манипулирует им? Я. Это я отпустил его. Позволил сбежать, не донес в полицию. Я хотел, чтобы он вел свою идеальную, перспективную, полную амбиций и успеха жизнь. Просто без меня. Это не должно было быть так опустошающе больно. Все это не должно было быть так. — Простите, Уилл, — произносит Ганнибал в какой-то момент, и его голос — бархатный, обволакивающий — словно касается моей кожи. — Мы с вами оба наблюдаем за миром. Я тоже не могу запретить себе смотреть. В его словах слышится что-то… игривое. И это пугает меня еще больше. Он знает, что я чувствую. Он знает, как на меня влияет. И ему это нравится. Ганнибал прячет насмешливую улыбку от Джека за чашкой и я чувствую, как меня охватывает злость. Я вылетаю из кабинета настолько быстро, насколько вообще могу. В спину слышится окрик Джека — он еще непременно поговорит об этом инциденте со мной сегодня. Но не сейчас, только не при нем. Меня продолжает трясти до самого вечера. В этот день все валится из рук и лекции проходят особенно тяжело. Я не могу ни на чем сосредоточиться и, кажется, повторяю одну и ту же мысль несколько раз, чем вызываю смешки и фырканье студентов. В памяти услужливо всплывают словесные пикировки в другой аудитории, на лекции по совсем другому предмету. И мне хочется кричать. Джек находит меня в опустевшей аудитории, откуда мне не хочется выходить и сталкиваться с реальным миром. Я сижу за столом, слепо уставившись в собственные записи, которые и так знаю до последнего слова. — Что это было, Уилл? — поднимает брови Джек после затянувшегося молчания. — Столкновение с прошлым, — огрызаюсь я, не глядя ему в лицо, плотнее сдвигая очки к переносице. — Вы были знакомы с доктором Лектером? — удивляется Джек. В нем просыпается интерес, вытесняющий раздражение, с которым он пришел на разборки. Джека так легко прочитать, что это становится скучным. — Имел неудовольствие, — выдыхаю я сквозь зубы, не вдаваясь в подробности. — Что же между вами двоими произошло? — Джек похож на сплетницу, жаждущую выяснить все детали старого скандала. — Ничего, Джек, — я поднимаюсь со своего места, сгребая бумаги, какие-то записи и флешки в сумку. У меня нет сил говорить об этом с Джеком. Где-то в груди отчаянно ноет боль, которую я столько лет пытался замаскировать, заглушить, задавить. Не думать о белом медведе. — Просто это был Он. Просто это был Я.

***

Видеть Его — словно смотреть на Солнце. Больно. Ослепительно. Восхитительно. Не смотреть просто невозможно. Уилл изменился удивительно мало с прошедшими годами. В бороде и кудрях появились седые волосы, а морщинка между бровей углубилась, стала ярче, будто в прожитые годы Уилл чаще хмурился, чем улыбался. Но он остался таким же подтянутым, почти худым, каким я сохранил его в своем Дворце Памяти. Бесконечно голубоглазым. Пронзительным. Он сонно хмурится, открывая на мой стук в одном белье и футболке. В дверях своего номера в дешевом мотеле, снятым для него ФБР, он красив настолько, что его хочется нарисовать углем или соусом. — Доброе утро, Уилл, — мягко улыбаюсь я. — Можно войти? Его взгляд мечется по моему лицу, словно выискивая кусочки пазла, над которым его разум бьется уже несколько лет. Я вижу как под его кожей ходят желваки. Уилл облизывает сухие губы и я сосредотачиваюсь на них, не в силах устоять. Молчание затягивается, становясь грубым. Наконец он спрашивает: — Где Кроуфорд? — его голос хриплый после сна. — Дает показания в суде, — безмятежно отзываюсь я. — Сегодня работаем мы с вами. Так можно войти? Уилл щурится, его взгляд быстро исследует меня, словно препарируя. Интересное, непривычное ощущение. Я потуже затягиваю швы на своей человеческой броне, когда Уилл все-таки молча делает шаг назад, пропуская меня в недра зашторенного номера. Мы завтракаем принесенным