За кулисами разлома

Следующие дни, плавно переходящие в несколько недель, пошли, мягко говоря, по пизде. Первый вечер оставил за собой крошечный проблеск надежды — иллюзию, что всё окажется проще, чем Слава ожидал. Мирон хоть и не открывался в прямом и желаемом смысле этого слова, но он разговаривал. Да, прямо открывал рот и отвечал — пусть с сарказмом, а чаще всего с явным раздражением, но главное, он проявлял эмоции. В этот момент даже злость казалась чем-то живым, чем-то, за что можно зацепиться. Но это оказалось фальстартом. С каждым днём эти краткие вспышки, казавшиеся такими важными в самом начале, тускнели. Мирон снова погрузился в тяжёлую, почти удушающую апатию, которая заполняла комнату липким и глухим безмолвием. За целый день он мог не проронить ни единого слова, даже не повернуть голову в сторону Славы, словно его вообще не было. Он лишь выполнял ежедневную рутину: чистил зубы, пил таблетки, записывал что-то в блокнот — страницы которого Слава ни разу не видел, — выходил на балкон на полчаса, замерзая в одной футболке, будто хотел, чтобы холод пробрал его до костей; а потом возвращался в комнату, закрывал окна и выключал свет, снова погружая всё в вязкую темноту. В особенно чёрные, пустые дни Слава наблюдал за этим молча, прекрасно понимая, что за пару разговоров вытянуть Мирона из такого состояния не получится. Если вообще получится. Он знал, что изменения не произойдут так быстро, хотя в глубине души понимал — если Мирон не решит сам что-то изменить, то никто не сможет ему помочь. Ежедневные разговоры с пустотой — вот что это напоминало. Слава как будто бился о стекло, которое Мирон незримо воздвиг между ними. Карелин перепробовал всё: шутил, задавал вопросы, просто сидел рядом, порой касался больше, чем было дозволено, надеясь на малейший отклик, но всё было напрасно. От Мирона исходила такая отрешённость, что её почти можно было ощутить физически. Слава злился. На себя, на Мирона, на этот ебучий дом, который стал для него и тюрьмой, и сценой для нескончаемого спектакля о выгорании. Ему постоянно приходилось менять подходы, угадывать настроение Мирона и делать всё так, чтобы не разрушить этот хрупкий баланс. Всё это было похоже на ходьбу по парапету — каждое неверное движение могло привести к падению. И он всё маневрировал, матерился про себя и старался не показывать реальных эмоций. Но терпеть становилось всё сложнее. Он всю жизнь пёр как танк, — ломал двери с ноги, выжигал мосты, любил выводить людей из себя наглостью, бесцеремонностью и колкими замечаниями. И ведь поначалу это действительно работало. Его резкость вытаскивала из Мирона глухое раздражение, заставляла хотя бы смотреть на него. Но что-то, едва уловимое, сейчас останавливало Славу. Каждый долбанный день в этом большом пустом доме превращался в своего рода квест — поиск подхода, который не просто сработает, а хотя бы не разрушит то хрупкое, что ещё удерживало Мирона на плаву. Иногда Слава сам себя ненавидел за это. За то, что он — который всегда был за то, чтобы «ебашить, пока не получится», — теперь сидел по вечерам на кухне, пил остывший чай и пытался понять, каким тоном говорить завтра, чтобы не похерить всё к чертям. Мирон продолжал сидеть в своей комнате, вечно покруженный в книги или телефон, но явно не читая и не работая. Казалось, он создавал видимость занятости, чтобы избежать любых взаимодействий. Он сидел за столом часами, смотрел в экран, но не реагировал на входящие сообщения или звонки. Иногда тишину прерывал короткий, напряжённый разговор с отцом. Слова Мирона звучали натянуто, словно он проглатывал каждую реплику с привкусом злости. Слава не подслушивал специально, но эти редкие звонки были единственными моментами, когда Мирон хоть что-то говорил, и они лишь усиливали это удушливое ощущение безнадёжности. Было абсолютно очевидно, что если бы у Мирона был выбор, он бы игнорировал и собственного отца. Слава регулярно приходил, чтобы напомнить о том, что нужно поесть, но Мирон просто с раздражением отмахивался. Раз в день, а порой и реже, он всё-таки