Между строк

Ночь обволакивала школу тишиной, лишь изредка нарушаемой завыванием ветра за окнами. Вылазки учеников после отбоя обычно строго наказывались, а блуждания профессоров не одобрялись руководством школы и вызывало вопросы. Комендантский час существовал для всех. Уилл, крадучись, пробирался по темным коридорам, стараясь не издать ни звука, хоть в пустых коридорах и некому было услышать его, обнаружить присутствие. Сердце бешено колотилось в груди, а ладони вспотели от нервного напряжения. Он направлялся в кабинет директора. Мысли о Ганнибале не давали ему покоя с того момента, как он сбежал из его спальни. Его спокойствие, его расчетливость, его… двусмысленность. Все это кричало о том, что он что-то скрывает. Уилл должен был узнать больше, даже если для этого придется нарушить установленные порядки. Он добрался до приемной секретаря без происшествий, никем не замеченный. Здесь, как и в коридорах, все было погружено в непроглядную тьму. Уилл достал из кармана телефон и осторожно осветил помещение. Ему нужен был ключ от кабинета директора, но он даже не представлял, где, черт возьми, его искать. Уилл, присев на корточки, принялся рыться в ящиках рабочего стола секретаря, стараясь не шуметь. Долгие минуты, словно издеваясь, тянулись, как мучительные часы, и надежда, с каждой секундой, медленно таяла. Бумаги, бумаги, бумаги, сплошные бумаги вокруг, совершенно бесполезные для него, и ничего похожего на ключ. Уилл, совсем отчаявшись, выпрямился, как вдруг его взгляд наткнулся на аккуратный органайзер для ручек на письменном столе, там что-то блеснуло в холодном свете его телефона. Заставляя себя не обнадеживаться раньше времени Уилл настолько тихо, как мог, вывалил все ручки из подставки на стол и, о чудо! Увидел среди груды канцелярских принадлежностей небольшой ключ, явно запасной. Надпись на маленькой, пожелтевшей от времени, бирке гласила: «кабинет директора». Не помня себя от облегчения, Уилл вздохнул, приказывая сердцу перестать так отчаянно биться, и осторожно вставил ключ в замочную скважину. Замок почти беззвучно щелкнул, и тяжелая дверь, с легким скрипом, медленно приоткрылась, впуская Уилла в запретное пространство. Он, крадучись, переступил порог и, наконец, смог проникнуть в кабинет директора. Здесь, к его удивлению, было немного светлее, чем в мрачной приемной — тусклый лунный свет, пробиваясь сквозь ветви деревьев у самого окна, призрачно освещал дорогую, добротную мебель и паркетный пол, рисуя причудливые, уродливые тени на стенах. Уилл, решив не рисковать, поспешно спрятал телефон в карман Личные дела всех учеников, как он и предполагал, хранились в педантичном, безукоризненном порядке в огромном стеллаже, расположенном прямо за массивным директорским столом. Уилл открыл шкаф и принялся искать нужную ему папку, довольно быстро он нашел интересующую его фамилию «Лектер». Устроившись за огромным столом директора Пембрука, Уилл открыл папку и принялся читать биографию Ганнибала, которую удалось собрать за все годы его учебы, в надежде, что это поможет пролить немного света на прошлое Ганнибала. Он хотел узнать о его отношениях с другими студентами в этой и прошлой школе, найти какие-то заметки, указывающие на то, что Ганнибал хоть раз был пойман на лжи или когда-либо конфликтовал с кем-то из учеников. Уилл, стараясь не пропустить ни единой детали, жадно читал и, с каждым новым словом, все больше и больше не верил своим глазам — невероятно, но Ганнибал, судя по всему, действительно был… идеальным студентом, безупречным учеником, не имеющим ни единого изъяна. Никаких… Абсолютно никаких замечаний в его личном деле, никаких предостережений, никаких гневных записок от старых, опытных преподавателей, которые могли бы хоть как-то уличить Ганнибала в каком-либо неподобающем поведении, в обмане, в нарушении дисциплины, в какой-либо провинности. Все… Все, как один, описывали его, как чрезвычайно перспективного, исполнительного молодого человека, с исключительными способностями, с блестящими знаниями и с многообещающим, безоблачным будущим. Уилл устало выдохнул, он был рад узнать, что