мной омлетом. Вернее пытаемся. Уилл наслаждается едой, тем, что приготовил для него я, но выглядит настороженно. В этот момент невозможно удержаться от сравнения с маленьким осторожным зверьком, мангустом, замирающим при приближении змеи, но отважно бросающимся в атаку. Когда я озвучиваю эту мысль, Уилл, к моему удивлению, откидывается на стуле назад, обнажая свою длинную шею, и смеется. Его смех хриплый, лающий, но от него в животе сворачиваются тугие кольца удовольствия. Я уже не могу вспомнить, как жил без этого смеха столько лет. Когда я покинул пансионат, мои опекуны приняли решение не переводить меня в очередную школу на последний учебный семестр, а позволили получить домашнее образование. После чего я успешно поступил в Университет Джона Хопкинса и некоторое время после завершения учебы практиковал хирургию. Тогда, в юности, я был полон амбиций, одержим идеей познания человеческого тела во всех его проявлениях. Хирургия казалась мне вершиной этой науки, искусством преображения и исцеления. Я был умен, даже талантлив, и мои профессора прочили мне большое будущее. Но… чего-то не хватало. Кого-то. В анатомическом театре, склонившись над безжизненным телом, я чувствовал лишь… отстраненность. Да, я восхищался сложной механикой устройства человеческого организма, его хрупкостью и совершенством. Но я не чувствовал жизни. Я не чувствовал трепета. Позже, экспериментируя с физическими возможностями тела, с болью и пределом, я все больше склонялся к психиатрии. В разуме, в извилинах мозга скрывалось нечто большее, нежели в мышцах и костях. Там была личность, там был характер, там была… душа. И именно это манило меня больше всего. Возможность препарировать не тело, а разум, изучать его самые темные и сокровенные уголки. Но с Уиллом это никогда не получалось. Он удивлял меня неожиданными ответами, нестандартными решениями, активным сопротивлением. Да, я не был искусен в манипуляции в те годы, но он, казалось, был первым, кто увидел меня насквозь. Единственным. Уилл так отчаянно стремился к свету, к нормальности, но его всегда притягивала тьма. А я хотел понять, что происходит у него в голове. Я хотел познать его, как никто другой. Возможно, даже больше, чем он сам. Мне не хватало его во взрослой жизни все эти годы. Его безусловного понимания. Я жил так, как научился, в том числе у Уилла: строил форты, носил броню, пробовал, ошибался и творил. Именно поэтому я был так хорошо готов к тому моменту, когда Джек Кроуфорд постучал в мою дверь. Я знал, что игра началась, и я был готов к ней. Когда он явился в мой кабинет, я посчитал, что пришло время повеселиться. Что отважный рыцарь ФБР смог изобличить и найти ужасного дракона, похитившего его принцессу — Мириам Ласс. Но я ошибался. Джеку Кроуфорду нестерпимо хотелось отполировать хрупкую фарфоровую чашечку в своей коллекции, чтобы выставить дорогим гостям на всеобщее обозрение. Конечно, я бы согласился в любом случае — это была прекрасная возможность посмотреть на шахматную доску глазами оппонента. А потом я узнал, что чашечкой был Уилл Грэм. И мир, который я так долго выстраивал по кусочкам, рухнул к Его ногам. Вселенная на мгновение перестала существовать. Я почувствовал… панику. Не страх разоблачения, нет. Скорее… ужас перед тем, что все мои тщательно выстроенные планы могут разрушиться в одно мгновение. Он видел меня насквозь. Он знал, на что я способен. И я боялся, что он разрушит все, что я так долго строил. Мириадами воспоминаний пронеслись все моменты, проведенные рядом с Уиллом, но почему-то ярче всего всплыли наши воскресные посиделки в библиотеке пансионата. Уилл всегда приносил термос с кофе, и мы часами обсуждали литературу, психологию, философию. Иногда просто молчали, занимаясь каждый своими делами. Я восхищался его