спускался вниз. Брал что-то из холодильника и молча ел, словно по инерции. Домработница, которая днём обычно была на кухне, видимо, уже привыкла к такому поведению. Она не пыталась заговорить с ним, а он и не смотрел в её сторону. Спокойно доедал, будто выполняя ещё одну ненужную рутину, и вновь поднимался к себе. Всё чаще в голове Славы возникала мысль позвонить Яну Валерьевичу и сказать, что эта работа ему не подходит. Идея была вполне сносной: он, в принципе, мог бы обойтись и без этого хорошего гонорара. Но что-то внутри, упрямое и неудобное, не позволяло ему этого сделать. Может, дело было в чувстве собственного достоинства, а может, в том самом нелепом обещании, которое он так легкомысленно дал. И кто его за язык тянул? Теперь эта фраза звучала в голове, как насмешка, потому что сбежать отсюда стало единственным, о чём он мечтал. Уйти из этого дома, пропитанного тяжёлой атмосферой, которая с каждым днём становилась только гуще. Она словно тянула вниз, отнимая силы и желание продолжать. Но сбежать значило проиграть. Признать, что он не справился. А Слава ненавидел проигрывать. Особенно самому себе. Ваня же не видел никакой проблемы. — И что тебя не устраивает? — бросил он однажды, когда Слава стоял во дворе с сигаретой в руке. Из трубки доносились характерные звуки города — гудки машин, обрывки голосов и стук каблуков по тротуару. Слава на мгновение прикрыл глаза, вбирая в себя этот шум, и вдруг почувствовал, насколько остро скучает по суете. По жизни, которая продолжалась где-то там, за границами этого глухого дома. Здесь же всё застыло, словно он сам растворялся в этой тишине, становясь частью чужой безнадёжности. — Смотри, одни плюсы, — продолжал Ваня. — Ты вроде как на работе, а вроде как и можешь спать до обеда. Тебя бесплатно кормят, выделили апартаменты, свежий воздух, опять же. Сходи прогуляйся в лес, проветри голову. Никто не ждёт от тебя такого быстрого результата, ты сам говорил. Слава тяжело вздохнул. — Я не понимаю, как добиться этого результата, вот в чём проблема. — Ну в первый вечер ты же как-то добился. Ну так и продолжай в том же духе. Зачем изобретать велосипед, если всё и так работает? — Боюсь, если буду продолжать в том же духе, это будет смахивать на домогательства, — пробормотал Слава, затягиваясь так, что горло обожгло. — Ну ты палку только не перегибай там, — серьёзно попросил Ваня. — Получить судебный иск от Оксимирона не очень хочется. Слава стиснул зубы, но промолчал. Ваня докурил сигарету, буркнул что-то про рабочий день и попрощался, отключившись так быстро, что Слава даже среагировать не успел. Конечно, нормальные люди работали, а не сидели, пуская дым, и от этого стало ещё противнее. Заниматься чем-то бессмысленным Слава терпеть ненавидел, а то, чем он занимался сейчас, казалось апогеем абсурда. Когда поздним вечером Слава открыл дверь чужой комнаты, он застал картину, которая была одновременно нелепой и удручающей: Мирон сидел в кресле, уставившись в окно абсолютно пустым взглядом. Картина маслом, блять. Ну что за ебаная королева драмы? Слава провёл ладонью по лицу, пытаясь сдержать растущее раздражение, но оно уже укоренилось где-то под рёбрами, жгучее и липкое. — Ты там хоть живой? — не удержался он, хотя прекрасно понимал, что это худшая затравка для разговора. Особенно сейчас. Мирон, как обычно, промолчал. Даже бровью не повёл, как будто Славы здесь вообще не было. Да что это за хрень? Слава даже в средней школе не огребал такого игнора, а тогда девушки были куда привлекательнее Мирона, да и волос на голове у них точно было больше. К тому же никто из них не обладал шнобелем, который врывался в комнату на пару секунд раньше своего владельца. Это молчаливое упрямство начинало выводить Славу из себя. В висках бил гул, а в руках чувствовалась предательская дрожь, как будто всё внутри вот-вот взорвётся. Он и так держался слишком долго даже для обычной ситуации, а в этом доме время тянулось ещё дольше — как будто каждый день растягивался в бесконечность, заполняя пространство липкой и гнетущей тишиной. — Слушай, может, хватит