За кулисами разлома

Слава вернулся в дом Мирона поздним вечером. Ян Валерьевич уехал в город — его рейс рано утром — и это означало, что теперь ответственность ложилась на Славу. Не только за то, чтобы всё шло как по маслу, но и за то, чтобы Мирон не скатился в привычную для себя апатию. В доме было необычайно тихо. Слава ощущал, как пустота затягивает пространство — это был тот момент, когда все разговоры и обсуждения теряли свою динамику, и оставался только сам факт того, что теперь он должен работать в этой тишине. Он вошёл, словно в другой мир — закрытый и холодный, требующий тонкого баланса между незаметностью и постоянным присутствием. Поднявшись в комнату, которую ему предоставили, он огляделся. Просторный кабинет встретил его строгой, почти бездушной атмосферой. Большое окно, выходившее в сад, наполняло пространство мягким светом, но даже он не оживлял строгие линии и выверенные детали. Идеально выровненные полки, заставленные книгами; чистый письменный стол; старый ноутбук, стоящий, словно музейный экспонат; и гитара, аккуратно прислонённая к стене. В комнате не было ни пылинки, и эта чрезмерная аккуратность вытягивала из неё всю жизнь. Стерильное пространство, в которое, казалось, заходили только для того, чтобы убедиться, что всё по-прежнему на своих местах. Слава наугад вытянул одну из книг. Кожа пальцев ощутила шероховатую обложку и он пролистал несколько страниц. Интереса книга абсолютно не вызывала и он закрыл её с легким щелчком, который показался слишком громким в этой абсолютной тишине. Поставив её обратно, он вдруг ощутил странную пустоту. Ему не хватало чего-то живого и настоящего, как будто и книги, и сама комната были лишь декорацией, лишенной души. В порыве какого-то детского бунта он намеренно не стал вставлять книгу в идеальный ряд. Вместо этого небрежно положил её сверху, поперек остальных. Теперь она выглядела нелепо, выбиваясь из общего порядка, и это мгновенно вызвало у него лёгкое удовлетворение. В груди зашевелилось упрямое желание разрушить эту мёртвую гармонию. Хотелось оставить здесь след своего присутствия: небрежно перекинуть куртку через стул, поставить чашку с отпечатками пальцев на идеально чистый стол, сдвинуть гитару, чтобы стереть с неё музейный налёт. Хоть что-то, что нарушило бы этот удушающий порядок. Слава подошёл к небольшой сумке, стоящей у стены. Вещи разлетались по комнате без лишней церемонии: футболки и джинсы оказались на спинке стула, пара книг — на краю стола, блокнот с записями — посередине, рядом с наушниками, которые сразу спутались в хаотичный клубок. Потёртый термос с облезшим логотипом занял место на подоконнике. С особой осторожностью Слава достал маленькую фоторамку с пожелтевшим от времени снимком. Улыбающиеся лица на фото были едва различимы, но для него они всегда оставались ясными. Он задержал взгляд, и где-то в глубине груди тихо шевельнулась давняя, почти забытая боль. Слава аккуратно поставил рамку на полку, сдвинув несколько идеально ровных корешков. Порядок уступил место жизни. Отойдя на шаг, он оглядел комнату. Теперь в ней был он. В каждой детали — от лежащих на полу кроссовок до раскиданных вещей — чувствовался его характер. Ему стало легче, будто строгие линии больше не давили. Пространство выглядело настоящим, живым, и это приносило странное, почти детское удовольствие. Подойдя ближе к окну, он слегка приоткрыл его, впуская в комнату немного свежего воздуха. Ночная прохлада едва коснулась его лица, и в этот момент Слава ощутил, что, возможно, всё это — не такая уж и безнадёжная пустота, как ему казалось с первого взгляда. Сменившееся настроение буквально двигало его в сторону комнаты Мирона, которая была всего в нескольких шагах от его собственной. Слава постучал больше для проформы, но, конечно, не стал ждать ответа и вошёл без колебаний. Он уже знал, что его не пригласят. Мирон, как и прежде, сидел за столом с книгой в руках и даже не поднял головы на звук открывшейся двери. Слава закатил глаза, усмехнувшись про