За кулисами разлома

Слава любил такие места. Забегаловки на окраинах, где пахло жиром и чем-то сладковато-горелым, а меню умещалось на одном засаленном листе бумаги, который даже трогать было противно. Где лампы тускло светили сквозь пятна от мух, а из старого динамика хрипело радио с вечной попсой. Такие заведения были похожи на больницы для потерянных душ: тут можно было выдохнуть и не париться, что кто-то на тебя уставится или начнёт лезть с расспросами. За стойкой зевала женщина лет пятидесяти с плохо закрашенной сединой. Её взгляд блуждал где-то за пределами реальности, а рука автоматически перелистывала страницы старого журнала с полуголой девицей на обложке. Рядом парень в фартуке лениво протирал столы — точнее, просто размазывал по поверхности крошки и жирные пятна. Слава развалился на стуле, разглядывая облупившуюся краску на подоконнике, словно там можно было найти ответы на вопросы, которые он даже не хотел формулировать. Голова гудела. Чай в стеклянной кружке, пахнущий мокрым картоном, сделал только хуже. Пиво он брать не стал, потому что перспектива догнать вчерашнюю херню казалась чистым самоубийством. Хотя где-то в глубине души скреблось желание напиться до потери сознания, лишь бы больше не думать. — Хуёво выглядишь, — сказал Ваня, потягивая пиво из прозрачной кружки, на стенках которой остались липкие разводы. Слава кивнул. Впрочем, чувствовал он себя не лучше. Утро началось просто отвратительно. Он проснулся катастрофически рано, с ощущением, будто его череп сжали в тиски. Голова пульсировала тяжелой, тупой болью, а в животе тошнотворной волной накатывалось неприятное послевкусие вчерашней ночи. Он с трудом выбрался из кровати и, пошатываясь, поплёлся в ванную. Холодный душ, на который он возлагал хоть какие-то надежды, не помог. Вода стекала по коже ледяными струями, пробирая до мурашек, но вместо бодрости оставила после себя только ноющую дрожь в теле и ощущение, будто он ещё больше вымотался. Слава закрыл кран, провёл руками по лицу, смахивая капли воды, и вернулся обратно в постель. Забравшись под одеяло, он натянул его до самого подбородка, и только тогда, уже согреваясь, почувствовал, как усталость снова начинает его затягивать. На тумбочке пиликнул телефон. Слава с раздражением потянулся и выругался, когда увидел рассылку от банка. С тихим «чёрт», он смахнул уведомление, но, как только открыл другой диалог, сон тут же улетучился. «Вань, это нормально, что я заснуть не могу из-за чужой улыбки?» «Нормально или пора заканчивать с этой работой?» Минуту Слава просто тупо смотрел на текст, пытаясь осознать, какого хрена он вообще это написал. Охуел. Потом порадовался, что увидел их сейчас, до того, как Ваня проснулся. Можно было просто стереть всё и забыть, как дурацкий сон, который по утру кажется нелепым и бессмысленным. Но даже когда сообщения исчезли, внутри осталось странное ощущение. Что-то тянущее и непонятное. Какая ещё, к чёрту, улыбка? Он что, реально не мог заснуть из-за улыбки Мирона? Звучало просто отвратительно. Но хуже всего было то, что он вообще не помнил никакой особенной улыбки. В голове крутились только смутные обрывки: Мирон, смеющийся на улице, вдруг запрокидывающий голову назад. Лысина, отражающая свет фонаря. Слава помнил лишь собственное удивление резкой перемене настроения Мирона — больше ничего. Никаких запавших в память улыбок. Тогда какого чёрта он вообще написал эту чушь? Ладно, такое бывает. Мозг иногда глючит, особенно когда усталость накладывается на состояние. Вот поэтому Слава всегда старался себя контролировать. Потому что каждый раз, когда он терял бдительность, случалась какая-то хрень. Он резко тряхнул головой, пытаясь отогнать от себя эти мысли. Ничего страшного не случилось. Написал и написал. Во-первых, этого никто не увидел, а во-вторых, даже он сам этого не помнил, так что жить можно. Но неприятное чувство всё равно не уходило. Оно осело где-то внутри, вязкое и раздражающее. Слава поморщился и натянул одеяло повыше. Мысли стали путаться. Обрывки воспоминаний накладывались на хаотичные картинки, смешиваясь в бессвязный поток. Мирон, освещённый уличным фонарём, будто вырезанный из ночи, с рассеянной улыбкой, которая казалась слишком лёгкой. Мирон, лениво водящий пальцем по столешнице. Мирон, запрокидывающий голову назад в громком смехе, который будто цеплялся за стены, отражался от них и возвращался обратно к Славе звенящей тягучей петлёй. Он пытался оттолкнуть эти образы, но они всплывали снова и снова, с каждым разом становясь всё чётче, будто кто-то нарочно настраивал фокус. Слава уже не понимал, вспоминает он или додумывает. В конце концов, сон всё-таки накрыл его — тревожный, сбивчивый, но хотя бы сон. Проснулся он почти в полдень — и чувствовал себя ещё хуже. Будто его всю ночь по очереди били бейсбольной битой, а потом вывалили на асфальт под проливной дождь. Голова гудела, в горле пересохло, а мышцы ныли просто адски. Одеяло казалось неподъёмным, но лежать дальше было бессмысленно — с каждой