Ганнибал действительно был таким, каким казался ему все это время. Облегчение затопило его теплой волной, Уилл откинулся в кресле и принялся бездумно листать личное дело Ганнибала, уже не читая. В какой-то момент он обнаружил, что при первом нервном прочтении умудрился пропустить целый блок страниц, скрепленных канцелярской скрепкой. Уилл снова сел ровнее и прищурился, вчитываясь в мелкий текст. Уилл похолодел, волна только что накатившего облегчения в одно мгновение сменилась паническим ужасом. Короткий и сухой отчет школьного психолога из прошлого элитного пансиона бесстрастно сообщал, что Ганнибал, оказывается, был направлен на обязательную консультацию сразу после трагической смерти его соседа по комнате, некоего Джоэла Энграма, которого, при ужасных обстоятельствах, нашли повешенным в их общей, закрытой спальне. Помимо этого было отмечено, что Ганнибал, несомненно, проявлял «явные признаки глубокой печали и подавленности», но не выказывал, совершенно не выказывал никаких, даже малейших признаков вины или какой-либо, пусть даже косвенной, причастности к произошедшей трагедии, что так же подтвердила полиция, расследующая это дело. Психолог, со своей стороны, рекомендовал длительную терапию, чтобы помочь Ганнибалу, всеми силами, справиться с полученной тяжелой психологической травмой. Дрожащими пальцами Уилл перелистнул страницу. Дальше следовало письмо от опекунов Ганнибала, где они, выражая свою глубокую обеспокоенность по поводу его тяжелого психического состояния, вежливо просили директора школы о немедленном переводе их подопечного в другое, не менее престижное учебное заведение. Они, совершенно искренне, считали, что срочная смена обстановки пойдет ему, непременно, пойдет на пользу, поможет развеяться, забыть о трагедии. Но самым жутким был небольшой, но весьма подробный отчет местной полиции, приложенный к делу. В нем, в мельчайших деталях, бесстрастно описывалось, как и при каких обстоятельствах было найдено бездыханное тело несчастного Джоэла Энграма. Он, оказывается, был повешен на своем собственном, старом ремне, прочно привязанном к высокой деревянной балке потолка. В комнате, к удивлению полиции, царил идеальный, почти маниакальный порядок, не было ни малейших признаков ожесточенной борьбы или какого-либо насилия. На письменном столе, аккуратно, словно напоказ, была найдена предсмертная записка, где бедный Джоэл, в отчаянии, писал о своей ужасной депрессии и полном нежелании больше жить, продолжать эту бессмысленную, мучительную борьбу. Уилл, чувствуя, как его тело пробивает озноб, прочитал приложенную, к этому страшному делу, копию записки несколько раз, стараясь, во что бы то ни стало, уловить хоть что-то необычное, хоть малейший намек, что-то, несомненно, указывающее на то, что это, на самом деле, не было добровольным самоубийством, что Джоэлу, возможно, помогли уйти из жизни. Но… Она казалась абсолютно подлинной и не вызывала ни малейшего подозрения. Записка написанная дрожащим почерком, полная отчаяния и безысходности. Точно… Точно такая же, как у несчастного Мэттью Брауна. В отчете, словно пытаясь оправдать свою халатность, также говорилось о том, что, по результатам опросов преподавателей и других студентов школы, у Джоэла, к сожалению, не было близких друзей, он, судя по всему, был довольно замкнутым, нелюдимым человеком, предпочитающим одиночество шумным компаниям. У него, как казалось со стороны, не было видимых причин для самоубийства, для такого ужасного поступка, но его тяжелое психическое состояние, в последнее время, заметно ухудшилось, как, в один голос, сообщали внимательные преподаватели. Полиция, проведя тщательное расследование не нашла никаких улик, и, в итоге, пришла к неутешительному выводу, что это, несомненно, было добровольное самоубийство, и, спустя некоторое время, по причине отсутствия подозреваемых и виновных, дело было закрыто. Уилл, отложив страшный отчет в сторону и обессиленно закрыв глаза, мысленно качнул маятник, как делал каждый раз, воссоздавая в воображении происходящее: молодой, полный сил Ганнибал — лучший ученик, игрок в сборной