себя. Господи, он вообще двигается в течении дня? Или у него тут фотосинтез вместо обеда? — Привет, Оксимирон! Его голос звучал с лёгким вызовом, как будто он не сомневался, что справится с любыми трудностями, которые подкинет ему Мирон. В тоне звучала уверенность, в глазах — азарт, и он словно наполнял собой всё пространство. Он был настроен на бой, был готов к любой игре, даже если её правила ему не нравились. — Ты здесь, чтобы снова страдать, или всё-таки сделаем что-то с твоей жизнью? — Что тебе нужно? — Мирон нехотя оторвался от чтения, метнув на Славу раздражённый взгляд. — Ты уж извини, я не привык, чтобы такие легенды, как ты, сами приходили в гости, — Слава театрально вздохнул, прислонившись к косяку. — Ты ведь и в соцсетях почти год не появлялся, с чего бы тебе начать с живого общения? Он сделал пару небрежных шагов вперёд, намеренно нарушая личное пространство Мирона. — И не забывай, я ведь твой фанат. Ну не могу я просто сидеть у себя, сердце заходится, когда думаю о том, насколько ты теперь близко. Это же кощунство — иметь Окси под боком и не потыкать палочкой. Слава почувствовал почти физическое удовольствие от собственной дерзости. Эта тактика — играть на грани дозволенного, провоцировать и заставлять другого ощущать свою уязвимость — всегда была его фишкой. А Мирон, с его ледяной маской и напускной отстранённостью, был идеальной мишенью. Будет приятно нарушать личные границы такого человека, как он. Это было почти искусством — умело ставить оппонента в неудобное положение, где его собственные стены казались хрупкими и ненадёжными. Мирон, как и все, был всего лишь человеком, и такие действия могли вывести его из равновесия. Окси лишь покачал головой, и этот жест был настолько выразительным, что казался не просто движением, а целым высказыванием, словно он сам по себе называл Славу идиотом. Слава искренне насладился этим немым ответом. Он заметил, как Мирон чуть дёрнулся вперёд, едва уловимо, но достаточно, чтобы привлечь внимание. Его взгляд остановился на листах на столе, которые Слава аккуратно тронул, но не стал забирать. Окси заметил движение, и на его лице мелькнула странная смесь раздражения и настороженности. Слава не стал рисковать — просто убрал руку. В конце концов, эти листы вряд ли имели серьезную ценность — на них было начеркано всего несколько слов. Разберется с этим потом. — Ну что ты как маленький? Где тот старый злой Оксимирон, который плевался ядом на индустрию? Мирон предсказуемо проигнорировал эти слова. — Ну скажи хоть, что читаешь? — Слава уверенно подошёл ближе, прислонившись к краю стола и скрестив руки. Мирон не шелохнулся. Это было даже забавно: эта нескончаемая игра в молчание и попытки игнорировать. И всё равно, несмотря на очевидное молчание Мирона, Слава чувствовал, что именно он сейчас контролирует ситуацию. Ведь эта динамика не могла продолжаться вечно, и Мирон рано или поздно сделает шаг и ответит. Но, видимо, не сейчас, потому что тот продолжал молчать, внимательно изучая очередной абзац в своей книге. Он перевернул страницу, как будто с таким же успехом мог бы сидеть в каком-нибудь монастыре, забыв обо всех мирских заботах. Слава почувствовал лёгкое раздражение, но старался держать себя в руках. — Кстати, какая это по счёту книга за последний год? — не удержался он от подколки. Никакой реакции. Слава подошёл ближе и слегка наклонился вперёд, заглядывая через чужое плечо на страницу. Увидев, что Мирон, кажется, абсолютно не обращает на него внимания, он сделал шаг ещё ближе и бесцеремонно ссадил руку на край стола. Почти касаясь плеча Мирона, Слава подпер его книгу локтем. Расстояние между ними стало почти интимным, и этот маленький жест был слишком явным, чтобы его можно было проигнорировать. В конце концов, нарушать личные границы можно не только словами, но и неожиданными касаниями — лёгкими, почти случайными, но всё равно ощутимыми. Слава не знал, как Мирон относился к прикосновениям в повседневной жизни, но отчётливо чувствовал: тот вряд ли был