минутой всё сильнее накатывало ощущение, что он вот-вот задохнётся в собственной голове. Он пару минут тупо пялился в потолок, стараясь не думать ни о чём, кроме трещинки в углу, похожей на скрюченную змею. Но мысли, как назло, лезли сами. Он с тихим стоном скинул одеяло, сел на кровать и тут же схватился за голову. Боль была такой тупой и невыносимой, что он пару секунд просто сидел, пытаясь прийти в себя. Усилием воли он заставил себя встать, сотрясая неприятное ощущение головокружения, и поплёлся на кухню. Мирон сидел за столом, раздражающе свежий, будто его на ночь засунули в вакуумную капсулу, где он регенерировал, как ебаный супергерой. Ни следа усталости, ни намёка на бессонную ночь — взгляд ясный, кожа светится, даже тёмных кругов под глазами нет. Будто не он курил со Славой до трёх утра, загоняя какую-то хуйню. Сука, ну как так? Слава уставился на него, щурясь, как будто силой взгляда мог обнаружить какие-то дефекты в этом идеальном образе. Но нет, дефектов не было. Сидит, хлещет кофе, ухмыляется. — Гуд морнинг, — неожиданно подал голос Мирон. Слава даже охренеть как положено не смог, потому что у него пересохло во рту так, будто он наждачку жевал. Он молча плеснул себе воды из чайника и осушил стакан в три жадных глотка. — Как спалось? — с лёгкой насмешкой уточнил Мирон, явно наслаждаясь чужими страданиями. — Как в гробу, блять, — простонал Слава, рухнув на стул. — Ты почему такой бодрый? Слава уставился на него в полном ахуе. Сука, как всё нормально — так он молчит, будто клятву безмолвия дал. А как Слава похож на труп из морга — так, на те, пожалуйста, утренний стендап с подколами. И сидит, главное, с таким довольным ебалом — уголки губ дёргаются, глаза блестят — полное ощущение, что Мирон просто кайфует от того, насколько херово другому человеку. — Я — человек искусства, — важно сказал он, откидываясь на спинку стула. — Мне положено страдать красиво. Слава прищурился, сканируя его взглядом. Это точно Мирон? Или какой-то клон из параллельной вселенной? Или это последствия внутреннего раздрая — и он тупо словил глюк? Если Мирон сейчас начнёт левитировать или заговорит на латыни, Слава вообще не удивится. — Ты не страдаешь, — мрачно констатировал он. — Потому что талантливый, — ухмыльнулся Мирон и сделал глоток кофе, поглядывая на Славу с абсолютно непрошибаемым видом. Слава фыркнул, прикрыл глаза и откинулся на спинку стула. Если для того, чтобы Мирон с искренним удовольствием огрызался, нужно было терпеть это поганое состояние — да хрен с ним, он готов. Потому что слушать его было странно приятно. Всё, что Мирон выдавал — даже самая ехидная херня и колкое слово, сказанное с ленивым прищуром и этим вечно недовольным поджимом губ — стелилось по сознанию мягкой волной, размывая боль, сглаживая углы и выдавливая из грудной клетки тот раздражающий ком, что застрял там с утра. Как будто эти мелкие словесные пикировки были не просто привычной хуйнёй, а чем-то большим. Тем, что Слава не мог, да и не хотел раскладывать по полочкам. Проще было не думать. Просто сидеть, слушать и ловить себя на идиотской мысли, что в этом моменте есть что-то хорошее. И совсем немного пугающее. — Ты не заболел? — Ваня щёлкнул пальцами перед лицом Славы, вытягивая его обратно в реальность. Он лениво жевал сэндвич и смотрел с лёгким подозрением. Лучше бы заболел. Серьёзно. Тогда можно было бы свалить всё на горячку или бредовое воспаление мозга, хуй знает. Во всяком случае, это объяснило бы весь тот маразм, который преследовал его весь день. Потому что иначе выходило, что он просто ебанулся на ровном месте — а такая перспектива Славу совершенно не радовала. А так оправдывать было нечем. Разве что травкой, но эффект уже давно выветрился, оставив после себя только сушняк и лёгкую тревогу. А вот прочно вцепившиеся в голову идиотские мысли остались. Почему, блять, он написал те сообщения Ване? Нахрена? Слава чуть не застонал от досады, вновь проваливаясь в воспоминания. Ему не нравилась эта улыбка. Совсем. Ну, то есть, она была нормальная: с зубами у Мирона всё окей, прикус в порядке, даже эмаль белоснежная, как в рекламе зубной пасты — стоматологи бы похвалили. Но по факту она была самой обычной, ничем не выделяющейся. Просто улыбка. Разве что Слава обрадовался её появлению так, будто выиграл в лотерею. Он сам себе не мог этого объяснить. Это злило сильнее всего — полное непонимание собственных реакций. У него и так в жизни всё через задницу, а теперь ещё и какие-то нелепые эмоции просочились сквозь защитные барьеры, расползаясь внутри противной паутиной. Ему просто хотелось, чтобы всё было ровно. Чисто и без зацепок. Но ни один шаг в сторону не проходил нормально. Стоило чуть-чуть расслабиться — и всё, здравствуй, новый виток личных проблем. Будто внутри работал какой-то поганый механизм самоуничтожения, который активировался каждый раз, когда он чувствовал себя хоть немного свободнее. — Травку курил вчера, — просто ответил Слава, потирая шею. — А ощущение, будто в одного пару