Addiction

- Мама? Наверное, это его самое раннее детское воспоминание. Семилетний мальчик приоткрывает немного скрипучую дверь, заглядывая в небольшую комнату, окутанную полумраком. В лунном свете он видит свою мать, рухнувшую на колени - она сидела тихо-тихо, закрывая лицо руками. Тогда он не знал, почему рядом с ней лежал опрокинутый стул, и почему после этого дня она больше не носила свои узорчатые платья, прячась в водолазках и шарфах. Она всегда была к нему холодна, но тот день отпечатался в его памяти навсегда. Намгю до сих пор не знает, почему после этого она так и не пыталась покончить с собой снова. Ребёнок не мог быть аргументом, потому что он - причина. Сколько Намгю себя помнил, ему никогда не удавалось вызвать у неё хоть какие-то эмоции, кроме презрения - Намгю знает, нет, он уверен, что она ненавидела его. Он был ошибкой. Обузой. Грузом, от которого она не могла избавиться. Он не знал, как винить того, с кем не был знаком, но в то время объектом собственной, открытой ненависти стал отец, а не она. От неё же хотелось только объятий. Но она либо отталкивала, либо давала пощёчины, если сын был слишком настойчивым или капризным. Ему сказали, что отец бросил их из-за Намгю. Сын ему был не нужен, как не стал нужен и матери. Пьяная тётка, на которую его иногда оставляли, говорила с собутыльницей прямо так, не стесняясь тихого мальчика рядом. Что он нагульный ребёнок, что сестра её, мать, оказалась той ещё шлюхой. «А теперь и не нужна никому». Мужчины в их доме всё же появлялись. Но как и разговоры других о его матери, тогда он ничего не понимал, принимая это за что-то нормальное. Они приходили и уходили, и со временем мальчик перестал обращать на них внимания, если к нему не обращались. Но даже в этом случае Намгю не разговаривал,- мать не разрешала,- только молча смотрел, как они несли ему какую-то чушь и иногда просовывали в тихую от женщины конфеты, обдавая лицо пьяным ароматом. Ребёнок прятал их, но никогда не ел. Когда ему надо было идти в среднюю школу, они переехали. Сейчас ему кажется, что больше подходит слово «сбежали». От родственников, от плохой репутации, от воспоминаний - не его, а матери, которая теперь пропадала на работе, будто не замечая присутствия сына. Она выполняла обязанности, которые требовал от неё закон: кормила, одевала и изредка появляться в школе, чтобы администрация не забыла, что у не особо опрятного ребёнка был опекун. Денег у них почти не было, но другой жизни он и не знал, так что даже замечал этого, принимая всё, что давали. Пока на его “статус” не начали обращать внимания другие ученики. Тогда он окончательно убедился, какое занимает место в обществе. Это было дно. Двенадцатилетнему Намгю хотелось ощутить хоть что-то от своей матери, кроме её пустого взгляда. Чтобы это ни было. Просто чтобы лишний раз посмотрела на него. Но ей по-прежнему было всё равно. Вскоре поняв, что её холод также означает и совершенное безразличие к тому, как он учиться, оценки Намгю стали хуже. Стараться ему не было смысла, ни для своего заранее определённого будущего, ни для похвалы, которую он всё равно не получит. Но тогда хотелось, чтобы она хотя бы позлилась на него. Сказала бы, как важно его жизнь после учёбы, какой он идиот, чтоб за головы взялся - хоть что-то. Но этого не случилось, а к учёбе интерес так и не вернулся. Оставалось только глупо обнимать собственные плечи, одеяло, подушку - уже неважно, от чего получать тепло и в каких мечтах витать. Он помнил единственный раз, когда действительно предположил, что мать проявила к нему какой-то интерес. «Не стригись», грозно сказала она в один день. Тогда Намгю не понимал, почему. Думал, что ей, может, нравится так. И он и правда стал отращивать их. Старался ухаживать за чёрными, словно уголь, волосами, прилежно расчёсывал и укладывал их, насколько умел, надеясь вызвать у матери хотя бы тёплый взгляд. Даже если отрицал настоящую причину, считая, что ему просто тоже так нравится. Но его мечты распадаются, когда к ним приезжает бабушка. Такое явление было крайне редким, но если раньше Намгю это никак не касалось, то в этот раз она добралась и до