Котёнок

      Темнота… Только темнота… Что было до этого? Перед? Кажется, они ели. Что ели? Кто — они? С кем он ел…? Почему темно, и он ничего не видит? А ел ли он сам или только другие рядом? Почему ощущение, что ели его? Или уже… Съели. Почему он не может открыть глаз? Или если они открыты, то почему не видно совсем ничего? Он не чувствует собственных век — не знает, поднял их или нет. Он пытается пошевелить рукой, но этого не происходит тоже. Он спит? Это какой-то странный сон? Или у него кома? Что было перед этим? Они ели… Ели что-то ароматное, мясное, что-то, что пахло просто потрясающе. Он и сейчас, пожалуй, мог бы почуять этот запах, если сконцентрируется, но что это было?.. И точно ли это лишь воспоминание? Такое ощущение, будто он всё ещё его чувствует. Этот запах. Он врывается в ноздри и щекочет собой гортань. Он, сначала вкусный, тут же становится едким и почти скребущим внутри, по задней стенке носоглотки. По ней течёт слизью, как если уснуть на спине при сильном насморке. Он пытается сглотнуть, но та не отходит — продолжает течь и мешает дышать. Во рту сухо и больно дерёт, когда он пытается отлепить присохший к нёбу язык. Это что-то, стекающее ему в горло, такое странное… Нет, не насморк. Скорее слюна. Или что-то подобное… У этого чего-то металлический, кислый привкус крови. Оно густое. Он пытается сглотнуть вновь, делает глубокий вдох и чувствует, что хочет закашляться, но в его теле недостаточно сил даже для этого. Ни на что не достаточно — он не может издать ни звука.       Завтрак, благодаря присутствию Годрика, прошел так же приятно спокойно, как и вчерашний ужин. Лео при «папке» был пай-мальчиком. Глаза лишний раз не поднимал, заткнулся со своим «котёнок», обращаясь исключительно по имени и только по нужде. Не лез со своим неисчерпаемым желанием потрогать. В обществе же самого Годрика Мартину было… Уютно. И удивительно безопасно. Он хорошо поел, поболтал с рыжиком про травки, из которых тот собрал такой вкусный чай, покормил и погладил волка. И это спокойствие только добавило масла в огонь того пожара, что тлел на подкорке всё это время. И того, что вспыхнул с осознанием, что завтрак шёл хорошо, но он… Прошёл. Когда, стоя у порога, Мартин сжал маленькую, но затёртую до такой степени, что мозоли полностью перекрыли её естественный рисунок, ладонь. И кивнул на пожелание удачи, отвечая взаимностью. Когда дверь за Годриком захлопнулась. А кромку его уха с задней стороны обожгло горячим дыханием:       — Пойдем, котёнок. Ты всё ещё ранен.       — Куда? — моментально напрягаясь, рыкнул Мартин в ответ. И, видимо, получилось у него это даже ещё более агрессивно-оборонительно, чем он планировал. Потому что вампир моментально отшагнул от него, вскидывая брови. И заговорил уже куда менее игриво. Спокойнее и серьёзнее:       — Тебе нужно повязку сменить. Прежде чем куда-то ехать. У тебя плечо прокушено, — напомнил он, хмурясь. — А чего ты такой взвинченный? Вот же… Секунду назад, буквально, нормальным был…       — А сейчас я тебе не нормальный? — огрызается Мартин. Но вампир, видимо, решает не выводить это в новый конфликт. Только вскидывает удивленно брови и ведёт парня в спальню.       Уже там Лео привычно достаёт аптечку. Аккуратно сматывает старый бинт, сворачивая его и запихивая в карман свободных шорт. Начинает обрабатывать рану. А Мартин, хоть и сидевший к нему спиной, но всё равно боковым зрением наблюдавший за чужими действиями, отметил, что, вообще-то, это не первый раз… Когда вампир стягивал старый бинт с его ноги, он тоже не кинул его на пол, не оставил на кровати, чтобы позднее скомкать и выбросить — так же аккуратно скрутил, как и этот. И в тот раз ушёл с ним в душ, хотя в ванной мусорного ведра Мартин не наблюдал. В предыдущий раз мужчина не морочил себе голову такой мелочью. Заметил только, но позднее забыл — без того было о чём подумать. Но зато вспомнил сейчас, когда это повторилось. И решил во что бы то ни стало в этот раз проследить дальнейший маршрут вампира с бинтом, пропитанным его кровью, в кармане.       — Почему Годрик решил сделать тебя… Таким же? — подаёт голос Мартин. Завязывает беседу просто самой беседы ради, чтобы не сидеть в гнетущей тишине. Странно, но при всей общей активности, болтливости и энергичности Лео, говорить первым вот в такие моменты начинает именно Мартин. И, может, можно было бы спереть это на сосредоточенность — он голодный вампир, занимающийся раненым человеком, все дела… Но ведь то же происходило и в просто неловко-молчаливые моменты. Хотя, наверное, не исключён и вариант того, что сам Лео такие моменты неловкими не ощущает.       — Вампиром в смысле? — переспрашивает Лео немного растерянно, словно удивлённый тем, что с ним заговорили. Проводит по ране мокрым бинтовым квадратиком, легко дуя на неё.       — Да.       — О, ну… — он замирает на мгновение. Мартин не видит его лица за своим затылком, но ощущает чужую расслабленную задумчивость им же. — Мы не обсуждали это. Пожалел, наверное. Я бы умер, если бы он этого не сделал, — отвечает вампир и продолжает своё дело.       — А что случилось? Почему ты бы умер? Ты был болен?       — Ну, можно и так сказать, — посмеивается вампир, но в этот раз не останавливает руки. — Мы с парой моих друганов ходили в поход на моё восемнадцатилетие. На нас напал медведь. Они после спячки агрессивные, пиздец. Их задрал сразу насмерть. Меня… А меня просто подрал, но закончить не успел. Это тут, недалеко было. Так что Годрик, как услышал крики, сразу к нам. Точнее… Ко мне. Ам… Вот так. Пу-пу-пу… — голос у вампира с каждым словом рассказа становился всё более напряжённым. Между словами странные, неуютные паузы — он явно тяжело подбирал эти самые слова. И как в довершение картинки — эти его смешки, что он вставлял то тут, то там… Наигранно безразличные. Настолько нервозные, что в их искренность поверил бы только пятилетка. И тот — не факт. Вампиру явно не нравилась эта тема. И Мартин прекрасно его понимал — он бы тоже, встреться он вот так лицом к лицу со смертью в боли и темноте, не захотел бы вспоминать о таком лишний раз. Ещё и рассказывать какому-то левому мужику вслух. Так что это странное «пу-пу-пу…» Мартин тоже понимает: вампир пытался скрыть свою неловкость. Тоже топорно. Он в этом плане вообще весь топорный. Разве вампиры не должны быть идеальными хитрецами и лжецами?       — А зачем ты рассказываешь мне то, что рассказывать не хочешь? Мог просто нахуй послать, — в лоб задаёт Мартин, по своему скромному мнению, самый логично вытекающий вопрос, но Лео вновь посмеивается. И в этот раз уже по-настоящему, хоть и немного грустно.       — Ты спросил что-то, что тебе интересно. Тебе не так много интересно… Почему мне не ответить?       — Чё это не много? — хмурится Мартин, у которого, вообще-то, сотня вопросов на десятке других к этому существу. Каждую грёбаную минуту.       — Ну ты не особо как-то меня расспрашиваешь.       — Ну так я, блять, может, не знаю, как мне это правильно сделать? Вдруг ты мне уебёшь за какой-нибудь «неправильный» вопрос? Ну или если заебу тебя? — продолжает Мартин оборону, и вампир, убрав руки от его лопатки, чуть отстраняется. А Мартин чувствует, как по телу моментально разбегается напряжение. Просто так — само по себе, инстинктивное. Просто от присутствия «хищника» за спиной. Как бездомная собака… Вроде и добрая сейчас, и хвостом машет… Но животное есть животное — никогда не стоит самоуверенно полагать, будто можешь предсказать, что у него в голове.       — И как же у тебя тогда всё то, что ты сейчас сказал, сошлось с твоим вопросом? По-твоему, с моей стороны логично «слать тебя нахуй», когда ты что-то спрашиваешь, и надеться, что когда-то ты перестанешь считать меня животным? — соединяет Лео все слова Мартина в единую картинку. И соединяет верно, ничего не скажешь. Отвечает на вопрос Мартина его же словами. Но мужчине уже похуй на его ответ. Ему уже неинтересно. Ни это, ни история про обращение. Ничего не интересно. Потому что его корёжит от ужаса и холода, пролетевшего по позвоночнику. Да, да, эта тварь уже сотню раз повторяла, что не умеет читать мысли, но… «Прекратишь считать меня животным»?.. Дословно, именно так, как он и назвал его в своей голове? А не многовато ли совпадений?..       