бутылок водки выдул. Ваня подозрительно прищурился. — Не похоже на тебя. — Не хотелось отказываться, — бросил Слава, словно оправдываясь. — Уж слишком у него рвение пообщаться было. — И как оно? Вытянул из него что-то важное? — Вытянешь из этого пидора, как же, — с раздражением выдохнул Слава, откидываясь назад. — Только ещё больше мозги запудрил. Хуйню какую-то нёс, загадками, блять, сыпал, как оракул ебаный. Сегодня попытался его расколоть, а он строит из себя героя дешёвого сериала, у которого удобная амнезия после душераздирающего финала. — Так может, реально не помнит? — резонно заметил Ваня. — Да нихуя. Помнит он всё, — Слава наклонился вперёд, опираясь локтями на колени и теряясь в узоре на линолеуме. — Нёс что-то реально важное, прям видно было, что его изнутри колбасит. Но как только я начал копать, сразу шторку закрыл: типа, не помню, не знаю, идите нахуй. — Не хочет говорить об этом, значит, — Ваня покрутил в руках зажигалку, постукивая ею по ладони, и оглянулся по сторонам в поисках места покурить. — Да ясен хер не хочет, — хмыкнул Слава, криво усмехнувшись. — Но, блять, зачем тогда вообще начинал? Чтобы поржать с меня? Ебать смешно, я угараю. — Ты из-за Мирона такой загруженный? — прищурился Ваня, внимательно изучая чужое лицо. — Дохера времени не виделись, а ты сидишь, как будто на похоронах своей психики. — Да нет, — соврал Слава, быстро отводя взгляд в сторону. Ну а что он должен был сказать? Что вчера ночью накурился в хлам, завис на этой ебаной улыбке, как будто она хранила тайну мироздания, и, ведомый какой-то дурной мистикой, отправил Ване сообщения, о которых теперь хотелось просто забыть? Или лучше рассказать, как весь день потом пытался убедить себя, что это не настолько стрёмно, чтобы выйти в окно? Пиздец. Потому что, если быть честным, Слава реально не знал, что его так выбило. У него бывало всякое — кризисы, загоны, приступы самосаботажа. Но чтобы вот так — чтобы один момент вогнал его в психическую катастрофу? Это уже перебор. — Саша писала просто, — зачем-то брякнул он, прикрыв глаза и сжав переносицу пальцами. Не то чтобы его это не беспокоило. Вообще-то, напрягало люто. Он несколько раз на дню открывал их диалог, подрываясь ответить, но останавливал себя в последний момент. Ничего хорошего из этого не выйдет. Он-то прекрасно это понимал. А вот долбанное сердце — нет. Слава с силой потёр лицо, размазывая по коже усталость и раздражение. Хреновая какая-то у него привычка — залипать на людей, которых стоило бы держать на расстоянии. Сначала Саша, теперь вот Мирон. С его ебучей улыбкой, которая, видите ли, не даёт нормально заснуть. Как, сука, вообще можно было так вывернуть себе психику всего за сутки? Они даже не друзья. Мирон по факту просто терпел его присутствие, иногда из вредности швыряя колкости, а в остальное время, казалось, просто забывал о его существовании. А Слава теперь жил этим: выхватывал взгляды, ловил интонации, запоминал фразы, будто собирал пазл, в котором не хватало половины деталей. И пазл этот, в идеале, стоило бы выбросить к хуям, но вместо этого Слава продолжал сидеть, как полный идиот, пялиться на эту недоделанную картину и надеяться, что если уставиться достаточно долго, недостающие куски проявятся сами собой. А ещё лучше — если их принесёт сам Мирон. Протянет с издёвкой, как будто они всегда были у него в кармане. Или просто скажет: «Собирай, раз так хочется», — и будет с интересом смотреть, как Слава окончательно разносит себе мозг. — Сука, ну нет, — застонал Ваня, откидываясь на спинку стула так резко, что он жалобно заскрипел. — Пожалуйста, скажи, что ты перестал быть ебланом и просто кинул её в чс. Или хотя бы написал, что она мразь, и удалил нахрен диалог. Он смотрел на Славу с таким выражением, будто перед ним сидел не друг, а идиот, добровольно сжимающий в руках гранату без чеки. Глаза сузились, а губы скривились в гримасе чистого отвращения. У Вани к Саше отношение было простое и бескомпромиссное: его не тошнило — его выворачивало. Было физически больно слышать её имя. После их расставания он не парился ни о корректности, ни о приличиях: Саша для него стала красной тряпкой, на которую он готов был кидаться до конца своих дней. Когда Слава тихо закапывал всё в себе, Ваня орал за двоих. Он, видимо, считал своим долгом компенсировать то, что Слава молчал. Он и сейчас молчал. — Славян, хватит, — жестко сказал Ваня, так и не дождавшись ответа. — Отпусти уже. Сколько можно, а? В голосе было меньше злости, чем ожидалось. Словно Ваня устал за них обоих — вымахался в попытках вытащить Славу из болота, и в какой-то момент просто осел на берегу, не имея сил даже кричать. — Да успокойся ты, я ей не ответил даже, — выдавил из себя Слава. — Пусть сама разбирается со своими проблемами. Я, блять, не кризисный центр. Ваня только качнул головой, медленно, с какой-то вселенской усталостью, будто уже давно смирился с тем, что Слава безнадёжный случай. — Ты ей ничего не должен, — напомнил Светло. — Это она тебе