The Stone Heart

Ночь, казалось, длилась вечность: тьма отступала медленно, будто не хотела выпускать Ки-Хуна из своих липких объятий. Сознание возвращалось постепенно, обрывками: сначала глухой стук в висках, потом странная тяжесть на груди. И тепло. Чужое, навязчивое тепло. Он открыл глаза. Тёмный потолок. Стены того же мрачного оттенка. Дубовый шкаф с распахнутой дверцей — и тут воспоминание ударило, как током. Сердце на мгновение остановилось. Он попытался вскочить, но крепкая рука обхватила его талию, прижимая к постели. Голый. Он был абсолютно голый. Неужели... Нет-нет-нет! Это же глупый сон, правда? Всего - лишь шутка собственного разума. Поворот головы дался с трудом. Воздух застрял в лёгких. Рядом, как ни в чём не бывало, утыкаясь носом в его шею, спал фронтмен. Его дыхание было спокойным и размеренным, но было чувство, что что-то с ним не так. Хотя это было сейчас не самой главной проблемой. Воспоминания вчерашней ночи обрушились лавиной: чужие губы на своей коже, грубые пальцы, исследующие тело, собственные стонущие мольбы. Стыд накатывал волнами, сжимая горло. Ки-Хуну хотелось застрелиться на месте. Он пошевелил затёкшими за ночь ногами. Между бёдер — липкая холодная субстанция. О, Боже... Попытка выскользнуть из объятий провалилась — даже во сне Ин Хо держал его с поразительной силой. Что же делать? Что же делать?! Что же... В голову пришла идея. Не самая разумная, но она была единственной. Руки сами легли на его шею, начиная медленно сжимать. Он – единственная проблема и свидетель. Так что если его не будет, мир Ки-Хуна станет легче. Длинные пальцы позволяли охватить шею полностью, доходя до загривка. Большими пальцами он аккуратно надавил на кадык, пытаясь понять ощущения. Всё-таки он впервые собирается убить кого-то собственными руками. Мужчина на секунду остановился, ощупывая пульс. Быстрее чем у спящего человека. Ин Хо не спал. От осознания Ки-Хун вздрогнул, пытаясь скрыться с места преступления. Но фронтмен, поняв, что его раскрыли открыл глаза. — И тебе доброе утро. – полусонно протянул мужчина и притянул его ближе, не оставляя шансов на побег. Ки-Хун уперся руками в чужую грудь. — Отпусти меня! – внешне может и не скажешь, но он был на грани. Эти мысли, вчерашние воспоминания, сводили его с ума. Всё то, что они делали вместе. Какие звуки он издавал. Позорище. Но самым страшным было не то, что он позволил сделать с собой такое, дал так грязно воспользоваться своим телом. Самым страшным было осознание – ему понравилось. Это доставило ему мерзкое удовольствие. Вернее телу, которое предало его, откликаясь на чужие прикосновения. От этого, отвращение еще сильнее скрутило живот. Ин Хо поднял бровь, вглядываясь в его бегающие глаза, будто ожидая такого исхода событий. — Что на этот раз? – спросил он скучающим тоном. Его лицо не выражало заинтересованности, а этот вопрос, скорее всего, был задан, чтобы просто поиздеваться. – Ты издеваешлся или правда не понимаешь?! – Ки-Хун был готов закричать прямо ему в лицо «Ты трахнул меня без согласия, мудак! Ты испортил мне всю жизнь!», но получилось выдавить лишь слабое рычание, практически не слышное для Ин Хо. — Я правда не понимаю. Объяснишь? – будто специально спросил он. Мужчина продолжал прижимать полностью голого Ки-Хуна к себе, от чего его положение становилось ещё более унизительным. — Да что тут объяснять?! – прошипел брюнет, отталкиваясь от чужого тела. Ему было стыдно разговаривать, стыдно смотреть Ин Хо в глаза. Хотелось исчезнуть. Стать пустым местом. Содрать с себя кожу и вывернуться наизнанку. Что угодно, лишь бы не чувствовать этого. Фронтмен от такого тона заметно помрачнел. Будто тень накрыла. Он подпер щеку рукой. Внешне лицо практически не изменилось, лишь взгляд стал