по лакроссу, идеальный студент — и несчастный, страдающий от депрессии Джоэл, вынужденные жить в одной комнате, делить кров. Джоэл, страдающий от невыносимой депрессии и, возможно, от одиночества, и Ганнибал, тщательно наблюдающий за ним, с видом ученого, непроницаемый и холодный. И наконец, однажды ночью, Джоэл, не выдержав мучений, в отчаянии, решил покончить с ненавистной жизнью, приняв страшное решение: он, тихо, без шума, покончил с собой, повесившись на своем ремне, оставив Ганнибала совершенно одного в мрачной, пустой комнате, наедине со своими чудовищными мыслями. Уилл, тяжело дыша, вновь открыл глаза и, словно зачарованный, посмотрел на фотографию Ганнибала, прикрепленную к его личному делу. На изображении Ганнибал, как всегда невозмутимый, смотрел на него с легкой улыбкой. Мир вокруг поплыл. Уилл схватился за край стола, чтобы не упасть. Он чувствовал, как холодный липкий ужас сковывает его тело. В воспаленном мозгу Уилла, словно кадры старой, истрепанной кинопленки, мелькали обрывки ужасных воспоминаний, склеенные в хаотичном, пугающем порядке. Мэттью… Его бездыханное тело, распростертое на земле в школьном саду. Его глаза, закрытые навсегда. Его скомканная предсмертная записка, написанная дрожащим почерком. Джоэл… Его старая фотография в личном деле Ганнибала. Молодой, улыбающийся, полный надежд и жизни. А потом — жуткий отчет полиции, с сухими, бесстрастными строками, подробно описывающими его худое тело, безжизненно висящее в петле. Две страшные смерти. Две оборванные молодые жизни, трагически закончившиеся рядом с Ганнибалом, в непосредственной близости к нему. Сначала это, безусловно, казалось нелепой, трагической случайностью, ужасным стечением обстоятельств, нелепой игрой судьбы. Но… Но теперь… Теперь Уилл, совершенно отчетливо, видел эту зловещую связь, эту страшную закономерность, объединяющую эти два ужасных события. Ганнибал был не просто несчастным свидетелем этих трагических смертей. Он был их причиной. В сознании Уилла вспыхнул образ: Ганнибал, словно огромный, жуткий паук, хладнокровно плетущий свою тонкую, но прочную паутину, умело заманивающий в нее свои беззащитные жертвы, играющий с ними, мучающий их, наслаждаясь их страданиями, и, в конце концов… хладнокровно лишающий их жизни. Уилл вспомнил слова Ганнибала: «Ни один смертный не способен хранить секрет…» Секреты… Неужели он, Уилл, тоже был частью этой игры? Неужели Ганнибал убил Мэттью, чтобы сохранить их тайну? Эта мысль пронзила Уилла, словно удар ножа. Он почувствовал себя грязным и оскверненным. Он, оказывается, был соучастником этого чудовищного злодеяния, в какой-то мере, нес ответственность за гибель невинного человека. Он не смог предотвратить ужасную смерть Мэттью, не смог его спасти. Уилл отшатнулся от стола. Он чувствовал, что задыхается. Ему немедленно нужен свежий воздух, ему, как можно скорее, необходимо выбраться из этого кошмара, бежать без оглядки. Трясущимися, непослушными руками, он, с трудом, затолкал папку на ее законное место на полке и выбежал из кабинета. Долго не попадая ключом в замочную скважину и коря себя за неуклюжесть, стараясь при этом действовать как можно тише, с огромным облегчением, заперев, наконец, дверь, он торопливо вернул проклятый ключ на свое место, в изящный органайзер для ручек на столе секретаря. И, не тратя больше ни секунды, словно преследуемый призраками, выбежал из приемной. Уилл, не разбирая дороги, помчался по темному, гулкому коридору, спотыкаясь на каждом шагу, боясь оглянуться, опасаясь, что призраки вот-вот настигнут его. Он выбежал из здания школы и остановился, пытаясь отдышаться. В лунном свете здание выглядело по-настоящему мрачно. Вокруг стояла абсолютная тишина. Полная луна безмятежно сияла в черном небе, щедро осыпая землю своим серебристым светом, голые ветки деревьев цеплялись за темное небо, создавая причудливые тени. Все вокруг казалось таким нормальным, таким мирным, безмятежным, словно ничего не произошло. Но Уилл знал, что мир изменился навсегда. Он, невольно, увидел то, что было тщательно спрятано от глаз других людей, заглянул в