Перед рассветом

Земля была холодной, трава — мокрой, а небо серело. Он не чувствовал ничего ниже груди, да и там кости всё больше трещали с каждым вдохом. Казалось, вся земная тяжь навалилась сверху и размозжила тело, а хотелось вырваться, вскочить, взмыть на коне и вперёд — бить-рубить головы и чёрные пики. Что он делал на земле, в самом деле? Гул и рёв давили, окружали, нельзя было оставаться на месте, его ждали, его звали, и он должен был, должен был встать. Руки не слушались. Ног будто не было. Под головой теплело, противно и скользко теплело, когда шея дёргалась в странном движении. Нужно было подозвать коня. Да, едва бы он закинул ногу в стремя, силы вернулись бы тут же, потому что держаться в седле для рохиррима было всё равно что дышать полной грудью в чистом поле, держаться в седле было единственно верной жизнью для его сердца. Только вот губы едва шевелились — он не мог ни свистнуть, ни крикнуть, только хриплый шёпот едва слышался среди звона металла — всё, что осталось от клича, звавшего тысячи мечей на смерть. Где был его конь? Задыхался, истекая кровью неподалёку? Пелена застелила взор. Глаза смертельно устали, и он закрыл их, не понимая, почему до сих пор он не встал на битву. Усталость никогда не была оправданием, она — удел трусов и лицемеров, а кто посмел бы назвать Теодена Роханского таковым, тот в честной схватке не остался бы цел на язык. Последняя попытка подняться. Взгляд устремился к небу, пепельно-пустому и лживому — оно лгало, скрывало истину, — большое несчастье, что ему никогда не доведётся увидеть вновь солнце и синие просторы чистоты. Рассекать небо на коне — должно быть, одно из редкостных удовольствий, и он хотел бы домчаться подобно ветру до обители предков. Мысль, что он умирает, пришла быстро и сразила мгновенно. Но думы не строились: долг, что-то было нужно, кто-то — важен, куда-то следовало… кому-то обещал… Он помнил, что у него был сын. И сын ждал его. Вот его лицо, казалось, было близко, сын склонился над ним, хватал за руку… Но ладони были маленькие, холодные и слишком нежно, осторожно касались его разбитой головы. Нет, это был не сын. Сквозь грязь по щеке катились слёзы, милая Эовин пыталась сдвинуть коня, но эта тяжесть была для неё неподъёмной, милая Эовин сжимала его пальцы, словно пыталась удержать крупицы жизни в нём, но он уже этого не чувствовал, милая Эовин осыпала его чело короткими поцелуями, чтобы выразить всю любовь, пока было время. Он почти не видел её — так было блёкло в глазах. Слов не хватило, чтобы утешить её вдоволь; кровь плеснула за губы, дыхания не стало, и он скончался. Земля была холодной, трава — мокрой, а небо синело.