сильным любителем тактильных контактов. Конечно, не стоило брать в расчёт окситабор, и определённо не нужно было вспоминать времена вагабунда, — это были совсем другие формы контакта. В реальной жизни, особенно на публике, Мирон всегда держал дистанцию, будто вокруг него стоял невидимый барьер. Его личное пространство казалось почти сакральным — не прикасайся и не подходи слишком близко. Именно эта отстранённость делала всё в разы интереснее. Потому что там, за стеной, скрывалось что-то живое. И каждый раз, когда Слава подходил чуть ближе, он чувствовал: это можно расшатать. Или хотя бы проверить, как долго она выдержит под натиском. Он знал, что такой жест — всего лишь один из способов вывести Мирона на эмоции, заставить его почувствовать себя не в своей тарелке, только на этот раз не словами, а прямым, почти нахальным прикосновением. Кто откажется безнаказанно полапать отца рурэпа, даже если это всего лишь лёгкое касание? Слава улыбнулся про себя, ощущая, как этот крошечный акт контроля расползается по телу тёплой волной. Она медленно поднялась от плеч к шее, скользнула по груди и осела в животе странным, тянущим ощущением. Это было то самое чувство, когда власть сплеталась с тонким возбуждением — почти физическим, пульсирующим зарядом, который не угасал, а только разгорался сильнее. Это чувство, что он мог заставить Мирона хоть на миг выйти из своей привычной роли — доставляло Славе невообразимое удовольствие. — Не стесняйся, продолжай. Ты ведь не будешь читать это в одиночестве, правда? — с улыбкой произнёс он. Мирон приподнял голову, наконец-то встречаясь с его взглядом. Он смотрел на Славу, как на надоедливую муху, которая не даёт покоя. — Ты сейчас серьёзно? — выдохнул он. В его голосе не было открытой агрессии — только ровная, вымученная усталость, будто он уже прошёл через тысячу таких разговоров и не был готов начинать тысяча первый. — Серьёзно, — невозмутимо ответил Слава, — я всегда серьёзно. Мы с тобой не будем играть в эти молчаливые игры. Ты ведь всё понимаешь. Мирон чуть скривил губы, но не ответил. Слава стоял рядом, продолжая нарушать чужое личное пространство с каким-то диким удовольствием. Он был слишком близко. Настолько, что почти физически чувствовал тяжесть этого молчания. Его грудь едва касалась спины Мирона, но этого соприкосновения было достаточно, чтобы тело напряглось. Он чувствовал тепло, исходящее от чужого тела, улавливал малейшие движения — как лопатки Мирона поднимались при вдохе, как чуть сокращались мышцы плеч. Дыхание Мирона касалось кожи, и Слава ловил себя на том, что тоже дышит в такт, будто они невольно синхронизировались в этом тесном, почти удушающем пространстве. Чем дольше он оставался рядом, тем сильнее сжималось внутри что-то непонятное. Напряжение нарастало медленно, почти ласково, как будто чужая близость пропитывала его изнутри, проникая под кожу. Каждое лёгкое движение, даже незначительный поворот головы, заставляли Славу замирать, словно его выдернули из привычной реальности и оставили здесь — один на один с ощущениями, которых он никогда раньше не испытывал. — Ты думаешь, что выиграешь? — наконец произнёс Мирон с усталой иронией в голосе. Слава бы мог начать ныть о том, что всё это — не его работа, что его задачей не является превращать каждый день в безудержный психоанализ. Мог бы начать с того, что все эти разговоры о жизни и смерти — не его поле, что он просто хочет помочь, без всех этих психологических игр. Но, честно говоря, он бы не был собой, если бы просто отказался. В этом напряжении было что-то притягательное, болезненно настоящее, и Слава не собирался отказываться от возможности попробовать зайти ещё глубже. Лёгким движением он сдвинул стул и сел напротив. Он тихо выдохнул, когда немного отстранился от Мирона, но это облегчение оказалось временным и странным. В его груди появилось неожиданное, почти пугающее беспокойство от того, что такое близкое нахождение рядом с другим человеком вдруг вызвало в нём совершенно новые ощущения. Он