уже? — голос сорвался. — Я, блять, живой человек, а не часть интерьера. Слава чувствовал, что эта тишина, словно живая, обволакивает его, проникая под кожу и отравляя всё вокруг. Каждый новый виток безмолвия заставлял его всё больше сомневаться, выдержит ли он ещё хоть один день в этом абсурдном состоянии. — Я всё понял. Ты опять в своём фильме, — с горькой усмешкой бросил он. — Весь мир за пределами этой комнаты — не твоё дело. Ну и ладно. Он развернулся и вышел, закрыв за собой дверь чуть сильнее, чем следовало. Впервые за долгое время он ощутил себя полностью выжатым. Хотелось просто рухнуть в постель и забыться. Его хватило всего на сорок минут. — Ага, давай ты пойдёшь на поводу у этого мудака, — пробормотал он себе под нос после долгих внутренних споров. — Слишком много чести. Пора спустить его на землю. С этими словами он решительно направился обратно, чувствуя, как злость всё больше выталкивает его из состояния равнодушного ожидания. В голове крутились картины, как он выбивает дверь прямо с ноги, срывая эту проклятую драму с петель. Хотелось подойти резко, схватить за грудки и вмазать так, чтобы Окси буквально впечатался в стену. Хруст костей, щелчок под напряжением — он даже слышал это в своём воображении. Мирон бесил настолько, что внутри всё требовало действия, немедленного и силового. Ирония ситуации была в том, что Слава всегда считал себя человеком рассудительным. Тем, кто предпочитает решать вопросы исключительно с помощью слов, даже если для этого приходилось жонглировать сарказмом и ехидством. Он не был тем, кто ломает мебель от злости или размахивает кулаками, доказывая свою точку зрения. Но сейчас ему казалось, что такие методы решили бы вопрос куда быстрее и эффективнее. Ему хотелось закричать, сбросить накопившееся напряжение, пробить этот панцирь апатии, в который Мирон так удобно укутался. Казалось, что никакие разговоры и компромиссы уже не помогут — только шок, только удар, который заставит всё это говно наконец сдвинуться с мёртвой точки. Сжав кулаки до побелевших костяшек, Слава резко открыл дверь, и она ударилась о стену с глухим стуком. — Я даю тебе время до утра, ты меня понял? — голос Славы звенел от напряжения, а взгляд впивался в Мирона, который без интереса наблюдал за происходящим. — Я больше не собираюсь смотреть на твою ебаную безразличную ко всему физиономию, — говорил, а внутри всё кипело. — Спишь до обеда, потом приводишь себя в порядок, бреешь эту ужасную рыжую бороду, и вечером, оп! — он сделал резкий жест рукой, будто смахивал со стола всю эту чёртову депрессию. — Появляешься такой в инстике: довольный, свежий, успевший отдохнуть за год. Перед сном почитаем визги твоих фанатов и ляжем удовлетворённые спать. Он не собирался сдерживаться. Слова срывались с губ, как будто он пытался пробить звуком стену между ними. — Потом звоним Порчи. У него наверняка завалялось что-то стоящее. Либо связываешь меня со своими людьми, либо я впрягаю своих. Берём демки и едем на студию. Бит, чистка дорожек, вся хуйня, сам всё знаешь — и вот Оксимирон снова в игре. Он говорил всё быстрее, боясь остановиться, как будто это могло передать часть его энергии Мирону. — А дальше тур, может, ответка всем, кто на тебя быковал всё это время. Втянемся в какой-то проект, твой ебальник нынче всем нужен. А там бабки, может, новый альбом, хайп и всё в таком духе. Как тебе? Слава выдохнул, с напряжением наблюдая за реакцией Окси, и надеясь, что его тирада произвела хоть какое-то впечатление. Мирон наконец вышел из своего оцепенения, но не так, как ожидал Слава. Он медленно провёл рукой по лицу, словно хотел стереть весь этот внезапный поток бесполезной информации. — Ты закончил? Слава застыл, ощущая, как злость медленно смешивается с чувством опустошения. Вся та энергия, что он вложил в свои слова, вернулась к нему глухой волной бессилия. — Давай теперь я изложу тебе свою версию событий, — спокойно начал Мирон. — Я буду сидеть в этой комнате, как ты сказал, с безразличным ебальником столько, сколько захочу. А потом, когда