него. Она делится своими мыслями неожиданно довольным тоном, наедине, гладя внука по голове - говорит, что теперь он стал больше походить на мать, чем на отца. Тогда всё встало на свои места. В последний год средней школы учителя были крайне “опечалены” его внезапному равнодушию к учёбе. Некоторые не стеснялись прилюдно отвешивать ему подзатыльники и наказывать, угрожая проблемами для его мамы. Утверждали, что он «мог бы, если б захотел». Но Намгю не хочет. Вообще ничего. И тогда начинает ненавидеть её так же, как и она его. «Ты должен понять свою мать», говорит ему классный руководитель, потому что больше Намгю поделиться не с кем. Ох, он её понимает. Понимает, что как бы она его ни презирала, бросить не могла - что же тогда о ней подумают? Что подумают родственники, которые даже после их переезда умудрялись плеваться ядом, пряча это за красивым словом «советы»? Старшая школа стала его новой ступенью ада. Ещё один переезд. Мать не объясняет, Намгю не спрашивает. Его нигде ничего не держит, так что ему, в общем-то, плевать. Сначала он думал, что ситуация стала лучше. Подростки становились старше, и Намгю решил, что им, как и ему, это прибавит интеллекта - так бы его наконец оставили в покое. И его действительно не замечали первый год, пока через какое-то время к нему не обратилась его одноклассница. По мнению Намгю, она была вполне красивая. Ухоженные длинные волосы, нескромный характер, уверенность в себе. Такую бы никогда не захотели загнобить. Она делала это сама. С теми, кто казался ей слабее, уродливее, бездарнее. И теперь он был свидетелем этого из первых рядов. Был ручной зверушкой, с которой она ходила под ручку,- приятно, кстати, - и изредка поддакивал, подливал масла в огонь, когда она и её друзья над кем-то издевались. Намгю было всё равно, кто это - главное, что не он. Теперь он уже и не помнил, когда за всю его жизнь из его рта вырывалось что-то кроме язвительности и оскорблений. Намгю думал, что Ёнми ему нравится. Но их “отношения” были похожи на то, как избитому протягивают руку, чтобы схватить и ударить посильнее, да точно в цель. Он слушал её насмешки постоянно, ничем не отличаясь от жертв её буллинга. Она не стеснялась делать это на публику, совершенно не думая о его чувствах. Нелестно высказываясь по поводу его очков, которые он стал надевать всё реже, «нелепой» одежде в повседневности - а ведь это даже были не свидания, вне школы они всегда ходили компаниями. По поводу черт лица, худобы, мешков под глазами. Их “друзья” считали это смешным, поддерживали её слова и трепали его по плечу - так, будто в этой ежедневной рутине из публичных оскорблений было действительно что-то забавное. Стыд и самоненависть пробирали изнутри, копились, заседая где-то в голове. Заставляли сомневаться в том, что он видит в отражении зеркала. Намгю неловко улыбался на всех их подколы, лишь бы не показаться слабым, уязвлённым их словами. Если он потеряет даже такую шаткую опору, то это будут не просто шутки. Примерно ещё год спустя для него раскрылась новая проблема, которую он боится признавать до сих пор. Сколько бы он это ни отрицал, ни тело, ни мозг не давали сомневаться в пугающей правде - девушки его не привлекали. Ему нравились парни. Нравились во всех смыслах: их сила, отсутствие ненужной эмпатии, резкие черты лица, проблемы с агрессией. Нет, не так. Ему нравился брат Ёнми. Ёнгу был такой же сволочью. Он учился в параллели, но нередко был рядом - так, на всякий случай. Сестру он любил едко, не говоря об этом, никогда не признавал и на публику делал вид, что просьбы с ничего выполнять не будет, но всё равно делал. Был горячий, как чёрт, дерзкий, будто никто его не мог остановить, хорошо сложенный и тупой, как невоспитанная псина - дай руку, и откусит по локоть. И неважно, было ли что-то в руке. Намгю отрицал это, как только мог. Его от себя тошнило, как тошнит и до сих пор. Его взгляды оставались незамеченными, и от этого было спокойнее. Не сказать, что он доверял Ёнми. Она была сукой, даже если он понял это не сразу, столкнувшись с ошибочной симпатией. Но он должен был предложить ей расстаться, пока до неё не дошло