никогда не обращал внимания на дистанцию, всегда умел быть рядом, не чувствуя лишних эмоций, и вот теперь — его собственное тело не вписывалось в привычную картину. Почему-то в этот момент присутствие другого человека стало чем-то настоящим, почти осязаемым, а не просто фоном, как это обычно было. — Я очень надеюсь на это, — ответил Слава, понижая голос. — Так или иначе, Мирон, это то, что я умею делать. И чем раньше ты начнёшь мне помогать, тем лучше. Иначе я начну заниматься этим чуть более настойчиво, и тебе может не понравиться. — Это новый уровень фанатизма? — искренне поинтересовался Мирон. — Тогда ты самый назойливый фанат из всех. — Приятно слышать, — спокойно ответил Слава. — Знаешь, тебе не обязательно сидеть здесь в этом своём одиночестве и делать вид, что у тебя нет никаких обязательств. Он резко встал и открыл шторы, впуская в комнату яркий лунный свет, который неожиданно разрезал мрак, делая всё вокруг более живым и реальным. — Ну вот, теперь хотя бы светло, — сказал он, оглядывая комнату, как будто её пространство стало немного менее угрюмым, а сам Мирон — менее отстранённым. — А то твоя настольная лампа так себе работает. Ты хочешь испортить себе зрение? Мирон скривился, едва сдерживая ухмылку. Уже хоть что-то. — Хочешь, я тебе ещё и воздух обновлю? Может, это поможет тебе немного проснуться, — добавил Слава с лёгким вызовом в голосе, не дождавшись ответа. Мирон молчал. Его взгляд был усталым, но в нем уже мелькало что-то другое. Это было трудно назвать интересом, скорее какое-то лёгкое раздражение, которое Слава прекрасно знал. — Ты действительно думаешь, что я буду что-то менять из-за твоих шоу? — наконец произнёс Мирон. — А ты действительно думаешь, что я сюда просто так пришел? Привез вещи, посидел, подышал воздухом? — спросил Слава. — Я пришел работать. И тебе это тоже не помешает, если ты, конечно, захочешь что-то делать. — Ты даже не знаешь, чего я хочу. И вообще, ты кто такой, чтобы говорить мне, что делать? — в голосе Мирона ощущалась явная пренебрежительность и сильная усталость, будто он был уже готов на всё, лишь бы прекратить этот разговор. Слава усмехнулся, чуть покачав головой. Он знал, что отступать нельзя. Всё, что ему оставалось — это давить на Мирона с той самой лёгкой язвительностью, которой тот не мог не ответить. — Не знаю, ты прав. Но, боюсь, мне будет трудно понять, если ты продолжишь играть в молчаливого мученика. Не дождавшись ответа, он снова сделал шаг к столу, на котором валялись листы бумаги и несколько пустых чашек из-под кофе. — Так что тебе нужно? Кофе? Вода? Может, ты хочешь увидеть свой новый образ в инстаграме? — Слава наклонился, зацепив взглядом несколько листов, на которых всё-таки были наброски текстов. — Ты ведь всё-таки пишешь? Или всё это пустое? Мирон не отвечал, лишь смотрел на Славу, будто в нем боролись две стороны: одна, что хотела бы вернуть свою прежнюю жизнь, а другая, что мучилась от любой попытки напомнить о ней. Он нервно схватил лист, на котором был один из набросков, и сжал его в руках, будто хотел стереть сам факт его существования. Слава продолжал стоять рядом, делая вид, что всё это совершенно нормально. — Так, что? Будем как взрослые люди или продолжим сидеть на месте? — Слава наклонился чуть ближе, играя с напряжением, которое царило между ними. Мирон посмотрел на него с таким выражением лица, как будто тот сказал что-то абсолютно абсурдное. Потом его взгляд слегка потускнел, и он огляделся, будто бы искал место, где можно спрятаться. — Неужели я не могу просто сидеть и быть никем? — голос сорвался на глухую усталость. — Не всем нужно двигаться вперёд. И, кстати, твои попытки выяснить, что со мной не так, тоже, как по мне, сильно на грани. Слава усмехнулся и с лёгкой небрежностью сел на угол стола, снова сокращая дистанцию. Он держал баланс — настолько близко, чтобы Мирон чувствовал его присутствие кожей, но не переступал черту. Слава знал, что этот тонкий психологический натиск работал лучше любых слов. Он хотел вывести