я, наконец, вынырну из этого состояния, я сделаю всё то, что ты только что описал. Я обязательно позвоню Дарио и Ване, они обязательно подтянут всех тех, кто всегда помогает мне возвращаться. Он наклонился вперёд, уперев локти в колени, и его голос стал почти ласковым. — Извини, фанат, тебя в этом списке нет. Ты мне не нужен. Слава хмыкнул. Ну конечно. — Поэтому бери свои длинные, нескладные ноги в руки и иди писать моему отцу. Мне неважно, как именно ты будешь оправдываться перед ним, но сделай так, чтобы я тебя больше не видел здесь. Ты за эти дни успел заебать меня больше моего небезызвестного бывшего друга, а это, поверь, сделать очень трудно. Мирон выглядел настолько удовлетворённым собой, что Славе на мгновение даже стало его жалко. Эта пропитанная презрением уверенность казалась чем-то чуждым и давно забытым. В его мире, где даже в самые паршивые моменты он старался держаться за остатки человечности, такое поведение выглядело как нечто абсолютно уродливое. Если в мире и должны были быть границы, то они точно не должны касаться человеческого достоинства. Мирон же, похоже, и не замечал, как переступал эту черту. — Это тебя в Европе твоей научили так с людьми разговаривать? — не выдержал Слава, чувствуя, как злость плавится в бессилие, оставляя внутри только жгучее желание встряхнуть этого человека, выбить его из этого состояния мерзкой самоуверенности. Он никогда не был тем, кто склонен к грубости, но сегодня было что-то такое в Мироне, что вызывало в нём почти животную необходимость сбить его с этого самодовольного пьедестала. Мирон посмотрел на него с такой невозмутимостью, как будто Слава был просто очередной незначительной фигурой в его жизни, очередным человеком, который попытается что-то ему доказать. Этот взгляд, холодный и чуть насмешливый, был как последний штрих к общей картине. — Блять, мне даже не хочется слов на тебя тратить, серьёзно, — голос Мирона звучал лениво, как будто всё происходящее вызывало у него только скуку. — Сделай одолжение — иди нахуй, хорошо? Приходи на мои концерты, конечно, но становись подальше, чтобы я твой ебальник даже при всём желании разглядеть не смог. Рано или поздно терпение Славы должно было закончиться, он это понимал, и, в некотором смысле, даже был готов к этому. Глупо было надеяться, что можно бесконечно сдерживать эту бурю. В памяти почему-то всплыл момент, когда он только приехал сюда и размышлял о том, как его заебала скучная жизнь, как он соскучился по настоящим эмоциям и драйву. Что ж, как говорят умные люди, бойся своих желаний. Потому что то, как он, в два шага преодолев расстояние, схватил Мирона за ворот толстовки и с силой тряхнул, явно не вписывалось в картину спокойной и размеренной жизни. Вся злость и напряжение, сдерживаемое все это время, вдруг вырвались в этом жесте. Грубая ткань в его руках стала точкой соприкосновения его внутренней бури с миром, который его раздражал. В голове была пустота, но она была наполнена такой силой, что даже Мирон, с его самодовольной ухмылкой, на секунду застыл. Слава посмотрел на него сверху вниз, и не осознавал до конца, как далеко зашел, но оно уже было тут — это мгновение, когда вся его злость, все те невысказанные слова и эмоции, рванули наружу. — Мрази принимают доброту за слабость, так? Поделись информацией, когда именно ты стал той самой мразью? Слава был слишком близко, шипел эти слова в чужие губы, и в этом было что-то неправильное. Что-то, что не должно было нравиться. Но нравилось. Сердце колотилось где-то в горле, тело дрожало не только от злости, но и от напряжения, от дикой, необъяснимой химии момента. Слава знал, что сейчас нарушает всё: личные границы, моральные рамки, даже собственные принципы. Но ему было плевать. Он чувствовал, как его самого затягивает в эту бездну — в нечто тёмное, пугающее и чертовски притягательное. Он не понимал своих чувств, не знал, что именно вызывало в нём такие противоречивые эмоции. Злость, раздражение и глубокий интерес разобраться в другом человеке смешались, образуя совершенно новое, до этого момента