проницательностью, его интуицией, его способностью проникать в сознание других людей. Помню, как однажды он посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом и сказал: — Ты интересен, Ганнибал. Очень интересен. Но я не уверен, хочу ли я знать тебя по-настоящему. Тогда я лишь усмехнулся в ответ, но его слова запали мне в душу. Он видел меня насквозь. А я так и не смог разгадать его. …мы сидим над опустевшими тарелками, Уилл наливает себе еще одну чашку кофе из термоса, который я принес с собой. Не смог удержаться. Если Уилл и понимает отсылку на совместное прошлое, то не подает виду. Он делает большой глоток и довольно жмурится, прежде чем наконец заговорить: — Зачем ты здесь, Ганнибал? Его глаза пронзительно светлые от солнечных лучей, которые кусают его лицо из-за зашторенных занавесок. Он смотрит на меня долго и пристально, словно пытается заглянуть в самую мою душу. Я позволяю ему это. Я хочу, чтобы он видел. Хочу, чтобы он понимал. Вопрос Уилла прямой, как удар ножом. Но я не уворачиваюсь, даю пронзить самого себя насквозь. Я готов к этому. В голове генерируется миллион вариантов ответа. Правдивых и ложных. Но я выбираю один, тот, который ближе всех к абсолютной истине: — Чтобы ты не был один, Уилл. Чтобы ты не остался один во тьме. Руки Уилла мелко дрожат, когда он резко встает из-за стола. Посуда жалобно звякает, но Уилл не обращает внимания. Одним шагом он преодолевает расстояние между нами и я поднимаюсь на ноги тоже. С годами я стал выше него, шире в плечах, явно тяжелее на несколько десятков фунтов. Но он все равно остается силой, которая способна подчинить меня. Починить меня. — И что, по-твоему, я не могу справиться сам? — спрашивает он, и в его голосе слышится вызов. — Договорились с дядюшкой Джеком за моей спиной? — Ты можешь, Уилл. Ты всегда мог, — я говорю очень мягко и позволяю своей руке коснуться его щеки. Мне так отчаянно этого хотелось. Уилл вздрагивает, но не убирает моих пальцев от своего лица. Я скольжу ладонью, плотнее обхватывая его скулу, размещая пальцы под подбородком и вокруг мочки уха. — Но зачем тебе это делать в одиночку? Разве не лучше разделить бремя? Разве не лучше иметь кого-то, кто понимает тебя, кто принимает тебя таким, какой ты есть? У Уилла дрожат теперь не только руки, но и губы. Его глаза влажно мерцают и он старательно не смотрит мне в лицо, пока пытается справиться с собой. Я же наслаждаюсь теплом его кожи, так и не убрав руку от его лица, словно замерзал все эти годы без него, а теперь сумел прикоснуться к Солнцу. — Это было пиздецки больно, Ганнибал — потерять тебя, — хрипло говорит Уилл. Он морщит нос, борясь с накатывающими слезами, но, наконец, смотрит мне в глаза. — Это было пиздецки больно — считать все эти годы, что я разрушил тебя, привел к тому, что ты совершил тогда, — Уилл закрывает глаза и из-под угольных ресниц все-таки выступает влага. Я стираю ее большим пальцем и борюсь с желанием слизнуть. — Это было пиздецки больно, Ганнибал, — Уилл открывает глаза и смотрит точно насквозь всего меня, его зрачки высверливают две черные дыры в моем затылке. — Любить тебя. — Любить тебя… — повторяю я эхом, словно пробуя это слово на вкус. Любовь. Чувство, которое я всегда считал слабостью, недостатком, с тех пор, как тогда Уилл отверг меня, пытаясь защитить. Я заставил себя не чувствовать любовь. Не быть слабым, не подставлять уязвимых мест никому на свете. Но в устах Уилла оно звучит как признание силы, как вызов. И я целую Его. С жадностью тонущего, нашедшего воздух. С отчаянием изгнанника, вернувшегося домой. С нежностью хирурга, касающегося оголенного нерва. В этом поцелуе — вся моя боль, вся моя тоска, вся моя одержимость. В нем — все годы разлуки, самоконтроля, тщательно скрываемых чувств. Я впиваюсь в