холодным, словно кубик льда. — Да хоть что-то мне уже объясни. – он потер переносицу. — Сначала ты ненавидишь и отвергаешь меня, потом целуешь, потом снова ненавидишь, спишь со мной, и вот опять. Опять что-то не так. Скажи же. – он посмотрел брюнету в глаза, ища там ответ. Только вот Ки-Хун сам не знал ответа. Искал его долго. Иногда даже не мог сомкнуть глаз ночью. Эти мысли не прекращали лезть в голову. Но, в конечном итоге, ответ так и не был найден. Ки-Хун перешел в сидячее положение, прикрываясь бархатным покрывалом. Он опустил голову, ничего не отвечая. Ин Хо сжал кулаки. Впервые за долгое время он начинал злиться. Злиться по-настоящему. — Ки-Хун, посмотри на меня. – приказным тоном сказал мужчина и, не дождавшись его действий, продолжил. — Я хочу поговорить спокойно, узнать в чем проблема. Но ты ведешь себя как ребенок.– он глубоко вздохнул поджал губы, чтобы не сказать лишнего. —Знаешь, что самое интересное? Тираном и бесчувственной сволочью снова становлюсь я. – Ки-Хун виновато поднял глаза, но ничего не сказал. А что тут говорить? Извини? И всё? Ин Хо медленно поднялся с кровати, начиная взглядом искать что-то на полу. Спустя несколько секунд он поднял черный плащ, который, вероятно, снял перед тем, как вытащить Ки-Хуна из шкафа. Мужчина порылся в карманах, доставая оттуда ключ и кидая в сторону брюнета. — Он от санузла. Сходи, помойся. – то ли с горечью, то ли с обидой сказал он, буто не хотел отпускать его туда. Ки-Хун поймал ключ и поспешил подняться, укутывая голое тело покрывалом, на что Ин Хо закатил глаза. Чего он там не видел? Брюнет вставил ключ в замочную скважину и провернул два раза. Дверь отперлась, позволяя ему войти. Ки-Хун зашел в небольшое помещение, оглядываясь. Стены, облицованные тёмным мрамором, поглощали свет. Слева, за прозрачной перегородкой из закалённого стекла, сверкала душевая кабина с хромированными деталями. Напротив, в углу, располагался унитаз с потайным сливом, который напоминал скорее предмет современного искусства, чем утилитарную вещь. А над прямоугольной раковиной из чёрного оникса, висело большое зеркало в тяжёлой бронзовой раме. Ки-Хун подошел к нему, попутно скидывая с себя покрывало. Хотелось посмотреть в эти бесстыжие глаза, которые вчера закатывались как у затравленной кошки, а сегодня смотрели с нескрываемым отвращением. Они отражались в зеркальной поверхности над раковиной – тёмные и бездонные, будто выточенные из того же оникса, что и сама раковина. Мужчина подошел ближе, впиваясь взглядом в свое лицо – знакомое и в то же время такое чужое. Словно это не его лицо, словно он видел его впервые. Вчерашнее удовольствие растворилось, оставив за собой лишь тяжёлое давящее молчание. Он стоял перед зеркалом, вцепившись пальцами в раковину, и смотрел. Смотрел на свое бледное лицо, на синяки под глазами, на перекошенную гримасу, которая должна была быть улыбкой. А потом взгляд скользнул ниже – к тому самому месту, где чужие губы оставили фиолетовый отпечаток. Пальцы дрогнули, коснулись засоса – будто прикоснулись к ожогу. Подушечками он ощутил лёгкую припухлость, и это было так мерзко, так отвратительно, что на глазах тут же выступила влага. Зеркало расплылось, исказилось, но пятно на шее оставалось чётким, ядовитым, как клеймо. Ки-Хун резко развернулся, едва не поскользнувшись на полированном камне пола, и шагнул в душевую кабину. Холодные пальцы нащупали панель и дернули за рычаг – и тут же сверху хлынула вода, обжигающе горячая, почти кипяток. Ки-Хун вжался в угол, подставил тело под жесткие струи, скреб кожу ногтями, тёр одноразовой мочалкой, пока не стало больно. Но засос не исчезал. Он лишь покраснел, будто насмехаясь. Да смойся же ты! Но грязь не смывалась, она была не снаружи – она въелась внутрь, пропитала