бездонную пропасть, увидел тьму, скрывающуюся в самом сердце Ганнибала, и теперь не мог перестать думать об этом, не мог забыть увиденное. Ему, как никогда в жизни, хотелось ошибиться, выдать желаемое за действительное. Боже… Он, сейчас, отдал бы все на свете, чтобы оказаться неправым, чтобы все эти ужасные подозрения оказались лишь плодом его больного воображения. На холодном, пронизывающем ночном ветру Уилл очень быстро продрог до костей, чувствуя, как зубы начинают предательски стучать. Холод щипал лицо и шею, земерзшие пальцы дрожали. Ему нестерпимо хотелось увидеть Ганнибала. Поговорить с ним по душам, расспросить его обо всем, убедиться в том, что он, Уилл, зря накрутил себя, что его подозрения совершенно беспочвенны. Ему хотелось, всем сердцем хотелось прижать его к себе, почувствовать его тепло, и, выплакав все слезы, признаться, что он, Уилл, пусть ненадолго, пусть лишь на мгновение, но, все же, засомневался в нем, в его честности, в его преданности. Ганнибал бы его простил. Уилл остро, почти физически, ощущал, как он, до безумия, скучает по нему. Поддавшись этому иррациональному отчаянному чувству тоски Уилл решился. Ноги сами несли его, Уилл не разбирал дороги пока второй раз за последние сутки не оказался в студенческом крыле. Он задержался на пороге, собирая остатки мужества, и толкнул дверь. Та оказалась не заперта и Уилл зашел в темную спальню. Ганнибал не спал. Сквозь неплотно задернутые шторы в комнату проникали полоски лунного света, выхватывая из темноты очертания мебели и силуэт Ганнибала, сидящего у окна. Он, казалось, смотрел куда-то вдаль, за пределы реального мира, и его красивый гордый профиль был четко очерчен на фоне начавшего светлеть в первых признаках рассвета неба. В руках он небрежно держал раскрытую книгу, но, судя по всему, не читал ее. — Уилл? — голос Ганнибала прозвучал спокойно, словно все это время он ожидал его возвращения. Уилл вздрогнул. Он не услышал и не увидел, как Ганнибал повернулся к нему, а значит, тот просто почувствовал его присутствие, узнав по запаху. Или просто надеясь на то, что это он. — Ты… Ты все это время не спал? — спросил Уилл, стараясь, чтобы его голос не дрожал. — Нет, Уилл, — спокойно, почти ласково, ответил Ганнибал, по-прежнему не поворачиваясь, продолжая всматриваться в ночную даль, словно там, в темноте, он искал ответы на мучившие его вопросы. — Не спится, что-то совсем не спится. Уилл, словно зачарованный, сделал несколько шагов вперед, поглощенный тенями. Он не мог видеть выражения лица Ганнибала, но всем своим существом чувствовал его присутствие, его спокойствие, его… силу. — Я… я тоже не смог уснуть, — признался Уилл. — Я… я думал о сегодняшнем. — И что ты думаешь? — Ганнибал наконец повернулся к нему, и лунный свет осветил его лицо. Его темные бездонные глаза мерцали, как у кошки. Уилл почувствовал, как его сердце забилось чаще. Ему, во что бы то ни стало, хотелось сказать, что все в порядке, что все хорошо, что он, к своему стыду, напрасно подозревал Ганнибала, что он, несомненно, ошибся. Но правда его открытия была слишком тяжелой, слишком сложной. — Я не знаю, что думать. У меня есть некоторые сомнения насчет всего произошедшего… Ганнибал тонко, устало улыбнулся. Улыбкой, которая не коснулась его глаз. — Сомнения — это нормально, Уилл. Это признак интеллекта. Уилл сделал еще шаг вперед. — Я… — он запнулся и тяжело сглотнул. — Я изучил твое личное дело, Ганнибал. — Чего ты хотел, Уилл? — Ганнибал перебил его. — Я хотел убедиться, что ошибся в выводах. Ганнибал поднялся на ноги, привычно легкий и грациозный. Он шагнул навстречу Уиллу и тени заскользили по его лицу вперемешку с лунным светом. Ганнибал остановился на расстоянии одного касания, не двигаясь. Только Ганнибал умел застывать так неподвижно мраморной статуей. Тени причудливо изогнулись и он показался Уиллу не юношей, а умудренным прожитыми годами взрослым мужчиной, старше самого Уилла и пережившим гораздо больше испытаний. Лунный свет осеребрил его волосы. Ганнибал был прекрасен. — Что ты будешь делать, если не ошибся, Уилл? — тихо спросил он. Вопрос повис