само - тогда бы проблем было ещё больше. И прежде, чем она начнёт закатывать истерику, Намгю осторожно намекает, почему они не могут быть вместе. По одному её взгляду в эту секунду он понял, что в своей жизни от так ещё никогда не ошибался. Это её не просто обидело. Дело было совсем не в том, что она к нему “что-то чувствовала” - нет, Намгю для неё ничего не значил. Но она была в ярости только от мысли, что ей предпочли парней даже такой мусор, как он. Обещала разрушить его жизнь, дала пощёчину, и, не удовлетворившись безэмоциональным лицом, оставила. И натравила на него своего брата. Признался он как раз перед летними каникулами. Следующий день должен был быть последним перед тем, как все уйдут на заслуженный отдых. Но из класса после всеобщего прощания ему выйти не дали - грубым движением затолкали обратно в помещение, заставляя испуганно поднять голову на троих окруживших его парней. Он знал, зачем они здесь. Но легче от этого не стало. Острая улыбка Ёнгу пробирала до самых костей, казалось, будто он только и ждал, когда же ему скажут «фас». И наконец ему дали эту возможность. Его друзья несильно сжимали плечи Намгю по обе стороны, будто у него был шанс сбежать. - Думаешь, можешь так просто бросать мою сестричку?- он выпускает смешок, отвлекает, и в тот же момент ударяет его под дых, заставляя Намгю болезненно согнуться, но его сразу же хватают за отросшие волосы, поднимая голову обратно,- Чёртов педик, решил поиграться с ней? Ёнгу с силой ударяет его по лицу, пока остальные только гогочут над ухом, удерживая Намгю на месте. Второй удар приходится по носу - он закусывает губу, чтобы не скулить слишком громко. Очки слетают, а кровь начинает капать на пол, стекая по подбородку. По ощущениям нос ему всё-таки сломали. Он отплёвывается, но сказать ничего не может, бессильно опуская голову. Больно, пиздец как больно - кроме “незначительных” унижений от учителей и матери его никогда не били, и сейчас он ощущает это в полной мере. Намгю не знает, сдерживается ли Ёнгу, но точно уверен, что жалости не будет - за каникулы все синяки с лица сойдут, и никто ничего не узнает. Никто. Ничего. Не узнает. Намгю поднимает тяжёлый взгляд на своего мучителя, когда его в очередной раз встряхивают. Они ничего не собираются рассказывать. Просто будут изводить его, шантажировать и наслаждаться страданиями, пока не надоест. Намгю отчётливо помнил, как озирались на него люди, пока он шёл домой в окровавленной рубашке, болящими от тяжёлых кроссовок рёбрами и разбитым носом. И как его мать стыдливо отвела взгляд, когда увидела его дома. О, ну конечно. Смотри внимательнее, сука. Ёнгу явно вошёл во вкус. После возвращения в школу, всё казалось абсолютно таким же, как раньше. Но лишь до момента, пока не заканчивались уроки. Никогда не угадаешь, когда тебе перекроют путь к отступлению - они действовали по настроению. Больше всего этим занимался любимый брат Ёнми. Вторая стычка была похожа на первую, в пятницу, перед выходными. Но на этот раз Намгю правда пытался сопротивляться в какой-то глупой надежде, что это поможет, но когда их трое - это заведомо глупая идея. Они старались бить так, чтобы побои можно было легко скрыть, чтобы никто не задавал вопросов. Его наглую попытку дать отпор встретили с ещё большей агрессией. Ёнгу швыряет его об стол, заставив сильно ударится и беспомощно скатиться на пол - дыхание будто перекрыли, в глазах на мгновение потемнело, и Намгю с трудом сделал вдох. - Ну что? Погавкаешь, может? Или на колени встанешь? Тебе же такое нравится, ёбаный обсос,- удар приходится ботинком в плечо, чтобы выпрямить его в их сторону, но Намгю даже не смотрит. Плотно сжав губы, он тяжело дышит через нос и не поднимает головы. Их это снова злит, и двое парней тянут его вперёд, чтобы насильно поставить на колени. Ёнгу опускаются к нему на корточках, наклоняет голову к его опущенной и строит свой наигранно-невинный взгляд, - Ты у меня прощение будешь мордой в пол вымаливать,- шепчет он с нажимом, растягивая губы в улыбке. Когда они наигрались, то с гадким “дружелюбием” отряхнули его пыльную одежду, снова оставив в классе одного. Блять.. Он с трудом скатывается на пол вдоль одной из парт, тихо поскуливая, дрожащими руками закрывая лицо. В рёбрах снова отдаётся позабытая пульсирующая боль. Намгю давится кровью, пока пытается сдержать всхлип. С губ срываются истеричные смешки, и он чувствует, как болит в груди - во всех смыслах, - Блять..