до самых костей. Вода текла по лицу, смешиваясь со слезами, заливала рот, но не могла смыть главного – ощущения, что он позволил этому случиться. Что ему это понравилось. И тогда он просто сел на дно кабины, поджал колени к груди и закрыл глаза, пока кипящие струи смывали с него всё, кроме стыда. Спустя несколько минут вода перестала литься. Последние капли, словно нерешительные слезы, скатились по его плечам и исчезли в сливе. Тишина. Только тяжелое дыхание и глухой стук собственного сердца в ушах. Брюнет медленно поднялся, ощущая, как дрожат собственные колени. Шагнул на прохладный керамогранит – тело казалось чужим, слишком легким, будто душа всё ещё пыталась выскользнуть из него. Дорогое полотенце, мягкое, как облако, ждало на вешалке с подогревом. Он обернул его вокруг бёдер. Ткань впитала влагу, но не смогла впитать тяжесть, осевшую внутри. Зеркало снова перед ним. Теперь – затянутое паром, размытое, как его собственные мысли. Он провёл ладонью по стеклу, и на мгновение в проступившем чётком контуре увидел своё отражение – усталое, но уже не искаженное отчаяньем. Дверь санузла открылась беззвучно, выпуская облако пара в прохладный воздух спальни. Он вышел, всё ещё ощущая на коже жар душа, но внутри – ледяную пустоту. Ин Хо сидел на краю кровати, в руках – аккуратно сложенная одежда: свежая объемная рубашка и спортивные штаны. Взгляд – спокойный, но напряженный, будто ожидающий удара. — Оденься. – сказал он тихо, протягивая вещи. Пальцы дрогнули, принимая ткань. Прикосновение было легким, но от него по спине бежали мурашки. — Так ты расскажешь мне в чем дело? – в этот раз в его вопросе не было ни упрека, ни злости. И от этого стало еще горше. Ки-Хун опустил глаза, разглаживая складки на рубашке. Между ними повисла тишина, густая, как туман после дождя. Ин Хо смотрел на него, но эмоцию, которую он скрывал в глубине своих глаз, прочитать не получалось. — Я был...Настолько плох? Ки-Хун замер и сжал пальцы, ощущая, как под ногтями впивается в ладони собственная беспомощность. — Дело не в этом. Оно вообще не в тебе. – его голос звучал хрипло, будто приходилось вытаскивать слова из самого нутра.Он увел взгляд, дабы не видеть, как эти слова отражаются на лице фронтмена. — Я просто...Я не могу разобраться в себе. Признание вырвалось, как что-то лишнее, ненужное, но от этого не ставшее менее правдивым. Он правда не понимал. Не понимал, что с ним происходит. Почему он ведет себя так. Даже сейчас, когда перед ним стоит Ин Хо. — Я будто разучился себя слышать. – тихо, почти шепотом произнес Ки-Хун. И это было страшнее всего — не злость, не отвращение, а эта пропасть внутри, в которой тонули все его мысли, все чувства, все попытки объяснить хотя бы самому себе, что с ним не так. Ин Хо молчал. Но в его молчании не было осуждения — только тихое ожидание, будто он был готов ждать. Даже если на это уйдет целая вечность. Был ли это тот Ин Хо, которого он знает? Впрочем, сейчас не важно. — Одевайся. Фраза прозвучала тихо, но с той четкостью, которая не оставляла места возражениям. Ин Хо уже повернулся к двери, его силуэт казался теперь каким-то чужим — более собранным. Ки-Хун замер, все еще держа в руках ту самую рубашку, которую ему только что протянули. — Через несколько минут за тобой придет один из моих подчиненных. И прежде чем он успел что-то сказать — дверь закрылась. Тихо, без хлопка. Будто между ними опустили занавес. Он медленно начал одеваться. Ткань скользила по коже, но не грела. Каждое движение казалось механическим, словно его тело двигалось само по себе, а мысли вихрем крутились в голове. Ки-Хун не узнавал его . Раньше, про этого человека можно было отзываться только самыми нелестными словами. Но за одну ночь всё будто изменилось. Будто подменили