должна. Столько должна, что до конца жизни не расплатится. Он снова злился, но злился тихо, сдержанно, как человек, который уже сбился со счёта, сколько раз говорил одно и то же. Слава молчал, стирая пальцем узор с конденсата на стакане, будто пытался стереть и всё остальное. Как будто, если тереть сильнее, можно будет вычистить из себя память, забыть запах, голос и эту мерзкую привязанность. — Сука охуевшая, — не унимался Ваня, размахивая руками. — Хорошо, что ты теперь не в Питере. А то иначе: на, те, вам, Сашенька, кровать и мою израненную душу в придачу. Расслабься, расскажи мне, как там твой ебучий астрологически совместимый долбоёб, я с удовольствием послушаю. Может, ещё и поржём вместе. Он фыркнул, откинулся на спинку стула и хлопнул ладонями по коленям, будто ставя финальную точку. — Хотя нет, ты не ржать будешь, а советы давать. Прямо с дивана. Бесплатно. Слава стиснул зубы. — Хватит, — выдохнул он. — Сказал же, не ответил даже. Нахера ты эту пластинку начинаешь? Ваня наклонился вперёд и упёрся локтями в стол. Тонкая, прозрачная злость закипала под кожей, но не выливалась наружу — только натягивала лицо, делая его каким-то пугающе спокойным. — Выкинь, наконец, эту пластинку, и я перестану, — сказал он, склонив голову набок, с таким выражением, будто реально рассматривал вариант просто открутить Славе голову для профилактики. — А то гонишь на Окси, а сам новую главу никак начать не можешь. Слава хотел бы огрызнуться, но не мог. Слова застряли в горле, будто он подавился собственной правдой. Пытался выдавить из себя хоть что-то, но только сильнее вжимался в стул, ощущая, как внутренности скручиваются в тугой узел. Как будто вся эта хуйня не закончится никогда. Будто он реально застрял в заезженной пластинке — одно и то же дерьмо на повторе, только с каждым разом звучание всё более противное. — Ладно, пойдём покурим, — сказал Ваня и резко встал, будто ему самому срочно нужно было выдохнуть. Слава кивнул. Он был благодарен, что Ваня не стал больше ковыряться в этой теме. Светло, конечно, мог быть заёбистым, но в такие моменты, когда понимал, что у Славы больше нет сил отбиваться — всегда тормозил. Слава поднялся следом, чувствуя, как всё напряжение скопилось где-то в затылке и сдавило голову. Хотелось просто помолчать, затянуться сигаретой и минут десять не существовать. Саша несколько часов назад названивала — наверное, совсем прижало, раз перестала довольствоваться текстом. Но он просто проигнорировал. Хватит с него. Серьёзно. Пусть кто-нибудь другой теперь разбирается с её проблемами. У него самого их хватает, и мир, блять, не рухнет, если он хотя бы раз выберет себя. Они вышли на улицу, и Славе в лицо ударил влажный, прохладный воздух. Дождь уже закончился, но асфальт ещё поблёскивал, а в воздухе пахло мокрым бетоном, пылью и сигаретным дымом. Слава глубоко вдохнул, чувствуя, как лёгкие растягиваются, набирая этот вязкий, густой воздух — с примесью сырости и гари. Ваня молча протянул ему пачку. Слава достал сигарету, прикурил, вгрызся в фильтр зубами и жадно затянулся. Смола обожгла горло, проскользнула в лёгкие, и он выдохнул с таким облегчением, будто это был кислород, а не очередная порция гвоздей в крышку собственного гроба. — Блять, я брошу когда-нибудь эту хуйню или нет? — пробормотал он, щурясь на тлеющий уголёк. — Действительно, — протянул Ваня, голосом, полным ядовитого сарказма. — Сигареты — единственное, что отравляет тебе жизнь. А всё остальное — так, лёгкий гарнир из нервных срывов и хуёвой личной жизни. Слава и бровью не повёл. Просто посмотрел на друга таким красноречивым взглядом, что даже говорить не пришлось — ответ был очевиден и содержал слишком много матов, чтобы произносить их вслух. — Так что там с Мироном? — быстро перевел тему Ваня, затягиваясь и выпуская дым через нос. — Лучше, — коротко ответил Слава, стряхивая пепел. — Мозги по-прежнему ебёт, конечно, но хоть базарит со мной. Утром вообще решил попинать меня морально, даже таблетку дал, чтобы процесс унижения шёл плавнее. Ваня прищурился и усмехнулся. — Ну, романтика, блять, — пробубнил он. — Ещё бы завтрак в постель принёс. Или кофе. С молоком, сердечком из пенки и пассивной агрессией на сдачу. Слава фыркнул, хотя в груди что-то дёрнулось — неприятно, как будто мысли пошли не туда. — Он, в целом, даже нормальный мужик, — с сомнением протянул он, потирая затылок. — Ну, как нормальный. Не такой мудак, как был в самом начале. Иногда что-то адекватное ляпнет, аж сам офигеет. А потом тут же обрубит, типа, сорян, у меня лимит человечности на день закончился. Ваня хмыкнул, закинул голову и выпустил дым вверх, разглядывая облака. В кармане куртки завибрировал телефон. Саша звонила уже пятый раз за день — и такая упорность начинала подбешивать. Слава не стал реагировать, просто сунул телефон обратно и продолжил пялиться на мокрый асфальт. От одной мысли, что придётся говорить с Сашей, хотелось сжечь симку, утопить телефон и объявить себя пропавшим без вести. Ваня заметил, как он напрягся, но