- надломлено хрипит Намгю, растирая кровь по щеке. На этот раз он не смог сдержать слёзы, без конца льющиеся по щекам, смешиваясь с кровавыми разводами. Всхлипывая, задыхаясь, он пытался их остановить, растирая рукавами по лицу, но получалось только прерывисто глотать воздух. Он огрызался несмотря ни на что. Даже если его только снова били, швыряли и оскорбляли, он либо поливался ядом, получая новые синяки где-то под одеждой, либо молчал. Намгю не собирался сдаваться этим сукам. К боли можно привыкнуть, но он был не готов вылизывать чьи-то ноги ради спасения своей и без того мерзкий жизни. Попросту себе этого не простит. «Просто пойди и сдохни», шипит Ёнгу. «Хуй тебе», думает Намгю. Мать, безусловно, всё это видела. Как он из раза в раз пытался себя залатать на выходных, как перестал носить теперь сломанные очки, как воровал у неё сигареты, как не появлялся дома по несколько дней, шляясь хоть где-нибудь, но не дома. Идти ему было некуда, но, несмотря на всё, интровертом он не был. Заточение его убивало, он всегда хотел сбежать хоть куда-нибудь, а нахождение в доме, где он отчётливо ощущал странный аромат материнского парфюма, сводил с ума. Раньше он искал её внимания, но теперь просто хотел, чтобы она, наконец, закончила начатое. Или вместо себя убила ненавистного сына. Странности он стал замечать, когда Ёнгу всё чаще “навещал” его в одиночку. Он не всегда был так радикален. Иногда просто приходил под конец уроков, ждал, когда все разойдутся и кидал на парня многозначительный взгляд, намекая, чтобы тот не смел сбежать. У Намгю выбора не было. Тогда брат его бывшей,- которая настороженно смотрела на своего родственничка перед уходом,- мог просто недолго позаёбывать его. Да, наверное, так будет понятнее всего. Всё зависело от его настроения. Иногда это было что-то, если можно так выразиться, безобидное: садился прямо на его парту, спрашивал напряжённого, как струна, парня, а что же нового у него? Унизительно похлопывал по щеке, наслаждаясь своим превосходством. А как там сестричка Ёнми, хорошо учится? Сам то как, Гю? Иногда резко прикладывал его головой об стол, хватая за волосы. Это было больно. Его одного бы тоже хватило, чтобы сломать Намгю как ёбаную спичку. Намгю был слабым, мало ел, безуспешно боролся с бессонницей и был вынужден долго отлёживаться после полученных побоев, забывая о какой-либо активности. Но верные псы его мучителя всё равно любили присоединяться к этим играм. Ёнгу не мог допустить даже мысль о том, что он может показаться кому-то уязвимым, а потому любую попытку сопротивления пресекал очень болезненно. Он уж точно не жалел его, когда, приблизившись слишком сильно, Намгю плюнул собственной кровью прямо в лицо Ёнгу. Осознание, что же ему так навязчиво казалось странным, пришло к нему внезапно. Но так сладко, будто все его раны измазали мёдом и исцелились на какое-то мгновение. Вот оно что. - Как я раньше не догадался..- говорит Намгю охрипшим голосом, надрывно смеётся, когда замечает, как именно на него смотрят, пока он такой: беспомощный, улыбающийся, с испачканным в крови лицом, прижатый за горло к полированному полу. Тяжело дышащий и с растрёпанными по поверхности чёрными волосами. Сегодня “прелюдия” перешли какие-то границы. - Что ты несёшь, пидорас чёртов?