незнакомое чувство, которое било по голове с бешеной силой. Слава не знал, как это контролировать. Его пальцы сжимались на ткани, а ноги будто намертво приросли к полу. Мирон молчал, тяжело дыша, но даже не пытался вырваться — он смотрел Славе в глаза, и в этом взгляде не было ни страха, ни гнева. Только странное, изучающее любопытство. Как будто он ждал, что будет дальше. Как будто ему это, блять, тоже нравилось. Но это продлилось всего мгновение. В следующую секунду он вдруг дёрнулся, и, воспользовавшись заминкой, резко оттолкнул Славу от себя. Его глаза блеснули, и в темной комнате, где освещение давал лишь тусклый лунный свет, они стали почти зеркальными, отражая что-то непередаваемо холодное и опасное. В этом свете глаза Мирона были одновременно пугающими и завораживающими, и Слава почему-то никак не мог отвести от них взгляд. — На что ты, блять, рассчитываешь подобными выпадами? — произнес Мирон. Его голос звучал низко, с оттенком почти издевательской усталости. — Что я испугаюсь тебя? Ты чувствуешь себя долбанным альфой, когда трясешь меня за плечи или что? — За словами следить научись, ты понял меня? — Слава сглотнул, пытаясь успокоиться, но в голосе всё равно сквозил надлом. — Тебе ли не знать, как это важно, не пиздеть на того, кто мощнее тебя? Всего секунда — и пришло осознание: зря. Слава понял это не только по плотной тишине, но и по тому, как изменилось лицо Мирона. Глаза потемнели, линии скул заострились, а мышцы на шее напряглись, словно он сдерживал себя из последних сил. В уголках чужих губ застыла горечь, которая говорила не только о злости, но и о чем-то более глубоком, от чего и самому Мирону было больно. В воздухе словно повисла тень чего-то тяжелого и неизбежного. Он подался вперед настолько резко и неожиданно, что даже если бы у Славы была реакция на уровне профессионального бойца, это всё равно бы не спасло его. Удар пришелся точно в солнечное сплетение, чуть выше живота, где каждый нерв, казалось, взорвался от боли. Кулак Мирона был тяжелым, его движение — коротким, выверенным и настолько мощным, что воздух из лёгких вышибло мгновенно. Слава скрючился, его тело инстинктивно сложилось пополам. Грудь дергалась, но воздух не шел; вместо этого внутри разливалось горячее чувство паники. Ноги предательски подкосились, и он пошатнулся, хватаясь за ближайшую поверхность, чтобы не упасть. Горло сдавило, в ушах зашумело, а перед глазами заплясали световые пятна. Он хотел выругаться, сказать хоть что-то, но изо рта вырвался только хриплый, надтреснутый звук. Слова застряли где-то в горле, перекрытые болью и ощущением полной беспомощности. Мирон стоял над ним и тяжело дышал. Его грудь резко поднималась и опускалась, а в глазах мелькала опасная смесь гнева и холодной решимости. Он выглядел так, будто готов повторить, если Слава еще хоть раз рискнёт пиздануть что-то подобное. Слава понял свою ошибку сразу же. Наверное, он стал забываться. Глупо было сравнивать Мирона и его прошлых артистов — даже абсурдно. Те сами нанимали Славу, сами понимали, что им нужна помощь. Кто-то хотел вылезти из состояния застоя, кто-то — выйти на новый уровень, а кто-то просто боялся окончательно проебаться в своей карьере. Важна была не столько конечная цель, сколько то, что они сами хотели двигаться дальше. С Мироном всё было иначе. Он не искал помощи. Он не просил сюда приходить. Каждый его взгляд, слово и жест кричали о том, насколько его раздражало само присутствие Славы. Этот человек явно не собирался что-либо менять. Более того, было очевидно, что любая попытка сдвинуть его с места вызовет только сопротивление. Но даже если осознание и пришло, слова Мирона продолжали звенеть в голове. Его пренебрежительный тон, язвительная грубость и холодный взгляд будто разъедали что-то внутри, срывая последние сдерживающие оковы. Пальцы невольно сжались в кулаки, как будто тело готовилось к чему-то, чего разум не одобрял. Это чувство было одновременно знакомым и странным, будто чужая боль вдруг стала личной, а напряжение — почти невыносимым. — Ну давай, мощный