ничего не сказал. Вместо этого он шумно выдохнул, хлопнул его по плечу и кивнул в сторону машины. — Поехали, — бросил он. — Сгоняем на часик ко мне. Гриша по тебе соскучился. Все уши мне промяукал. Слава беззвучно усмехнулся и направился за Ваней, оставляя телефон вибрировать в кармане. Если выбирать, с кем провести остаток вечера, всё было очевидно. Гриша хотя бы не притворялся. Ластился, когда голодный. Лез под бок, когда было скучно. Если приходил — то строго за ресурсами: еда, тепло, мягкое место для сна. Без иллюзий и без игр в привязанность. И хотя бы не исчезал после того, как наедался. С Сашей всё было сложнее. Она тоже возвращалась, но только когда было плохо. Свалилась бы вот сейчас — пьяная или в слезах — и требовала бы утешений. А потом, как только полегчает, снова растворилась бы на недели. Легко, без сожалений, будто Слава — это сервисная станция для разбитых нервов. Когда они приехали к Ване, Гриша уже караулил у порога. Славу это почему-то успокоило — хотя бы кто-то всегда рад его видеть. Пусть и по утилитарным причинам. Слава сел на диван, и Гриша, не дожидаясь приглашения, запрыгнул ему на колени. Тяжело плюхнулся, примял лапами бёдра и громко заурчал. Соскучился. — Я тоже скучал по тебе, чудовище, — пробормотал Слава, счастливо улыбаясь. Он медленно провёл пальцами по пушистому животу, а потом аккуратно сжал мягкую лапу, здороваясь. Гриша перевернулся на спину, растопырив лапы, и блаженно прищурился. Он лизнул Славе палец, а потом легонько укусил. Словно говорил: «Да, я тебя люблю, но не расслабляйся». И всё равно с ним было проще, чем с людьми.

***

Когда Слава вошёл в дом, ему сразу же захотелось выйти обратно — будто случайно влез в чужую жизнь, где уже давно распределили роли, а его даже в массовку не взяли. За столом сидел Мирон — и выглядел он слишком хорошо для человека, который ещё недавно пялился в стену, как в портал в лучший мир. Так, будто наконец-то выбрался из затяжного запоя. Его лицо, ещё пару дней назад казавшееся измождённым и отстранённым, сейчас было до нелепого живым. Щёки чуть порозовели, глаза блестели, а губы, обычно сжатые в тонкую линию, теперь растягивались в широкой и пугающе естественной улыбке. Слава даже прищурился — настолько дико было видеть Мирона в таком состоянии. Будто кто-то взломал его, пофиксил баги и включил демоверсию нормальной жизни. Напротив него сидел Рудбой — который, судя по всему, и был катализатором этой дикой трансформации. Он что-то втирал с задорным ебалом, активно жестикулируя. Голос у него прыгал, как мячик на асфальте: то резко взлетал вверх, то срывался на сиплый полушёпот. Они с Мироном так увлеклись беседой, что не заметили ни хлопка входной двери, ни того, как Слава замер в тени коридора, не решаясь войти дальше. Было ясно одно: раз Ваня здесь, значит, для Славы одной головной болью меньше. Если Мирон сам ему позвонил — а в этом Слава не сомневался — то это не просто маленький шаг. Это, чёрт возьми, настоящая победа. Потому что позвонить Ване — значит признать, что ты сам с собой не справляешься. А для Мирона, который скорее бы загрыз себя, чем признал слабость, это было почти что равносильно подвигу. Слава не хотел нарушать эту уютную идиллию. В груди расползлось странное, тихое тепло, будто он на секунду подсмотрел, как Мирон может жить, а не просто протаскивать своё существование через серые дни. Как будто заглянул в параллельную реальность, где всё не так хреново, и теперь боялся спугнуть это хрупкое равновесие. Слава никогда не видел его таким — живым, почти нормальным, — и, чёрт возьми, это было приятно. И хоть он весь долбанный день пытался убедить себя, что ждёт каких-то изменений из чувства собственной гордости — мол, я не зря мучился, вытаскивая этого придурка из его персонального ада, — в конечном итоге пришёл к более честному выводу: он просто переживал за Мирона. Без всей этой пафосной херни про спасение ближнего — ему тупо хотелось, чтобы Мирона наконец отпустило. И это было нормально. Ну, или почти нормально. Слава всегда был эмпатичным, и его искренне бесило, когда кто-то рядом застревал в бесконечном дне сурка из боли и самокопания. Он, может, и не лез со спасательным кругом при каждом удобном случае, но смотреть, как человек тухнет на глазах, было невыносимо. Особенно когда ты волей-неволей втянут в этот процесс и вынужден наблюдать за ним каждый день — вблизи, без возможности отстраниться. И пусть Мирон не входил в категорию «близких людей» — скорее, в категорию «бесконечная головная боль» — от этого было не легче. Он постоянно маячил рядом и заполнял пространство. Слава видел его каждый день, считывал перепады настроения, замечал, как тот то взвинчивался до агрессии, то вдруг затихал, будто проваливаясь в себя. Стоило признать, что Мирон занял в его жизни странное, но вполне себе устойчивое место. В некотором смысле, его компания даже была приятна Славе. Пусть большую часть времени это чувство шло рука об руку с желанием прибить его на месте. Но, видимо, так