- огрызается Ёнгу так неестественно, выбиваясь из своего наигранного образа. Его хватка ослабла, и он заметно занервничал,- Псих, блять, чё ты ржёшь? - Я знаю,- он медленно ухватывается за крепкие руки, сдавливающие горло. С удовольствием наблюдает, как красивые черты лица Ёнгу искажаются от смешанных чувств,- ты такой же урод, как и я. Он снова получает по лицу, и кабинет погружается в тишину на несколько долгих секунд, нарушаемую лишь хриплыми вдохами. Поворачивать голову обратно слишком самоубийственно. Одна из рук пропадает с его горла, и его лицо обдаёт тёплым дыханием, когда Намгю чувствует, как с уголка его разбитых губ слизывают свежую кровь, а тонкое запястье вжимают в пол. Он ненавидит себя, когда не сдерживает тихий полустон. Всё это было очень странно. Каждый раз. Может, он и не знал, как это, «правильно», но точно не так. Даже если закрыть глаза на омерзительный факт, что это происходит с парнем. Ёнгу был ёбаным садистом, в этом не было сомнений: ему нравилось смотреть, как Намгю страдает, выжимать из него предательские слезинки, наслаждаться видом его крови. «Я буду твоим личным кошмаром, Гю», шепчет в самое ухо, залезая куда-то в душу, под кожу и скалится в своей наглухо отбитой улыбке. Он приходил тогда, когда ему было скучно. Его дружки больше Намгю не трогали, чтобы их негласный лидер им ни сказал - может, просто сделал вид, что ему “надоело”, хотя раны никак не объяснить. На деле он просто ревностно оставил его только для себя, не подпуская к нему никого - даже свою сестру. Считал своей собственностью. Заталкивал в кабинку туалета, когда того хотел, или швырял об раковину, если Намгю «был чем-то недоволен», или потому что так захотелось. Намгю никогда особого сопротивления не оказывал, но и энтузиазмом не горел. И не знал, почему продолжал оставаться рядом. Это не то «тепло», к которому он раньше стремился - прекрасно это понимал, но ничего не делал. «Если кому-нибудь расскажешь, я убью тебя», говорил Ёнгу. Намгю давился смехом, раздражая парня ещё больше. Потому что знал, что если действительно расскажет, то сломает жалкий мирок Ёнгу, который тот так старался построить, до основания. И эта месть была бы невероятно сладка. С каждым днём в зеркало становилось смотреть всё труднее. Он стыдливо опускал голову, даже когда чистил зубы. Не видел в себе ничего, кроме грязи. Однажды Намгю не выдерживает, и саморучно обстригает свои волосы, чуть ли не вырывая собственные пряди. Он не хочет быть похожим на свою мать. Не хочет, чтобы за эти чёртовы волосы его таскали, как ёбаную шлюху. Он - не она. Мать в тот день долго задерживает на нём взгляд. Намгю отвечает ей тем же, не стесняясь и вкладывая в это всю свою молчаливую ненависть. Теперь то ты на меня смотришь, тварь? Кое-кто тоже был недоволен такой внезапной сменой образа. Издалека смотрел, прожигал взглядом, пока не представилась возможность выразить своё мнение на этот счёт. - Зачем отрезал? - Захотелось. - С каких пор ты можешь делать, что захочешь? Он ждал выпуска из старшей школы, как никто другой. Даже если не знал, что будет, как поведёт себя Ёнгу, и что сам Намгю после этого будет делать. Сбежит, как сбегала его мать? Именно так. Других вариантов не рассматривалось. Никаких драматичных поворотов не случилось. Всё было просто до безумия. Выпускной прошёл, как и должен был - до этого никто его не трогал, наверное, месяц. Церемония заканчивалась, и хотелось чуть ли не выть от жгучей обиды, будто не он мечтал, чтобы это всё поскорее закончилось. Чтобы он стал свободным от двух самых ненавистных ему людей. Его просто так забыли? Выбросили? Но вниманием он обделён всё-таки не остался. Грубая рука выловила его на выходе из зала, затащив обратно - людей там почти не осталось, и на них попросту никто и не посмотрел бы. Поднять глаза оказалось сложно. И без того понятно, кто это. Намгю не знает, что тогда Ёнгу увидел в его глазах, заставив сделать такой вывод. - Что, не хочешь прощаться, а? Чтоб я уходил?- мотнув головой в сторону парня, он хватает его за шею, притянув к себе и несильно сталкивая их лбами. Улыбался так беспечно, смотря в глаза, будто они друзья, прощающиеся на пару недель,- Не скучай. Но Намгю жутко захотелось проблеваться, когда он понял, что Ёнгу был прав. Больше он его никогда не видел. После так называемого “бегства” его жизнь лучше не стала. Он просто не знал, как ему жить после всего. Без цели, без мечты, без амбиций. Не понимая, почему и за что - он? Намгю чувствовал себя опустошённым. Поэтому провалился в грязь. Вязкую, мерзкую и постыдную. На улицы его занесло само собой. Он переехал в Сеул, чтобы убраться подальше от материнской квартиры, и устроился в простенький бар на