их обоих. Только он застегнул последнюю пуговицу на рубашке, как в дверь раздался сухой, отрывистый стук. Точный, как метроном — три удара, не больше, не меньше. На пороге стоял солдат. Розовый комбинезон, теперь казавшийся неестественно ярким на фоне приглушенных тонов комнаты и коридора, плотно облегал его фигуру. Черная маска, без единой прорези для эмоций, превращала лицо в безликий щит. Но Ки-Хун узнал его сразу — по характерному изгибу плеч, по тому, как он чуть наклонял голову влево, и, конечно, по номеру, вышитому на комбинезоне. — Ки Тэ... — начал он, но слова застряли в горле. Солдат не отреагировал. Он лишь слегка повернулся, жестом приглашая следовать за ним — холодным, безличным, будто они и правда видели друг друга впервые. Брюнет попытался поймать его взгляд, но маска оставалась непроницаемой. Ни намека на узнавание, ни тени сомнения. Только пустота. Они шли по коридору молча. Шаги солдата были бесшумными, словно он не касался пола, а лишь скользил над ним. Ки-Хун чувствовал, как нарастает тревога — может с ним что-то сделали? Но вопросы «Что случилось?» и «Они узнали?» так и остались без ответа. Дверь в его комнату открылась. Парень отступил в сторону, дав понять, что их "встреча" завершена. — Подожди! — Ки-Хун схватил его за рукав. На мгновение показалось, что Ки Тэ замер. Но затем он просто аккуратно освободился от захвата и, не оборачиваясь, ушел, оставляя Ки-Хуна наедине со своими мыслями. Мужчина рухнул на кровать, как подкошенный дуб, и пружины жалобно заскрипели под его весом. Потолок перед глазами расплывался мутными пятнами - то ли от усталости, то ли от нахлынувших эмоций. В горле стоял ком, а в груди разливалась странная, едкая смесь отчаяния и опустошения. Как всё дошло до этого? Всего месяц назад мир был понятен и прост. Были четкие границы - свои и чужие, добро и зло, правые и виноватые. Он знал, за что сражается. Знакомый запах смерти, вес оружия в руках, крики товарищей - всё это складывалось в понятную, хоть и кровавую мозаику. Теперь же... Он провел ладонью по лицу. Воспоминания накатывали волнами: Первая встреча с фронтменом, его настоящей личностью - холодные глаза и презрительная усмешка. Тогда Ки-Хун поклялся уничтожить этого человека. Ненавидел всей душой, каждой клеткой тела. А теперь? Тело предательски вспоминало их последнюю ночь - грубые руки на своей коже, горячее дыхание на шее, странное смешение боли и наслаждения. Он сжал кулаки, пытаясь подавить дрожь. Это было отвратительно. Постыдно. Но почему тогда в самые темные минуты его мысли возвращались к тому лицу, искаженному страстью? Почему в памяти всплывали редкие моменты, когда в тех холодных глазах появлялось что-то человеческое? «Это уже не я», - прошептал он в пустоту комнаты. Потеря последнего друга - вот что переломило его. Тот взгляд, полный страха и отчаянья перед смертью... Он до сих пор видел его во сне. А потом - предательство своих же принципов. Он стал тем, кого когда-то убивал без раздумий. Надел маску. И самый страшный шаг - постель врага. Он вскочил с кровати, начиная ходить кругами. Кто этот человек с темными кругами под глазами и перекошенным от внутренней боли ртом? Где тот яростный боец, готовый умереть за свои идеалы? Самое ужасное - он чувствовал привязанность. Не просто физическое влечение - нет, что-то намного глубже. Может, в их общей разрухе, в понимании, что они оба стали жертвами этого жестокого мира... Или просто человеческая слабость - тянуться к тому, кто рядом, даже если это враг. Он громко рассмеялся, и смех перешел в рыдания. Кто он теперь? Предатель? Трус? Или просто очередная жертва этой игры, потерявшая себя в водовороте событий? Ответа не было. Только тяжелое дыхание и слезы, оставляющие соленые дорожки на лице.