и работали эти странные человеческие привязанности — через смесь раздражения и беспокойства, через постоянные попытки разобраться, где заканчивается желание помочь и начинается просто работа. Всё это было странным и противоречивым, но, похоже, неизбежным. И вот сейчас, глядя на Мирона за столом, Слава впервые поймал себя на мысли, что, может, не зря терпел. Что, может, все эти ночные разговоры, ссоры, моральные пинки и попытки вытянуть его из болота не были бессмысленными. Потому что этот Мирон, сидящий рядом с Ваней, был почти живым. И даже если это всё было временным эффектом от прихода друга, даже если завтра он снова уйдёт в свой кокон отчаяния — хотя бы сейчас он дышал. Это не могло не радовать, даже если в глубине души Слава чувствовал себя лишним в этом моменте. Ему не было места за этим столом, и, возможно, это даже к лучшему. Если присутствие Вани действительно помогало Мирону, то вмешиваться не стоило. Иногда лучше сделать шаг назад, чем пытаться втиснуться туда, где и без тебя всё работает. Слава прокашлялся и уверенно двинулся к лестнице. — Не обращайте на меня внимания, я уже ухожу, — бросил он на ходу, не оборачиваясь, но чувствуя, как спина тут же покрывается неприятной тяжестью чужих взглядов. Мирон странно прищурился, а Ваня, широко улыбнувшись, решительно встал из-за стола и направился к Славе. Когда они оказались почти вплотную, Ваня протянул руку — жест открытый, уверенный, но с каким-то неуловимым прищуром в движении, будто он одновременно и приветствовал, и проверял Славу. Кожа на ладони была покрыта выцветшими татуировками, местами размазанными временем, но всё ещё цепляющими взгляд: тонкие линии, переплетённые в странные узоры. — Наконец-то ты пришёл, — голос Вани мягко стелился, будто они были старыми приятелями, просто потерявшимися во времени. Славу коротнуло. Весь этот вежливый настрой странно бил по нервам, но рука уже потянулась сама по себе, и он ответил на рукопожатие. — Ваня. Очень приятно, — улыбка у того вообще не сползала, будто приросла к лицу. Слава автоматически кивнул, всё ещё пытаясь нащупать в этой доброжелательности какой-то подвох. Идиот, честное слово. Мирон совсем его из колеи выбил. Довёл до точки своим похуизмом и эмоциональными качелями. Организм уже не понимал, как реагировать на обычную человеческую вежливость, потому что за последние полтора месяца привык только отражать атаки. А тут — просто рукопожатие и улыбка, без намёков на скрытую повестку. — Слава. — Приятно наконец с тобой познакомиться, — сказал Ваня, не спеша отпускать руку. — Мирон про тебя много рассказывал. — Этот Мирон? — недоверчиво уточнил Слава, указывая на Окси. — Если этот, то странно, что ты так меня встречаешь. Ваня вдруг странно ухмыльнулся, как будто не первый раз наблюдал за такой динамикой. — Я знаю его слишком давно, так что могу отличить его реальное раздражение от показного. Сегодня был второй вариант, — продолжил Ваня, явно наслаждаясь ситуацией. — На самом деле, ты ему нравишься. Мирон тут же скривился. — Ваня, блять, какого хера? — возмутился он. — Пойдём к нам. Хочется пообщаться с тобой, — сказал Ваня, игнорируя последние слова Мирона. Он мягко приобнял Славу за плечи и легонько подтолкнул вперёд. Но Слава всё равно ощущал себя лишним. Будто его насильно впихивали в чужую историю. Казалось, Ване нужно было поговорить с Мироном без посторонних ушей. Мирону, вероятно, тоже. Ваня знал его с другой стороны — не по обрывкам слов и случайным моментам, а целиком. Он мог видеть Мирона не через треснутый фильтр его показного равнодушия. Мог копнуть глубже, вытащить наружу то, что тот прятал под слоями злости, усталости и вечного «мне похуй». Мог сказать что-то, что Слава никогда бы не придумал, потому что просто не знал нужных слов. Может, если Ваня надавит, Мирон наконец перестанет ощетиниваться при любом удобном случае и просто даст кому-то быть рядом. — Если только Мирон не против, — сказал Слава. Он вцепился в него взглядом, пытаясь понять, есть ли в его взгляде хоть какой-то намёк на недовольство или, наоборот, одобрение. Но понять что-то было почти невозможно. Окси был дохуя сложным — словно собранным из тысяч слоёв, где каждый новый только сильнее запутывал картину. Смотришь на него и видишь одно, а через секунду — совсем другое, и хрен поймёшь, что из этого правда. Мирон, заметив на себе пристальный взгляд, еле заметно улыбнулся и пожал плечами. — Он же сказал, что ты мне нравишься, так с чего я должен быть против? Слава не стал ничего комментировать и наконец уселся за стол. Вечер обещал быть интересным — в том самом поганеньком смысле, когда непонятно, закончится ли всё откровенным разговором, который наутро будет стыдно вспоминать, или кто-то психанёт, хлопнет дверью и уйдёт в ночь, чтобы потом вернуться с прокуренными лёгкими и ещё большим грузом дерьма на душе. А может, никто никуда не уйдёт. Может, они просто засидятся до утра, выпивая, и пытаясь собрать из своего коллективного эмоционального месива хоть что-то живое.