в воздухе, тяжелый и угрожающий. Уилл не знал, что ответить. Он чувствовал, как его ноги приросли к полу, а в груди нарастает тупая, ноющая боль. Ганнибал был опасен. — Я… я не знаю, — прошептал Уилл, отводя взгляд. Ему было стыдно. Стыдно за свои подозрения, за то, что покопался в чужом прошлом. За то, что он не верил Ганнибалу, но все равно любил. Ганнибал слегка наклонил голову, его глаза, похожие на две темные бездны, втягивали в себя Уилла, парализуя. Abyssus abyssum invocat. Уилл почувствовал, как его сердце забилось с бешеной скоростью. Частичка его хотел оттолкнуть Ганнибала, отступить назад, вырваться из его власти. Но он не мог пошевелиться. Он был словно загипнотизирован. Потому что большая часть нестерпимо, до боли в костях желала остаться. Ганнибал усмехнулся. Его дыхание холодным дуновением коснулось лица Уилла. — Ты лжешь, Уилл. Ты прекрасно знаешь, что будешь делать. Он наклонился ближе, и Уилл почувствовал его запах: тонкий аромат сандала и чего-то неуловимо хищного, звериного. Запах, который Уилл так же любил. — Ты предашь меня, Уилл, — прошептал Ганнибал. — Ты пойдешь к директору, сдашь меня полиции. Ты попытаешься доказать мою вину. Уилл закрыл глаза, не в силах выдержать его взгляд. — Но ты знаешь, что это не так просто, — продолжил Ганнибал легко. — У тебя нет доказательств. У тебя есть только твои подозрения. И твои… — он широко обвел Уилла в круг, словно в мишень, — чувства. Он отстранился и посмотрел на Уилла с легкой жалостью. — Ты ведь знаешь, что если пойдешь против меня, Уилл, то рискуешь потерять все, что тебе дорого. Ты рискуешь потерять свою репутацию, работу. Свою свободу. Он протянул руку и взял холодную руку Уилла в свою. Его хватка была сильной, но не причиняла боли, а пальцы на коже обжигали. — А я очень не хочу, чтобы с тобой что-то случилось, Уилл, — прошептал Ганнибал. Уилл открыл глаза и посмотрел на Ганнибала. Он видел в его глазах нежность, заботу и что-то еще. Темное и опасное, как весь Ганнибал. Все слова, которые он хотел сказать, застряли в горле, превратившись в невыносимый ком. Уилл больше не мог говорить. Уилл больше не мог думать. Пальцы на его руке продолжали жечь, оставляя отметины до конца его дней. А может быть, даже дольше. Единственное, что он знал — это то, что он будет невыносимо, бесконечно скучать по Ганнибалу, как сегодня, когда эта тоска по нему заставила прийти его сюда. И, кажется, ненавидеть. И тогда, повинуясь внезапному импульсу, Уилл сделал то, чего не ожидал сам от себя. Он шагнул вперед и впился в губы Ганнибала. Это был отчаянный, почти болезненный поцелуй, полный страха, тоски и… любви. Уилл вложил в него всю свою боль, все свои сомнения, всю свою безнадежность. Он хотел, чтобы Ганнибал почувствовал все, что он ощущает, все, что раздирает его изнутри, не дает нормально дышать. Ганнибал ответил не сразу, точно раздумывая, как поступить в сложившейся ситуации, будто оценивая последствия. Уилл ощутил секундную заминку, словно Ганнибал был удивлен его действиями. Уилл был удивлен сам не меньше. Но потом, словно приняв решение, он притянул Уилла за талию и ответил на поцелуй со всей страстью, на которую был способен. Теперь уже Ганнибал доминировал в поцелуе, перехватив инициативу. Его губы были требовательными и властными, его язык бесцеремонно проникал в рот Уилла, жадно исследуя каждый уголок. Уилл отпустил все свои мысли и страхи, позволяя им бесследно раствориться в ночной тьме. Он полностью отдался этому моменту, отдался в руки Ганнибала. Уилл запустил пальцы в волосы на затылке Ганнибала и ощутимо потянул, на что Ганнибал зашипел ему в губы. Ответом послужил укус, который окрасил поцелуй кровью Уилла. Ганнибал тут же слизал ее языком и застонал, словно наслаждаясь вкусом. Уилл ощутил, как по его телу разливается жар, а разум затуманивается. Он не знал, где заканчивается боль и начинается наслаждение. Ганнибал отстранился от обессиленного Уилла, тяжело дыша, задыхаясь от переизбытка чувств. Его глаза сверкали, губы влажно блестели от крови и слюны. Уилла мелко трясло. — Ты опасен для меня, Уилл, — хрипло прошептал