чувак, поставь меня на колени. Чего ждёшь, а? Голос Мирона был низким и насмешливым, но в нём звучала такая ядовитая горечь, что он пробирал до костей. Это была не просто злость — в этом было что-то глубже. Усталость. Тяжёлая, липкая усталость от того, что кто-то вечно лезет в его жизнь, пытаясь сорвать ту крышку, которую он всеми силами старается держать закрытой. Боль постепенно отступала, словно волна, что медленно откатывается от берега, оставляя лишь глухую, ноющую пустоту. Слава, крепко сжав зубы, поднялся на ноги и выдохнул. Резким движением он шагнул к Мирону, и тот, не ожидая такой реакции, хоть и попытался сохранить своё обычное ледяное спокойствие, всё же попятился назад, пока не упёрся спиной в холодную стену. Его движения были рваными, но в глазах не было ни страха, ни даже тревоги — только тот же чёртов вызов. Дерзкий, упрямый, будто он специально нарывался, с удовольствием подкидывая дрова в уже пылающий костёр раздражения Славы. Злость, что клубилась внутри, только разрасталась. Он никак не мог взять себя в руки, удержать этот гнев, что буквально заполнял его изнутри. Он не понимал, что с ним происходит. Ведь никто не обещал ему лёгкой жизни, и он был готов к этому. По крайней мере, он так думал. Кажется, от его стрессоустойчивости не осталось и следа — всё, чем он раньше гордился, разваливалось к чертям. Перед глазами стоял Мирон — дерзкий, высокомерный и зацикленный исключительно на себе. Слава не мог понять, почему всё пошло именно так. Ведь могло быть иначе. Они могли бы работать вместе и сделать жизнь друг друга проще. Каждый мог бы получить от этого сотрудничества массу преимуществ. Но нет. Оксимирон не был таким человеком. Он сучился, огрызался и говорил со Славой так, словно тот — мелкая сошка, недостойная даже говорить с ним. Слава никак не мог избавиться от ощущения, что Мирон упускает самое очевидное. Всё, что он отвергал, всё, чему сопротивлялся, было ему самому нужно куда больше, чем Славе. — Еблан, — выдохнул он срывающимся голосом. — Ты сам себя уже поставил на колени. Сидишь тут, запершись в себе, и всё рефлексируешь. Нихуя не делаешь, но о своём сраном эго не забываешь. Всё себя выше других ставишь. Сука. Слава замер на мгновение, словно пытаясь заглушить гул в своей голове, но в груди всё ещё бурлило нечто необузданное. Злость, разочарование, бессилие — чувства перемешались в одно густое ощущение. Его взгляд прожигал Мирона насквозь, но, как назло, тот не отводил глаз. Этот вызов в его тёмных, будто бездонных, зрачках, этот еле заметный изгиб губ — всё это било по нервам. Слава не выдержал. Не сказав больше ни слова, он резко размахнулся и ударил кулаком в стену — так резко и близко к голове Мирона, что на мгновение всё замерло. Стена отозвалась глухим звуком, а ладонь запульсировала болью. Тупая и обжигающая, она быстро пробежала по пальцам и ладони, но странным образом это только усиливало ярость. Слава смотрел на Мирона, стараясь дышать ровно, но сердце стучало так громко, что, казалось, заглушало все вокруг. Мирон не шелохнулся. Только прищурился, словно оценивая происходящее, и скривился в своей привычной полунасмешливой манере. В этой насмешке было всё: презрение, усталость, и, что самое ублюдское, — капля какого-то нездорового удовольствия. Слава медленно отнял руку от стены, чувствуя, как пульсация в ладони сливается с бешеным стуком его сердца. Он взглянул на Мирона в последний раз, стиснул зубы и, резко развернувшись, направился к выходу. В этот момент он понимал, что остаться здесь еще хоть на секунду — это саморазрушение. Звук хлопнутой двери эхом отозвался в коридоре. Злость продолжала клокотать в груди, заливая всё вокруг едким, выжигающим теплом. Даже в тишине своей комнаты Слава не мог найти покоя. Мирона уже не было рядом, но его ебаная тень всё ещё витала где-то внутри, не давая ни расслабиться, ни отпустить эту чертову ярость. Схватив ключи от машины, он двинулся к выходу, словно это было единственное, что могло его хоть немного утихомирить. Холодный ночной воздух оказался непривычно жестким, обжигающим