Котёнок

      Он в один сильный прыжок взлетает по стволу дерева вверх. Ближайшие ветки чертовски высоко, но когда ты борешься за жизнь, ухватишься и кончиками пальцев за малейший выступ сухой коры. Или без выступа вовсе. Он не замечает кровь на содранных ладонях — ему не до того. Успевает только толкнуться носком нижней ноги и подтянуть её к себе, когда аккурат по тому месту, где только что был один из его затасканных берцев, ударяется неровный ряд острых зубов. Снизу слышится треск. Не то пробитого клыками дерева, не то этих самых клыков. Булькающее рычание. Звук, что издают эти твари, не спутать ни с одним существовавшим в природе до их появления — он не был похож ни на одно рычание ни одного из животных. В их рту слишком много слюны. Как у пса на последней стадии бешенства. Она всегда течёт с их пасти беспрерывной струйкой — по каплям на траве заражённых нет никаких проблем отследить, если у какого-то сумасшедшего вдруг появится такое странное желание. От неё и этот странный призвук в, казалось бы, свойственном всем хищникам рычании — гортанно булькающий. Будто захлёбывающийся. Благо, яд, что придаёт их слюне грязновато-желтоватый оттенок, у конкретно данной касты упырей сильно разбавлен. Люди, те, каких ещё можно иногда встретить и, ещё более редко, даже развести на недолгий диалог, переговариваются друг с другом о том, что этот самый яд, доставшийся здешней фауне от их предков — настоящих вампиров, у последних много-много концентрированней. Что, мол, та херь, от которой укус заражённого выворачивает конечность в судорогах и жаре, укус «Настоящего» вампира делает смерть от него победителем в номинации «Самая мучительная». Выигрывает с огромным отрывом даже у сожжения заживо. И мало кто хотел бы хоть на миг задумываться о том, как и кто принёс в ряды людей эту информацию. Впрочем, как и остальную — о старших братьях той своры, что чавкала от его ботинок всё ниже: он карабкался к одной из ближайших веток, уже сбавив в скорости. Позволяя себе немного в ней сбавить.       — Хм, — хмыкает он на стайку внизу. Он не пытается разглядеть когда-то бывшие человеческими лица — давно научился, как и любой, кто хотел бы выжить в новом мире, не видеть в них людей. Просто животные. Просто хищники. Ничем не хуже стаи волков. Он не питает ни отвращения, ни злобы или еще чего-то похожего — он давно принял правила нового мира. Он — часть пищевой цепи. И так вышло, что человек теперь не на её вершине. Это грустно. Но это не вина тех, кто «булькает» сейчас снизу. Он наблюдает за тем, как один из заражённых, пытаясь влезть выше по дереву, неуклюже наступает на другого. Нижний теряет равновесие и падает, из-за чего первый, соскользнув когтями по стволу, придавливает ботинком его лицо. Берцы — прямо как у него самого. Только выглядят чуть похуже. Может, бывший военный? Или умер в походе. Или, как и он сам когда-то, просто спёр из пустого, обесточенного магазина, когда бежал от одного своего места ночлега к другому, решив, что это будет более удобная обувь, чем его кроссовки.       — В кроссовках было удобнее, — сообщает он заражённому внизу и, быстрым движением глаз пересчитав «свору», подтягивает к себе правую ногу, откидываясь напряжённой спиной на ствол дерева. Пять… Их было пять. Даже если он и сможет отбиться от одного-двоих, пятерых человеку не потянуть. Они были глупы. Глупее медведя или кого потупее из давних «королей» леса. Но чертовски сильные. Так что и пытаться не стоило. Время близилось к ночи: по горизонту расходились последние лучи закатного солнца. А значит, с каждым последующим часом ребятки будут становиться только активнее. И все эти вводные вели уравнение только к одному логическому решению — сегодня он уже никуда не «дёрнется». Его место сегодняшнего ночлега предрешено. И чего уж изображать неиссякаемый оптимизм? Скорее всего, не просто сегодняшнего, а последнего. С чего бы им разбегаться? За оленем? Смешно да и только… Он смотрит на насквозь пропитанную его же кровью штанину в области голени подтянутой повыше ноги. Видимо, ободрался о куст, когда бежал. Или ветку. Или ствол дерева. Тогда было не уследить, а сейчас уже поздно переживать о том, что сделано. Кровь пущена. Им достаточно и просто запаха человека — с их-то обонянием. С кровоточащей раной у него нет и намёка на шанс, что их «переклинит» и потянет в другую сторону. Жаль только, что фляга пуста. Пить хотелось нестерпимо.       — Но в кроссовках мокро… — продолжает он диалог с самим с собой, зачем-то дёргая флягу на карабине, сцепленным с ремнём. Там пусто, он об этом знает. Но он ведь знает и о том, что умрёт на этом дереве, однако продолжает дышать и думать, нужно ли остановить кровь. Вот и флягу дёргает поэтому же — на чистой привычке и инстинктах. Затем всё-таки снимает с себя ветровку, перекинув через ветку, на которой сидит. Стягивает насквозь пропитанную потом футболку — он пробежал не меньше трёх миль. И ведь почти добежал. Знал, что там, дальше, ещё в миле по прямой, была река. Заражённые не суются в воду. Умеют ли плавать, он не знал, но что не суются — факт. Не добежал… Понял, что не добежит, когда взятый ещё в начале марафона отрыв начал стремительно сокращаться. Он, наверное, даже понимал, что это дерево — его конечная. Просто не смог сдаться. Вот и влез. Больше от безысходности, чем от надежды на спасение. Он проиграл. Ему просто нужно было бежать быстрее. Может, будь на нём кроссовки, он бы и не проиграл тому, снизу, в берцах.       Он зацепляет кулон на своей шее, когда тянет через голову тяжёлыми от усталости руками футболку. И уже во второй раз за недолгое время на этом дереве невесело хмыкает. Когда-то давно он выменял эту побрякушку у измазанного в земле и пыли такого же «бредущего вперёд», как и он сам. На блок сигарет. Дорого, но он тогда подумал, что в новом мире эта привычка ему точно не на руку — лёгкие ему нужны посильнее, а сумка за спиной полегче. Вот и случился повод бросить. Тем более что чужая аргументация выглядела до болезненной правильности логичной: «Я понимаю, что сегодня ты жив, и я желаю тебе остаться живым завтра. Но сам посуди. Ты ведь не хочешь драться с заражёнными, однако таскаешь с собой нож. Тут ведь так же — всегда лучше перестраховаться. Это не для слабых. Это для умных.» Он схватился чёрными от грязи кончиками пальцев за стеклянную ампулу с мутной жидкостью внутри. Если верить тому «куряге», нужно выпить хотя бы половину содержимого, и любая боль от вкусывающихся в тело клыков обойдёт стороной. Сильнодействующий яд, «… поражающий сначала нервную систему!» — заявлял тогда продавец. И посему смерть должна была прибрать «решившегося» к своим рукам уже в течение минуты после принятия решения. И максимально безболезненно. Ну… Окей, может, и не совсем — в такое слабо верилось. Но, как минимум, значительно быстрее, чем то произойдёт в зубах, щёлкающих снизу — под деревом. Особенно если твари начнут с ног.       «И это я не говорю о том, что заражённые — не та беда. Встречал я как-то мальца, сбежавшего от вампира. Настоящего, чел… Не от заражённого. От вампира. Они ведь, вообще-то, тоже не шибко рады ситуации в мире, хоть сами всё и устроили, пропади они пропадом — сами мучаются голодом. Людей-то не найти теперь толком. Так что, если такой найдёт живого человека, уже не выпустит, хоть ты десять раз захоти сдохнуть. А смерть, поверь мне, много лучше, чем хоть десятая доля того, что я слышал. Заражённые — зверьё, не знающее ни пощады, ни жестокости. Но породившие их демоны… Их возбуждают боль и страдания, а их яд и рядом не стоит с ядом упырей, они быстрее и сильнее. И они… Знают жестокость. Знают, чел. Ради них эти кулончики в городах и раздают. Задаром дают. И по нескольку, мол, другим передайте. Потому что не должны люди переживать того, что слышал я от того мальца, а другие — от других. Забери. Повесь на шею. И выпей, если распознаешь демона. Сразу, друг… Сразу. Потому что, если он увидит тебя раньше, чем ты успеешь это сделать, шанса этого сделать уже не будет. Дальше — только ад. И конца ему уже не будет.»       Он со вздохом выпускает из пальцев висящий на прочном чёрном шнурке кулон и принимается аккуратно складывать футболку по её длине, превращая во что-то более похожее на то, чем можно перевязать ногу. Нет… Яд на его груди — «Для умных», а не для слабаков и трусов. Так ему сказали. На случай, если повстречается настоящий демон. Если на этот шаг толкнёт не риск смерти, а жизни, что будет хуже неё. А сейчас из угроз под деревом только смерть. Самая обычная. И он не сдастся так просто. Он будет бороться. Даже если сейчас кажется, что выхода нет и не будет. Поэтому расстёгивает ботинок на правой ноге, задирает штанину и обматывает рану тем, что было буквально пару минут назад его футболкой.       