Мирона из равновесия, разбить этот панцирь равнодушия и посмотреть, как трещины поползут по защитным стенам. Это было почти азартно — наблюдать, как Мирон цепляется за своё безразличие. — Ну ты-то уж точно не «никто», — уверенно заявил Слава. — По-моему, ты застрял где-то между своим альтер-эго и версией себя, к которой все привыкли. Но не переживай, я тебе помогу, когда ты перестанешь притворяться и начнёшь хотя бы что-то делать. Мирон приподнял брови, и в его взгляде начало закипать напряжение. Он явно был раздражён, но этого было недостаточно, чтобы он признал свою уязвимость или хотя бы сдался в разговоре. — А что, по-твоему, я должен делать? — спросил он. Его голос теперь звучал более резко, как будто он пытался отбросить попытки Славы заглянуть за фасад. — Снова треки писать? Зачем? Чтобы тебе снова понравилось? Чтобы ты забежал с сумками, полными «результатов»? — О, давай-давай, не останавливайся, — поддразнил его Слава. — Может, если ещё пару раз пожалеешь себя, тебе наконец станет легче? Мирон резко отряхнул футболку, словно пытаясь избавиться от всего лишнего — мыслей, эмоций, и, возможно, сомнений. Слава снова придвинулся ближе, настолько, что их ноги слегка соприкоснулись. Это было едва заметно, но именно в этом и была суть — в создании напряжения, которое тянулось тонкой, натянутой нитью. Слава внимательно следил за Мироном, и снова коснулся листов, словно ожидая, что тот наконец среагирует. В его движениях не было агрессии — это был просто метод, который выводил Мирона из его привычного «дистанцирования». Что ж, если этого было недостаточно, Слава был не прочь зайти дальше. Он медленно опустил руки на плечи Мирона, и пальцы продолжили свои движения, мягко поглаживая. Это было странное, едва уловимое удовольствие — ощущение чужого тела под своими ладонями, того, как под лёгким давлением напрягались мышцы. Мирон замер, словно стал частью этого контакта, а потом напрягся ещё сильнее. В его взгляде мелькнула острая, почти колючая злость. — Блять, какого хера ты делаешь? Я тебе сейчас всеку, — сказал он раздраженно и со злостью спихнул руки Славы с себя. Мирон всё ещё не двигался, но его взгляд стал настолько острым, что Слава мгновенно уловил перемену. Это было уже не просто раздражение. Это было нечто более серьёзное, что, похоже, вызывало у Мирона настоящее желание выкинуть Славу из своей комнаты. И это было странно привлекательно. Слава хрипло выдохнул, позволяя себе слабо улыбнуться. — Любой фанат мечтает прикоснуться к своему кумиру, это нормально, — продолжил он таким тоном, как будто абсолютно ничего необычного не происходило. — Да-да, я знал, что ты скажешь что-то типа того, — фыркнул Мирон, и в его голосе звучало что-то предельно нервное. — О, конечно. Ты всегда всё знаешь наперёд, не правда ли? — игриво уточнил Слава. — Даже странно, что при таком таланте ты не смог предсказать собственный провал. — Ну ладно, молодец, — сказал Мирон снисходительно. — Ты меня пробудил. А теперь можешь уйти? Слава усмехнулся. — Уйти? — медленно повторил он. — Да без проблем. Только вот вопрос: ты опять уляжешься на диван и будешь смотреть в потолок? Или найдёшь себе новое хобби — считать трещины в стене? Мирон сжал челюсть. — Слушай, ты хочешь, чтобы я тебя ударил? — его голос звучал глухо, будто он сам боролся с желанием сделать что-то импульсивное. Слава покачал головой, едва сдерживая усмешку. Звучало максимально безобидно. — Ты в зеркало-то на себя когда последний раз смотрел? — бросил он, скользнув взглядом по худощавому телу Мирона. — Тоже мне, боец ММА. Слава неожиданно осознал, что этот разговор выжал из него все соки, и ему даже не хотелось, чтобы Мирон отвечал. Он показательно тяжело вздохнул и шагнул к двери. Открыв её, он кинул короткий взгляд через плечо и добавил: — Советую тебе потихоньку начинать привыкать к моему присутствию. Спокойной ночи. Закрывая за собой дверь, Слава пытался вспомнить, сколько сигарет у него осталось. Было очевидно, что в этом доме без них не обойтись.