на фоне эмоций, которые все еще не отпускали. Он не ощущал облегчения, наоборот — ветер обжигал лицо, словно до конца высасывал из него остатки тепла, делая каждое движение болезненным. Дорога впереди тонкой лентой тянулась в пустоту ночи, подсвеченная лишь холодным светом фар. Дом остался позади. Дорога под колесами была не идеальной — неровной, с ямами и кривыми поворотами, но Слава ехал будто в каком-то трансе, не замечая ничего вокруг. Лес, тёмные очертания деревьев, мелькание еле видимых дорожных знаков — все это сливалось в бессмысленный фон. Мысли сбивались, пульс не замедлялся, а ощущения были настолько яркими и беспокойными, что, казалось, он мог потерять контроль над собой и машиной в любой момент. Наконец, когда дорога стала еще более извилистой, а тёмный лес вокруг напоминал бесконечный, угнетающий лабиринт, Слава понял, что не может ехать дальше. Его руки, будто одеревеневшие, едва справлялись с управлением, а сознание разрывалось между яростью и истощением. Включив аварийную сигнализацию, он резко свернул в сторону и заглушил мотор. Дыхание участилось, а холодный воздух за стеклом не мог успокоить ни его сердце, ни его мысли. Он опустил голову на руль, чувствуя, как ладони буквально вцепились в него. В голове звенело. Слава потянулся за телефоном, и пальцы быстро нашли нужный номер — тот, который он набирал каждый раз, когда было хуёво. По ощущениям, гудки тянулись бесконечно, и когда он уже готов был нажать на отбой, из трубки раздался сонный голос. — Алло. В этот момент весь накопившийся гнев, раздражение и бессилие вырвались наружу. — Он — ёбаный ублюдок! — прокричал Слава в трубку, словно хотел выдернуть последние искры ярости. — И тебе доброй ночи, друг, — спокойно ответил Ваня. — Что там Окси? Я так понимаю, выебал тебя без вазелина? — Иди нахуй, — беззлобно бросил Слава, придав голосу столько усталости, сколько смог. — Поддержал, блять. — Что случилось опять? — устало выдохнул Ваня, и Слава услышал мягкий щелчок зажигалки. Светло, как всегда, говорил с непроницаемым спокойствием, словно сейчас сидел на берегу моря, а не вытягивал из себя силы ради ночного разговора. — Мне вообще-то вставать через шесть часов, — продолжил он, явно затягиваясь. — У меня нет привилегий, как у тебя. Никто не даст прийти на работу в обед и хуи пинать. — Вань, давай махнемся, а? — жалобно протянул Слава. — Я его ебало больше видеть не могу. — Что, настолько нравится, что уже смотреть страшно? — развлекался Ваня. — Страшно, что еще чуть-чуть — и взгляд начнет блуждать по губам? Что начнешь оправдываться перед самим собой, зачем вообще разглядываешь? Светло заржал — заразительно и бесяче одновременно — и Слава невольно прикусил язык, борясь с желанием бросить трубку. Ваня словно почувствовал его настроение. — Ну, рассказывай уже, чё как баба? — в его голосе появилась смесь подбадривающей насмешки и наигранного нетерпения. И Слава вывалил всё как есть. Его речь была прерывистой, будто он пытался перегнать поток собственных мыслей, и обильно приправленной матами и нелестными эпитетами в адрес Мирона. К концу монолога он откинулся на спинку автомобильного сиденья и шумно выдохнул, словно наконец-то разжал пальцы, удерживавшие невидимую пружину напряжения. На том конце провода повисла пауза. Ваня явно переваривал услышанное. — Ну, что я могу сказать? — его голос прозвучал низко и задумчиво. Слава услышал, как тот постучал пальцем по телефону, будто обдумывал, стоит ли вообще продолжать. Или, может, специально тянул, чтобы Слава закипел ещё сильнее. — Ты еблан, — наконец подытожил Светло на полном серьёзе, чем выбил из Славы сдавленный звук, похожий на смесь возмущения и усталого разочарования. — Да-да, я прям вижу твоё выражение лица сейчас, — продолжил Ваня. — Сидишь, смотришь в лобовуху, губы надул, и думаешь, как бы мне втащить, чтоб на расстоянии сработало. Слава ничего не ответил. — И я бы тебя поддержал, если бы ты с другом такую херню провернул. Но, блять, вот так вот лицом к лицу напоминать ему про лещи, серьёзно? Более избитую и клишированную