Позади раздаётся тяжёлый, будто даже уставший вздох, и Мартин шарахается, моментально оборачиваясь на вампира лицом, готовый обороняться. Но тот по-прежнему сидит на месте. Разве что в весьма зажатой позе. Опустил чистый бинт в своих руках себе же на напряжённо приподнятые колени. И смотрит в глаза Мартина своими небесно-голубыми. Ясными, чистыми и совершенно ненатуральными. Словно человеку линзы вставили — подкрасить цвет.       — Котик, ну что опять случилось?..       — Ничего! — рычит Мартин, загружая плечи и хмурясь. А про себя усиленно повторяя в голове единой мантрой мольбу, чтобы вампир ушёл. Куда-нибудь, не важно куда. Просто оставил его подумать. Выдохнуть. Перевести дыхание. Он понимает, что это не нормально — вот так нервничать, шугаться и заводиться с половины оборота. Не нормально… Но едва ли у него вообще были шансы изначально сохранить в таком мире здоровую психику.       — Ла-а-адно… — напряжённо тянет вампир, тоже хмурясь. И Мартина, уверенного, что тот поступит так же, как поступал до этого — будет сидеть и доёбывать, пока всё не выяснит, окончательно клинит в натуральную «трясучку». Потому что вампир поднимается и направляется в сторону ванной, запираясь в ней.

***

      Мартин слушает шум воды, доносящийся из ванной. Сосредотачивается на нём. Она льётся уже примерно минут пять. И последние три из них Мартин забывает дышать и пропускает иные вдохи или выдохи. Потому что примерно в середине своего сосредоточенного наблюдения понимает, что вода шумит неправильно. Искусственно. Слишком «ровно», если это можно так описать. Когда человек стоит под душем, траектория падения капель различна. Человек водит лейкой над головой, поднимает и опускает руки, наклоняет голову. И шум постоянно перебивается большей или меньшей высотой определенных струй. А сейчас… Всё это время все струйки просто бьют об металл ванны. С одной высоты. Душ включен. Но под душем… Никто не стоит.       Мартин накручивает себя до такого состояния за эти пять минут, что буквально подпрыгивает на краю кровати, где сидит, когда вода сначала меняет свой шум, словно кто-то всё-таки что-то под неё подставил, а потом стихает. Он так и не надел футболку. И даже не пытался продолжить перевязку самостоятельно. Просто пялил всё это время в дверь, которая неспешно отворяется, выпуская вампира. Он в той же одежде и явно сухой. Кроме головы, которую, видимо, и сунул под душ в последние пятнадцать секунд своего пребывания в ванной. Мартин, затаив дыхание и не шевелясь, следит одними глазами за тем, как он подходит. Как молча берёт моток чистого бинта. Как опирается коленом на кровать, наклоняясь к его спине, видимо, собираясь продолжить перевязку. Затем замирает на мгновение и прикрывает глаза. Дышит глубоко, напряжённо и громко. Тянет носом воздух так, будто его в помещении недостаточно. Хотя, может, так и есть — Мартин тоже чувствует, что вот-вот задохнётся, несмотря на свое поверхностное, частое дыхание.       Они оба замирают вот так. В дрожащем напряжении, друг рядом с другом. Пока Лео не открывает рта, заставляя Мартина потерять остатки воздуха в лёгких резким, надрывным выдохом:       — У меня не бесконечная выдержка, Мартин… — он вздрагивает и с рывка дёргается назад, вырываясь от вампира так, будто тот его держал. Подтягивает к себе ноги. Лео медленно опускается на край кровати перед ним.       — Что происходит? — спрашивает он в очередной раз, смотря в глаза человека. Мартин же, без того сваренный в кипящем бульоне из своих страхов, подозрений и недоверия за эти очередные пять минут волнений, только хмурится и чуть не рычит на вампира, загружая плечи, словно готовый к драке. И не потому, что всё плохо. Конечно, головой он понимает — его гей-вампир-изврат лапушка, на самом деле. Он ничего не сделал, он продолжает говорить спокойно, интересоваться его «душой». Но именно это и заставляет Мартина опасаться сильнее всего. То, как сильно ему хочется поверить этому монстру. Довериться… И проебать тот момент, когда за завтраком будет есть не он с вампирами, а вампиры… Его.