***

Если бы у Славы спросили про самый охуенный вечер в этом доме — он бы даже секунды не потратил на раздумья. Сегодняшний, сто процентов. Даже несмотря на весь эмоциональный цирк, этот день каким-то образом выкрутился в плюс. Ваня оказался до одури приятным чуваком: пиздел без умолку, но как-то легко, без напряга. Его голос странно залипал в голове — как старый трек, который не выключаешь, даже если уже знаешь наизусть. Слышал тысячу раз, но всё равно кайфуешь от каждого бита. Ваня болтал обо всём подряд: от забавных историй про Мирона, которые тот, конечно, сам бы никогда не рассказал, до каких-то абсурдных теорий про то, что мир на самом деле — это огромная компьютерная симуляция, а багнутые люди вроде Мирона — это сбой в программе, который система почему-то не чинит. — Может, админы тоже фанатеют от этого ебаного сериала? — хмыкнул Ваня, потягивая пиво, и Слава не смог сдержать смеха. Он довольно быстро расслабился, хотя обычно ему требовалась целая вечность, чтобы привыкнуть к новому человеку. Словно организм по умолчанию считал всех подозрительными типами и медленно снимал блокировки по одной. Если человек не касался его работы или с ним не приходилось общаться по какой-то неизбежной необходимости, Слава, как правило, не особо рвался сближаться. Временами это было даже сложно — будто между ним и остальными всегда стояла стеклянная перегородка. Видно, слышно, но на расстоянии. По сути, реально близких людей Слава мог бы посчитать по пальцам одной руки. Родители не в счёт — они были чем-то неизменным, базовым, как воздух или гравитация. Это не про выбор, а про данность: они просто были рядом с самого начала, вплетённые в его жизнь так плотно, что казалось, будто иначе и быть не может. А вот с остальными было сложнее. Светло можно было назвать исключением из всех правил. Он с самого начала был чем-то пиздец важным, и остался таким по сей день — тем самым человеком, который буквально вытащил Славу из ямы. Ваня появился, когда всё летело к хуям: в тот самый момент, когда Слава уже почти перестал дёргаться, будто смирился с тем, что дальше будут только дни, похожие на размазанные серые пятна. С ним стало легче почти сразу, и это было странно. Как будто они знали друг друга не пару месяцев, а всю жизнь. Ваня врубился в его ритм без лишних вопросов, не пытался насильно вытаскивать из него дерьмо, но при этом всегда был рядом. Просто сидел, просто говорил о чём-то постороннем, но именно это и вытягивало. Иногда Слава ловил себя на мысли, что ему страшно представить, куда бы он съехал, если бы тогда не наткнулся на Ваню. Потому что с ним появилось ощущение, что можно жить дальше. Ваня заполнил пустоту внутри так быстро и органично, что Слава даже не успел осознать, как перестал перманентно цепляться за прошлое. С Ваней стало проще жить, дышать и тащить на себе свой внутренний груз. Как будто кто-то впервые за долгое время подошёл и сказал: «Давай, я помогу». И реально помог. Когда-то близким человеком была Саша, но она давно осталась где-то там, за горизонтом, недоступная и другая. Сейчас что-то похожее на близость проскальзывало в общении с Анной Олеговной, но это всё равно было на другом уровне. Она была как надёжный тыл — всегда выслушает и поможет. Это было про безопасность, а не про настоящую привязанность. Так что да, в жизни Слава редко с кем-то сходился легко и быстро. Но с Ваней было иначе. Он как-то умел залезть под кожу, не вызывая желание его оттуда вытолкнуть. Наверное, потому что он не просто вёл свою линию — он реально интересовался Славой. Спрашивал про детство, про школу, про первый концерт, на который Слава попал. И, самое главное, Ваня не перебивал. Слушал внимательно, с тем самым лёгким прищуром, будто пытался собрать Славу по кускам, сложить картинку целиком, а не просто скипнуть разговор ради вежливости. Слава поймал себя на мысли, что кроме Анны Олеговны его жизнью последний месяц никто так яро не интересовался. С остальными всё было либо поверхностно, либо с ожиданием чего-то взамен: расскажи мне, а я тебе. А Ваня просто слушал. Без расчёта, без попыток выудить что-то полезное для себя. Мирон, который вроде бы был рядом каждый день, никогда не задавал вопросов. Не потому что был равнодушен, а будто сама мысль о том, что Слава — это тоже человек со своей историей, просто не приходила ему в голову. Он знал Славу по факту существования, но не пытался узнать дальше. А тут — тепло, внимание и никакой хуйни. — Охуеть, из Хабаровска? — искренне удивился Ваня. Казалось, он