его губы, требуя, умоляя, признаваясь. Я ощущаю, как он вздрагивает, как напрягается все его тело. Но он не отталкивает меня. Он отвечает. Не сразу, не уверенно, но отвечает. Его губы дрожат под моими, и я чувствую вкус соли — вкус его слез. Я углубляю поцелуй, проникая языком в его рот, исследуя каждый уголок, словно ищу там ответы на все свои вопросы, ласкаю его язык, кусаю с силой. Он стонет, и этот звук разрывает мою душу. Я знаю, что причиняю ему боль, но я не могу остановиться. Я должен насытиться им, я должен убедиться, что он реален, что он здесь, что он мой. Я отстраняюсь на мгновение, чтобы перевести дыхание, и смотрю ему в глаза. Они полны усталого страдания и… чего-то еще. Того, что заставляет мое сердце биться быстрее. Того, что я так долго искал. Понимания. Уилл отражается во мне, я отражаюсь в нем. Две бесконечности больше одной бесконечности. Наша встреча спустя годы, десятилетия, века и жизни была предопределена. Меня тяготила сила притяжения его орбиты. Все было просто неизбежно. Неудивительно. Центробежно. Центростремительно. Мое сердце стучит так громко, что Уилл мог бы услышать этот звук, даже сквозь пелену собственных стонов. Его пальцы в моих волосах тянут, поглаживают и снова тянут, его губы ласкают мои скулы, зубы впиваются в подбородок, спускаются по шее вниз к воротнику рубашки. Меня удерживает в реальности ощущение его мышц, перекатывающихся под футболкой и сила, с которой он толкает меня к не застеленной кровати полной его запаха. Мы падаем, словно с крутого обрыва, поверх одеял и подушек, рука Уилла сжимается на моем плече — наверное, он тоже пытается удержаться в нашем мире. Уилл оказывается сверху, его ладони по обе стороны от моей головы, бедра в пижамных штанах вжимаются в меня. Я запускаю пальцы под его футболку и стягиваю через голову. У него впалый живот и ребра вот-вот прорвут кожу. У него родинки на ключицах, напоминающие созвездия. У него мое сердце в груди, томившееся все эти годы в одиночестве. — Я не мог и мечтать о том, что получу тебя всего целиком, — выдыхаю я, пока Уилл нетерпеливо вытягивает меня из пиджака, стаскивает джемпер и возится с пуговицами на рубашке. Мои пальцы больше мешают его пальцам, чем помогают. Я сажусь, чтобы было удобнее избавляться от преград между нами, и Уилл тут же снова жадно целует меня, прижимаясь ближе. Рубашка летит в сторону, я морщусь от перспективы надеть после мятое, но тут же одергиваю себя. Это неважно. Важен Уилл на моих коленях, обнаженный по пояс, возбужденный и мой. — Я обещал тебе, Ганнибал, — серьезно отвечает он. — Когда-нибудь, рано или поздно, но ты сможешь сделать со мной все, что захочешь. Я замираю. Мне хочется поцеловать его. Мне хочется разорвать его. Мне хочется вырезать его красивый череп и спать с ним каждую ночь. Мне хочется съесть его, наслаждаясь ощущением того, что самое прекрасное в моей жизни теперь навсегда со мной. Мне хочется увидеть как он улыбается, когда смотрит на меня. Мне хочется, чтобы он меня любил. Мне хочется любить его. Видимо Уилл знает меня почти так же хорошо, как я знаю себя сам. На его лице отражается понимание и он медленно сглатывает. Он примет меня? Он останется со мной? Уилл поднимается с моих колен и встает на ноги перед кроватью. В сердце начинает разверзаться черная дыра. Неужели он уйдет сейчас? Окончательно, навсегда. Но он развязывает шнурок на своих пижамных штанах, позволяя ткани скользнуть к его щиколоткам. Пристально глядя мне в глаза он подцепляет большими пальцами свое белье, которое давно перестало скрывать что бы то ни было, и стягивает его вниз. Переступает босыми ногами через оба предмета одежды. Впервые я вижу Его полностью обнаженным. Я хочу, чтобы этот момент длился вечно. Я хочу забыть обо всем на свете, кроме него. С