◯△□

Ин Хо привык быть тем, кто дергает за ниточки. Люди для него были открытыми книгами с крупным шрифтом – он видел страх в дрожащих пальцах, ложь в слишком частом моргании, алчность в жадном блеске глаз. Один взгляд, пара фраз – и вот уже человек раскрывается перед ним, как персик под острым ножом, обнажая сочную мякоть своих слабостей. Но Ки-Хун... Ки-Хун был другим. Он видел в нем себя – того, каким был когда-то. Такой же открытый взгляд, такая же глупая готовность верить, такая же наивная убежденность, что в каждом человеке есть что-то хорошее. Он знал каждый его шаг наперед – вот сейчас он вздохнет и отвернется, пытаясь скрыть обиду; вот сейчас сожмет кулаки, но промолчит; вот сейчас улыбнется, даже когда больно. Именно поэтому это сводило с ума. Он, мастер манипуляций, тот, кто всегда на три шага впереди, вдруг оказался в тупике. Он видел все – но не понимал ничего. Потому что за этими прозрачными, такими предсказуемыми действиями скрывалось нечто неуловимое. Почему он прощает, когда должен ненавидеть? Почему верит, когда должен сомневаться? Почему остается, когда любой на его месте давно бы ушел? Он ловил себя на том, что в сотый раз анализирует их утренний разговор, ища подвох, скрытый смысл, тайный расчет – и не находил ничего. Только эту дурацкую, нелепую, невозможную искренность. И самое страшное – он начал сомневаться. Не в Ки-Хуне – в себе. В своих принципах. В том, что всегда считал незыблемой истиной. Потому что если этот человек, такой простой и такой понятный, все же остается загадкой – то, может быть, и он сам уже не тот, кем был раньше? Ин Хо сидел, развалившись в кресле, как выброшенный на берег корабль. В пальцах его безжизненно висел тяжелый хрусталь стакана. Он отхлебнул немного виски, и спирт опалил горло, но не согрел. Нелепо - пить в такую рань. Глупо - на пустой желудок. Но после того разговора... В памяти всплывало лицо Ки-Хуна - не маска спокойствия, а настоящее, растерянное. «Я не могу разобраться в себе», - сказал он, и в этих словах не было ни игры, ни расчета. Просто голое признание, обнажающее душу. Мужчина сжал стакан, чувствуя, как хрусталь впивается в ладонь. Он завидовал. Да, черт возьми, завидовал этой проклятой искренности! Как можно так легко признаваться в собственной слабости? Как можно разжать кулаки и позволить всему миру увидеть твое нутро? Он сам давно забыл, каково это - не прятаться за железной маской. Еще глоток. Огонь в груди, лед в душе. Этот засранец мог позволить себе быть уязвимым. А он? Он лишь сильнее вжался в кресло, как будто его скелет вдруг стал свинцовым. «Я не могу разобраться в себе». Черт, как же он ненавидел эту фразу. И как отчаянно хотел однажды произнести ее сам. Но вместо этого - еще виски. Еще глоток. И вечное одиночество в зеркале опустевшего стакана. Тишину разорвал сухой стук в дверь. — Войдите, – пробурчал Ин Хо, даже не поднимая глаз от стакана. Дверь скрипнула, пропуская в комнату высокую фигуру в розовом комбинезоне. Солдат замер на пороге, безликий в своей черной маске, лишь номер на груди выдавал в нем одного из «своих». Фронтмен наконец поднял взгляд и тут же усмехнулся. — А... Это ты, Ки Тэ? – голос его звучал хрипло после виски. — Можешь снять маску. Здесь не надо. Парень на мгновение застыл, будто колеблясь, затем резким движением стянул капюшон. Пальцы в перчатках