Он занят ногой какое-то недолгое, но сильно растянутое время — ему сегодня некуда торопиться. Слушает вполовину уха «бульканье» снизу. Тянет обратно на свои плечи ветровку, и, когда влезает в неё левой рукой, морщится от боли в локте. Сейчас, когда адреналин, наконец, схлынул, его тело, видимо, решило устроить «перекличку» по конечностям. И вот он теперь сидит, узнаёт о полученных в процессе погони травмах одна за другой. Он не знает, что у него с рукой. Но боль потягивающим нытьём раздаётся откуда-то изнутри сустава. Может, растянул, когда карабкался по дереву? На самом деле хорошо, что он и в былые времена, до того, как мир сдвинулся с места, был весьма активным мужчиной. Да, зал не был для него прямо планомерной регулярностью, но появлялся он там стабильно. Да и в целом следил за своим телом, не считая, что для «запускания себя» в молодом возрасте могут быть какие бы то ни было здравые оправдания. Сейчас же и без того весьма спортивное телосложение прошлого быстро влилось в темпы и требования нового мира. В этом он был безмерно благодарен самому себе и своей генетике — слабые умерли первыми, и он видел своими глазами, как это происходит. Как выглядит, когда в твоих руках недостаточно сил, чтобы подтянуть себя по дереву или к карнизу крыши. Хотя, пожалуй, сейчас эта мысль выглядела насмешкой судьбы. Ведь он-то как раз подтянуться смог — смог вскарабкаться по стволу дерева без ветвей, цепляясь ногтями за кору, будто удирающая от своры собак кошка. Но что толку? Он ведь взобрался. Но лучше бы он имел ноги посильнее, а не руки. И умел бежать быстрее, а не карабкаться выше. Потому что ещё выше… Он поднимает голову вверх, на уже почти совсем ночное небо, затянутое так плотно, что не пробивалось света ни единой мелкой звёздочки. Только к Богу. Но как-то уж слабо верилось, что там, за тучами, кто-то может быть. Через них и неба-то не видно. И это не говоря о том, что даже то, что видно, приходится разглядывать сквозь иные ветки и тёмную в сумраке зелень. Он прикрывает глаза и делает глубокий вдох холодного воздуха, плотнее втягивая шею в ворот застегнутой наглухо ветровки. Лето близится к концу, и ночи становятся совсем холодные. Он слушает шум деревьев и пытающегося пробиться сквозь ткань его одежды ветра. Гул собственного сердца, уже успокоившегося и бьющегося в размеренном, нормальном темпе. Слушает негромкий треск крепкого дерева под собой, когда чуть меняет позу, и вдруг замирает, смотря туда, куда смотрел до, но уже не видя ни деревьев перед глазами, ни листвы. Чувствует только пробежавший от макушки до поясницы холодок. И следующий за ним ком ужаса, ударяющийся о живот и заставляющий диафрагму, выдав особенно сильный выдох, остановиться, не дав вдохнуть обратно. Он не слышит рычания снизу. Ничего не слышит. Никаких звуков. Заражённые не спят. И не отпускают добычу. Никогда… Он чувствует, как пальцы сковывает до состояния почти несгибаемых. Тянется ими к дереву позади своей спины, цепляясь ногтями за холодную кору, и медленно опускает голову вниз.       — Пожарных вызывали? — раздаётся снизу мягкий молодой голос. Шёлковый тенор — голос мальчишки. И исходит тот от обладателя себе под стать. Там, где совсем недавно пихались и лезли друг другу на голову заражённые, сейчас стоял… Человек? Нет. Точно не человек. В белой футболке. В белой. Без единого пятна или развода. И в тёмных, таких же чистых джинсах. Но, разумеется, проблема была не в выборе одежды. А в том, что парнишка был… Чистым. Безбожно чистым. И с аккуратно уложенными тёмными, явно мягкими волосами. Он смотрел вверх, на того, к кому обращался. На него.       — Готов снять котёнка с дерева в обмен на щедрое вознаграждение, — продолжает парнишка. На вид лет двадцати. Говорит весело, без тени издёвки или угрозы. Смотрит чуть игриво и абсолютно точно без ощущения, будто хочет «сожрать». Но этого и не нужно, чтобы внутри всё сжалось в судорожный дрожащий комок. Чтобы пальцы до боли впились глубже в трещины коры дерева. Чтобы, не мигая, смотреть в голубые, тёплые глаза и не обмануться, понимая, что это оно — это глаза дьявола. Он стал одним из немногих людей, увидевших вампира.       — Ну? Котёнок… Мы ведь на одном языке говорим, — разошёлся вампир в игривой улыбке. И как же жаль, что помимо здорового, крепкого тела, в «рукаве» у Мартина было ещё и прекрасное зрение, позволившее ему даже в темноте и с этого небольшого расстояния вверх от улыбающегося увидеть окончательное подтверждение тому, что его «спаситель» — не явившийся с неба ангел. У твари были длинные, белоснежные, чертовски острые клыки.