поспешностью орнитолога, увидевшего редкую птицу, я делаю заметки на мысленных полях, чтобы потом все с документальной точностью навсегда сохранить во Дворце Памяти. У Уилла гладкая грудь и кожа такого оттенка, словно молоко было смешано с медом и кровью. У Уилла острые тазовые кости и темная дорожка волос, начинающаяся чуть ниже пупка и спускающаяся в пах. У Уилла твердый, сочащийся смазкой член, который я хочу облизать, погрузить в недра своего рта и насладиться им, словно самым дорогим в мире вином. Уилл опускается передо мной на колени и молча, все так же пристально смотря мне в глаза, расправляется с ремнем на моих брюках. Затем с пуговицей. Затем с молнией. Я откидываюсь в подушки и выгибаюсь, чтобы помочь ему стянуть с себя одежду. Белье он снимает тоже. Теперь мы в равных условиях — обнажены друг перед другом. Уилл снова нависает надо мной, но я обхватываю его за лопатки, притягиваю ближе так, что мы соприкасаемся членами, бедрами, ногами, животами. Это простое касание выбивает из нас обоих глубокий стон. — Можно? — шепчу я ему в губы и он кивает, не зная, правда, что только что разрешил. Я выгибаюсь с Уиллом в руках и переворачиваюсь, оказавшись сверху. Уилл щурится, улыбается однобоко, но тепло, проводит руками по моему телу. Оно не такое, каким он его видел в последний раз. Тогда он любил мальчишку. Теперь его любил мужчина. Уилл запускает пальцы в волосы у меня на груди, потягивает, изгибается так, чтобы потереться кончиком носа, щекой. Ему нравится и от этого осознания мой член болезненно дергается, роняя пару капель смазки на бедро Уилла. Руки Уилла изучающе двигаются дальше, вниз по животу, поглаживают несколько почти незаметных шрамов, которых раньше не было, и которые довольно сложно разглядеть сейчас. Но Уилл чувствует их и, кажется, жалеет меня. Расстраивается от того, что когда-то я испытал боль. Его пальцы обхватывают мой член и я легонько толкаюсь ему в руку, не удовольствия ради, а чтобы показать. Уилл сейчас исследователь, изучающий земли, в которых бывал когда-то давно, но которые со временем изменились почти до неузнаваемости. Он удивленно, но с удовольствием выдыхает мне в ключицу, ощущая мою тяжесть, объем и силу. Теперь настала моя очередь исследовать. Со скурпулезностью нейрохирурга я целую, трогаю, кусаю каждый миллиметр его тела. Особое внимание уделяю шее, которая так и осталась его самой чувствительной зоной. Когда мой язык дразнит его соски, Уилл кричит, извиваясь, и этот крик — лучшая музыка, когда-либо мною услышанная. Ни одна из работ Боттичелли, Рафаэля и Микеланджело не может встать в один ряд с Уиллом, выгибающимся острой дугой под моими губами на его члене. Я ласкаю языком головку, проскальзываю в щель, чтобы вылизать выступающую смазку, и Уилл снова оглушительно кричит — симфония для моих ушей. Он совершенство. Он все, о чем я когда либо мечтал. Уилл запускает пальцы в мои волосы, когда я раздвигаю его ноги шире, чтобы добраться до уязвимого местечка между ягодиц. В нем нет ни капли стыда и смущения, он раскрыт, уязвим и настолько доверчив в этот миг, что я готов кончить от одной этой мысли. Он доверяет мне. Он хочет меня. Он мой. И я ласкаю его так, чтобы его хрупкое доверие оправдалось. Кружу языком вокруг и вылизываю мускусный аромат, поднимаюсь выше к поджимающейся в удовольствии мошонке и посасываю нежную кожу, спускаюсь вновь и толкаюсь языком вглубь. Теперь я знаю какой Уилл Грэм на вкус изнутри. — Ганнибал, — зовет судорожно Уилл, и я тут же поднимаюсь к нему, обеспокоенно заглядываю в мутные от удовольствия глаза. Когда зовет Уилл Грэм мои желания и потребности отходят на второй план. — Я хочу тебя, ты нужен мне, — его голос срывается и я целую его, чтобы успокоить, — пожалуйста. — Все, что ты захочешь, — отвечаю я и