нашли застежки – щелчок, еще один – и маска спала, открывая лицо. Молодое. Слишком молодое для всего этого. Острый подбородок, взгляд, в котором все еще теплилась капля чего-то человеческого. И та самая родинка на щеке – темная, как мушка на прицеле. Мужчина кивнул, указывая на кресло рядом. — Садись. Что-то случилось? Солдат послушно сел в кресло рядом, слегка подавшись вперед, будто готовый в любой момент вскочить по стойке «смирно». Его внимательный взгляд скользил по лицу фронтмена, выискивая малейшие изменения в привычном каменном выражении. Спокойное. Расчетливое. Все как всегда. Но если присмотреться — в глубине темных глаз, за привычной маской безразличия, таилась тень чего-то неуловимого. Грусть? Усталость? Сожаление? — Я принёс отчёт об играх на следующий год, — солдат протянул аккуратную папку с документами. Ин Хо молча взял её, слегка кивнув в знак благодарности. Бумаги были идеально подготовлены — ни одной помарки, ни одной лишней складки. — Как всё прошло? — спросил он, откладывая папку в сторону. — Без происшествий, — ответил солдат, но его пальцы слегка сжались на коленях. Между ними повисла плотная тишина. Ки Тэ замер, словно взвешивая каждое слово, прежде чем решиться нарушить её. Мужчина наблюдал за ним, медленно отпивая виски. — Тебя что-то беспокоит? — спросил он наконец, ставя стакан на стол с тихим звяком. Солдат напрягся. — Я... возможно, это не моё дело... — он замолчал, затем резко выдохнул: — Но что Вы сделали с господином Соном? Я не поверю, что Вы оставили его безнаказанным. Фронтмен замер на мгновение, затем медленно поднял брови. — Беспокоишься? На тебя не похоже, — в его голосе прозвучала лёгкая насмешка, но глаза оставались тёмными и нечитаемыми. Парень слегка нахмурился, его взгляд беспокойно скользнул по стенам, по полу, куда угодно — только не на того, кто сидел напротив. — С ним всё в порядке, — наконец сказал Ин Хо, откидываясь в кресле. Но через несколько секунд молчания, словно против своей воли, добавил: — Наверное. И в этом слове было больше неуверенности, чем он хотел бы показать. Губы Ки Тэ сжались в тонкую белую полоску. Он понял — дальше этой границы вопросы не проходят. Послушный кивок, отработанный до автоматизма, скрыл вспышку неудовлетворённости. — А что по поводу операции «Трансплант»? — мужчина поднял стакан, но вместо освежающего хруста льда услышал лишь жалобное позвякивание растаявших кубиков. — Чёрт... — прошептал он, раздражённо вращая бокалом, где виски теперь выглядело мутным и тёплым. Солдат выпрямил спину: — Мне удалось вклиниться в их систему, но ничего важного я ещё не узнал.— Его пальцы непроизвольно сжали край кресла. — Единственное... старший офицер к этому точно причастен. В воздухе повисло напряжение — как запах озона перед грозой. Фронтмен задумчиво провёл пальцем по краю стакана, собирая капли конденсата. — Старший офицер... — повторил он, и в его голосе зазвучало что-то опасное, словно лезвие, медленно извлекаемое из ножен. — Интересно, насколько высоко это идёт. Его взгляд, тёмный и непроницаемый, скользнул к лампе, едва освещающей тёмное помещение. Где-то далеко скрывались ответы. И оба знали — скоро придётся их добывать. Но не сегодня. Сегодня оставалось только тёплое виски, растаявший лёд и невысказанные вопросы, оседающие на дне стакана вместе с последними каплями алкоголя.