Ганнибал. Уилл, не в силах оторвать взгляд от Ганнибала, лишь кивнул. Ганнибал снова прижался к нему, целуя в шею, затем оттянул ворот свитера на Уилле и опустился ниже, к ключице. Уилл вздрогнул, ощущая горячее дыхание Ганнибала на своей коже, и застонал, когда губы прижались к ложбинке, где неистово, загнано бился пульс. Свитер мешал, и Уилл стянул его, отбросив куда-то в сторону кровати Ганнибала. Кажется, он промахнулся, но это было неважно, потому что горячие руки Ганнибала уже обвились вокруг его обнаженной спины, настойчиво оглаживая, лаская. Уилл ощущал, как его мир трещит, разваливаясь, так же отчетливо, как чувствовал тепло тела Ганнибала и сталь его перекатывающихся под кожей мышц. Он сам избавил Ганнибала от рубашки, пропустив большую часть пуговиц. Раскол углубился, когда он с облегченным стоном прижался к обнаженному по пояс Ганнибалу, словно он был кислородом, а Уилл так долго и так мучительно тонул. Ладони запоминали впалый подтянутый живот, бархат кожи на нежной без волос груди, плавный изгиб поясницы. Ему было жизненно необходимо запечатлеть каждое мгновение, выстроить собственный Дворец Памяти, в котором он смог бы навсегда запереть монстра. Мелкая паутина трещин побежала во все стороны, когда Уилл впился укусом в плечо Ганнибала. Ему хотелось разорвать, укусить так сильно, чтобы почувствовать кровь, оставить собственную метку на всю жизнь. Ганнибал не вздрогнул и не отпрянул от боли, но застонал, словно испытал самое большое в жизни наслаждение. У Уилла дрогнули колени от этого звука, но Ганнибал удержал его на ногах, вжимая в собственное тело. Уилл знал, что принял решение еще до того, как зашел в спальню Ганнибала, но от этого было не легче. Он словно собирался нанести самому себе непоправимый вред, отрезать руку или вырвать почку. Землетрясение усилилось и в расщелину посыпались самые большие валуны, когда кровь Ганнибала брызнула горячими каплями — Уилл все-таки прокусил нежную кожу. Он слизал ее широким движением языка и отстранился, бездумно разглядывая отпечаток собственных зубов на плече Ганнибала. Это было прекрасно. Уилл ласково поцеловал укус, чувствуя, что удерживается в собственном сознании только благодаря вкусу меди и соли на языке, чужие пальцы благодарно вплелись в его волосы. Мир раскололся окончательно и один кусочек реальности Уилла навсегда остался в руках у Ганнибала, когда Уилл вернулся к его губам и прошептал, обдавая дыханием: — Беги. Ганнибал прикрыл глаза и замер каменным изваянием. Уилл оставил невесомый поцелуй на его губах и выскользнул из рук Ганнибала. Он нагнулся, поднимая свитер с пола, а когда выпрямился, Ганнибал стоял все так же — неподвижный и прекрасно опасный в лунном свете. — Ты снова оставляешь меня, — проговорил Ганнибал хрипло. В его словах не было ни осуждения, ни боли, ни упрека. Холодная констатация факта. — Я даю тебе фору, — поправил Уилл мягко. — Я не буду тебя искать, не буду преследовать, не сдам полиции. Но ты должен исчезнуть. Ганнибал открыл глаза. Они были темными, непроницаемыми, как бездна. — Ты думаешь, это остановит меня? — тихо спросил Ганнибал. Уилл покачал головой. — Я знаю, что нет, — ответил Уилл. — Но это все, что я могу сделать. Ганнибал кивнул. Он все еще стоял неподвижно — концентрация силы, разрезающая волны тьмы. В этот миг Уилл знал, что не только он отпускает Ганнибала, но и Ганнибал отпускает его. Дает ему шанс выжить. Уилл отвернулся, натягивая на ходу свитер, и уже коснулся дверной ручки, когда Ганнибал окликнул его: — Никто не может досконально знать человека, не будучи разве что в него влюбленным. Ты все еще любишь меня, Уилл. И снова это не было призывом, мольбой или манипуляцией. Снова лишь жестким фактом, который они оба прекрасно знали. — У каждого свои недостатки, Ганнибал, — наконец вздохнул Уилл и навсегда вышел из его комнаты.

***

На следующее утро Ганнибал Лектер уехал вместе с остальными студентами на школьном автобусе в Лондон. Уилл Грэм попрощаться не вышел и не наблюдал из окна холла за отъезжающими учениками. В следующем учебном семестре Ганнибал Лектер не вернулся в школу.