ныряю между его коленей. Я облизываю собственные пальцы, у нас нет ни смазки, ни презервативов — я не был настолько самонадеян, выходя утром из собственных апартаментов — но я буду осторожен, чтобы не причинить вред и боль. Больше той, что Уилл захочет испытать сам. Я растягиваю его круговыми движениями, Уилл мечется по простыням, закидывает ноги мне на плечи, цепляется в мои волосы и сам насаживается сильнее. С вторым пальцем я нахожу простату и, похоже, рискую потерять слух — настолько отчаянно громкий мой Уилл. На третьем пальце он воет, в его бессвязных криках мне удается разобрать, что Ему нужен Я. На глаза набегают непрошенные слезы. Лицо Уилла влажное от слюны и слез, я целую его долго, бесконечно долго, пока проскальзываю членом между его ягодиц и, наконец, вхожу. Сразу полностью, потому что об этом просит Уилл. И я снова не могу отказать ему. Он настолько узкий и тугой, что в глазах темнеет и реальность кончается для меня. Есть только я и Уилл вокруг меня. Лучшее в моей жизни, а я в нем. — Двигайся, — шипит Уилл, судорожно цепляясь за мою спину, оставляя на ней красные росчерки своих ногтей. — Прошу, двигайся. И я толкаюсь. Неспешно, плавно, выходя до самой головки и вбиваясь обратно до основания. Уилл напоминает наркомана под дозой — у него зрачки во всю радужку, несвязная речь и влажное от пота дрожащее тело. У него белоснежные зубы, которыми он вцепляется в мое плечо, когда я снова задеваю простату. — Я так хотел быть твоим первым, — стонет Уилл мне в губы, признаваясь. Его предэякулят размазывается между нашими животами, крошечный номер наполнен запахом Уилла. Я отстраненно думаю, что не хочу идти в душ, чтобы сохранить его аромат на собственном теле как можно дольше. — Ты будешь моим последним, — клянусь я, вылизывая его язык. Уилл стонет и закидывает ноги на мою поясницу, движется в такт моим толчкам, ласкает губами мою шею, лицо, плечи. И первым срывается в пропасть удовольствия. Он сжимается, пульсирует и это заставляет меня последовать за ним в пучину наслаждения. Кажется, мы оба только что упали с обрыва.

***

Уилл лежит, закинув на меня бедро. Я ощущаю его смазку и семя на своем животе, а мою сперму на своем бедре, в том месте, где Уилл прижимается ко мне. Его пальцы заторможено перебирают волосы на моей груди, а язык мелко слизывает соленый пот с моей шеи. Я же просто держу его в объятиях. Не готовый отпускать Его больше никогда в жизни. Даже если он снова решит причинить мне добро и уйти самостоятельно. — Я очень скучал по тебе, — шепчет Он. — Я очень скучал по тебе, — отзываюсь я, повторяя наш давний диалог, который мог бы забыть кто угодно, кроме меня. Уилл бормочет что-то о белых медведях. Рассказывает, что они путешествуют на дрейфующих льдинах, преодолевая огромные расстояния. А потом приподнимается на локте и заглядывает мне в лицо: — Почему ты согласился помочь ФБР в этом расследовании? Я провожу кончиками пальцев по его щеке и он трется о мою ладонь, словно кошка. — Джек Кроуфорд назвал твое имя. И я понял, что не могу не попытаться, — отвечаю я честно. Уилл приподнимает брови и я не могу удержаться, чтобы не поцеловать его снова. Я отстраняюсь и пытаюсь облечь переполняющие чувства в какую-то разумную мысль. Кажется, что слов просто недостаточно ни в одном языке мира, чтобы объяснить, раскрыть, признаться насколько глубоко я утонул в нем. На ум приходит только письмо, которое написал Мишель де Монтень своему возлюбленному другу Этьену де ла Боэси. Он потерял его слишком рано, слишком трагично, но они навсегда вошли в историю примером величайшей преданности. Я смотрю в бирюзовые ясные глаза Уилла и всей полнотой жизни ощущаю, как сильно люблю Его. И как сильно Уилл любит меня, вопреки всему. — Потому что это был Ты. Потому что это был Я.