тему придумать сложно. Я бы тебе тоже въебал, сто процентов. — Да ты что? — огрызнулся Слава, чувствуя, как внутри снова вскипает злость. — А я почему-то сдержался после его слов, только стена пострадала, да и то куда меньше моих костяшек. — А ты чего ожидал? — хмыкнул Ваня. — Мирон — это тебе не плюшевая игрушка. Захуярил по чувствительной точке — будь готов к ответке. Это у вас, блять, симметричное насилие какое-то: ты — ему, он — тебе. Сначала по словам, потом по лицам. Динамика, так сказать. Слава сжал руль. На языке вертелось слишком много слов, но ни одно не казалось правильным. — А то, что ты по стене на кой-то хуй долбанул, лишний раз доказывает, что ты еблан, — невозмутимо добавил Ваня, даже не пытаясь сгладить углы. — Ты сдержался, потому что должен был сдержаться. Вы не на равных, ты же понимаешь это? Он — главный. Тебя можно тормошить, а его только легонько встряхивать. И вот этой хернёй ты упустил всё своё преимущество. Слава шумно втянул воздух, но Ваня, не дав ему вставить ни слова, продолжил: — Шутить, мягко подъёбывать, подталкивать его к действиям, даже ненавязчиво нарушать личное пространство — вот это норм. Это работает, потому что бьёт без прямой агрессии. А твоя грубая выходка — совсем другое. Ты взял и сделал то, чего делать нельзя. Ваня говорил чётко и размеренно, будто читал инструкцию по выживанию. А Слава молчал, глядя перед собой на пустую, тёмную дорогу. — Так что у тебя два варианта, — голос Вани стал жёстче, с нотками безоговорочной уверенности, от которой не отвертеться. — Либо валить нахер из этого дома, либо извиниться и попытаться наладить контакт. И запомни, если ты выберешь первое, я при следующей встрече просто порву тебя. Ты меня понял? Конечно, Слава и сам понимал, что не может просто так сдаться. Проиграть этому самовлюбленному мудаку? Вот ещё. Унизительнее этого Слава и придумать ничего не мог. И дело было даже не в принципах, а в том, что сама мысль о поражении вызывала в нём почти физическое отвращение. Проигрыш Мирону стал бы не просто признанием слабости, а подтверждением того, что он сломался под давлением. Значит, ему нужно хорошенько выспаться, чтобы мысли стали чёткими; принять холодный душ, чтобы сбить остатки гнева; и, натянув свою обезоруживающую улыбку, вежливо постучать в дверь. Он справится, сыграет свою роль идеально. Он прогнется перед Мироном, но лишь для того, чтобы потом перевернуть игру в свою сторону. Сегодня он дал слабину, позволил себе лишнего, но это был только временный провал. Слава знал, что у него хватит терпения и хитрости, чтобы вернуть себе контроль. — Ты тут? — голос Вани вырвал его из раздумий. — С тобой, конечно, даже молчать приятно, но, знаешь, время идёт, а сон сам себя не поспит. — Да, тут, — сдался Слава наконец, выдыхая. — Ты прав. Постараюсь как-то выбраться из этого дерьма. — Отлично, — лениво зевнул Ваня. — Тогда до сегодня. Напиши мне, как всё решится. Пока. Звук отключённого вызова повис в воздухе, оставив Славу наедине с тишиной. Несколько глубоких вдохов, и мысли начали постепенно выстраиваться в цепочку, пусть ещё не ясную, но уже менее хаотичную. Он завёл машину и медленно развернулся, чувствуя, как с каждым поворотом руля напряжение потихоньку уходит. Дорога обратно казалась чуть короче, а мысли — чуть яснее. Мирон был умным ублюдком, Слава это признавал. Но он тоже был уязвим. Ваня был прав: грубая агрессия только укрепляет позиции противника, а вот точечные удары по слабым местам — совсем другое дело. Парковка на ощупь, машину на сигнализацию и хлопок двери. Взгляд Славы тут же зацепился за силуэт в окне кухни. Слава улыбнулся — мило, почти невинно, — и, не разрывая зрительного контакта, медленно поднял руку, показывая Мирону средний палец. Лёгкий треск ткани, когда его плечо дёрнулось от смеха, стоявшего комком в груди. Мирон даже реагировать никак не стал, лишь посмотрел глазами, выражавшими вселенскую усталость. Когда Слава вошел в дом, на кухне уже было пусто. Окно, сквозь которое Мирон недавно наблюдал, теперь отражало лишь тусклый свет ночника.