улочке в Хондэ. Там он и познакомился с тем, что заставляло его сердце биться сильнее, голову приятно мутить и наконец почувствовать наслаждение. Это было лучше сигарет, лучше алкоголя, лучше тупых грёз. Поэтому чтобы он ни заработал, всё уходило в жалкие несколько часов кайфа. Со временем стало в норме засыпать и просыпаться непонятно где, чувствовать себя отвратительно, мерзко от своего же поведения, трахаться с кем попало и винить себя, ненавидеть, потому что это всё - ненормально. Хоть не заразился ничем. Но всё это лучше, чем не чувствовать ничего. В таких местах никого не волнует, кто ты, что ты из себя представляешь или кто тебя привлекает. Ты просто один из них. Даже если они предадут тебя в случае опасности, Намгю уже был к этому готов. Он будто искал новой боли. Своим временным партнёрам,- ни за что не повторяющимся,- никогда не позволял что-то, выходящее за рамки, если это не был кто-то опасно настойчивый. Кому-то приходилось приставать раскладной нож к горлу, чтобы не забывались - не смели путать с какой-то проституткой, которая будет терпеть их выкидоны. Потому что он никогда бы не признался, что начинал ловить кайф от всего, что делал с ним Ёнгу. Намгю знал, как делать мёртвую петлю. Знал, как нужно резать, чтоб наверняка. Знал, сколько, как и чем надо закинуться, чтобы не проснуться. Но как найти духу для этого - не знал. Однажды он встретил у бара, в котором работал, Джуну. Случайно - Намгю просто курил на улице в перерыве, а подвыпивший милый парень нёс какую-то чушь, пристав к официанту, спутав его со своим другом. Намгю он показался забавным, хоть и чересчур нежным для этого мира - даже проявил человечность, помогая найти ему своих друзей в заведении, когда тот наболтался и немного пришёл в себя. В следующую их встречу они обменялись контактами с инициативы Джуну, и больше этот парень ему покоя не давал. С его появлением жизнь свернула в другом направлении. Он предложил жить с ним и ребятами, его друзьями, в общаге, потому что у Намгю были нескончаемые проблемы с арендодателями - а там и прикроют, в случае чего, и цена маленькая. Но другой район был слишком далеко от его места работы, поэтому он уволился. Чему был бесконечно рад его начальник, который вот-вот собирался его уволить сам. Намгю был очень удивлён, когда его приняли в «Пентагон». Тогда похабная рожа нового начальника ему была безразлична, главное, чтобы платили хорошо. С момента, как он начал работать в клубе, неясно, стала ли всё лучше или хуже: там у него появился доступ к ещё бóльшему разнообразию наркотиков, и перепробовал он, кажется, всё, что только можно. Чаще всего его просто угощали - так, за “милое личико”, а он и принимал с благодарностью. Когда его повысили до бармена, он залез в долги, поэтому некоторая наркота стала проходить через его руки, что стало его дополнительным заработком. Но это было слишком опасно, и он завязал, как только смог - если бы попался, просидел бы за решёткой полжизни. Но зависимость продолжала его губить. Намгю плохо помнил время, когда он смог завязать. По большей части благодаря Джуну, который больше не мог смотреть на самоуничтожение друга, особенно после случая, как тот чуть не вылетел с работы из-за чёртового передоза. Тогда Намгю впервые испугался за свою жизнь, да так сильно, что согласился на помощь от друга. Он помнил только, как мучался, как его трясло и выворачивало наизнанку. Температура, головокружение и невыносимые страдания казались тогда совершенно того не стоящими. Предварительно взятый отпуск он провёл в постели, беспомощно позволяя Джуну ухаживать за ним все две недели. Тогда он узнаёт из письма, что его сука-мать наконец сдохла. Он надеялся, что она в аду, даже если не верил во всю эту чушь. А волосы у него снова отрастают. Когда-нибудь, наверное, он проснётся, и всё пройдёт. Когда-нибудь он проснётся, и все шрамы сойдут, вся метафорическая грязь смоется, и он сможет вдохнуть без боли. Когда-нибудь всё будет хорошо. Когда-нибудь. Когда-нибудь. А пока он просыпается среди потрёпанных стен, чтобы окончательно забыть об этой сказке и принять реальность, доживая свою ничтожную жизнь.