уже мысленно разложил перед собой карту, прикидывая расстояние. — Это сколько? Тысяч пять километров? — Почти девять, — улыбнулся Слава, лениво проводя пальцем по ободку стакана. Жидкость медленно плескалась о стекло, повторяя какой-то внутренний ритм, который бился в Славе уже на автомате. Пил он неспешно, намеренно тормозя себя. Напиваться не хотелось. — Ебать, — протянул Ваня, выдыхая с каким-то детским изумлением. — А чё переехать решил? По учёбе? Или на Дальнем Востоке некого продвигать? Слава сжал стакан чуть крепче, проглотив ком в горле. Ваня был охуенным собеседником — лёгким, понятным, таким, с кем можно не фильтровать каждое слово. Но сейчас он уткнулся в стену. Причём не просто бетонную, а такую, за которой сразу кладбище. — Жизнь так повернулась, — отрезал Слава осипшим голосом. — Извини, не хочу это обсуждать. На другом конце стола Мирон, до этого вяло ковырявший несчастные закуски, вдруг поднял на него глаза. Глаза прищурились, в зрачках зажглось что-то цепкое и внимательное. Он не выглядел раздражённым или задетым — скорее, изучал. Как будто пытался по еле заметным движениям, по осанке, по этому напряжению в челюсти считать, что именно Слава так отчаянно прячет. Ваня мигом считал атмосферу и плавно сменил тему: — Да без базара, — кивнул он, всё так же тепло улыбаясь. — Если вдруг захочешь — мы готовы выслушать. Слава ничего не ответил, только глухо кивнул, отпив из стакана. Но расслабиться не получилось. Мирон продолжал сверлить его взглядом — цепким, внимательным, — будто в голове уже составлял досье. И Слава не выдержал: — Ты чё, блять, рентген? — огрызнулся он. Без злости, больше для разрядки, чтобы хоть как-то разрезать это странное напряжение. Мирон чуть качнул головой, уголок рта дёрнулся в кривоватой ухмылке, которая выглядела так, будто застряла где-то на полпути. — Просто интересно, почему тебе так не хочется говорить, — сказал он тихо. — Обычно ты более разговорчивый. Слава скривился, с силой растирая пальцем край стакана. — Ты тоже не особо со мной делишься, — бросил он, не глядя на Мирона. В комнате повисла странная тишина, но Ваня, чёртов мастер по разруливанию неловких моментов, смахнул её одним лёгким движением: — Ладно, давайте без негатива, — бодро выдал он, хлопнув себя по колену. — Я вообще в шоке, что ты с Дальнего. У вас там, наверное, атмосфера другая? Ну, типа, люди жёстче, нет? Слава наконец выдохнул, отпустив стакан, и чуть расслабил плечи. — Люди там такие же, просто… расстояния больше. И воздух какой-то другой. Ваня понимающе кивнул, но Мирон всё ещё смотрел на Славу. Как будто держал в голове какой-то момент и никак не мог отпустить. — Воздух другой, — протянул Ваня. — Это как? Типа чище? Или наоборот, пахнет депрессией? Слава фыркнул, откинувшись на спинку стула. — Солью пахнет. И одиночеством, — буркнул он, опуская взгляд на стол. — Холодом. Ваня на секунду замолчал, нахмурившись, будто прикидывая, насколько это вообще можно считать набором характеристик для места, где ты вырос. Но потом просто пожал плечами. — Ну, звучит поэтично, — усмехнулся он, поднимая стакан. — За соль и одиночество, получается. Слава скептически на него посмотрел, но чокнулся, сделал глоток и снова уткнулся в стол. Мирон продолжал изучать его взглядом — долго, почти бесцеремонно. Слава чувствовал, как этот взгляд прожигает кожу, но не хотел ничего говорить. — Как давно уехал? — неожиданно спросил Мирон. Ваня сразу же нахмурился. — Боже, да ладно, — разочарованно протянул он. — Вы столько времени под одной крышей, и ты даже не удосужился поинтересоваться? Слава коротко хмыкнул, покачав головой. Мирон не среагировал на выпад — только зыркнул на Ваню красноречиво, словно предупреждая не лезть. Потом снова перевёл взгляд на Славу, явно ожидая ответа. — Давно, — выдохнул Слава, облизнув пересохшие губы. — Восемь лет уже. — Возвращаться не думаешь? Слава мысленно выругался. Реально же, за столько времени ни грамма интереса не проявил, а тут вдруг прорвало? И бьёт по самым болезненным точкам, будто проверяет, насколько глубоко можно вонзить пальцы, прежде чем начнётся истерика. — Нет, — отрезал Слава, не поднимая глаз. — Нечего там делать. Мирон кивнул, не настаивая, но Ваня не выдержал: — Блин, это ж как… ты всю жизнь там жил, а потом бах — и новый город, новая жизнь? Не страшно было? Слава усмехнулся, нервно теребя край футболки. — Когда тебе страшно каждый день, переезд уже не кажется чем-то особенным. В комнате стало тихо. Ваня, кажется, впервые за вечер не знал, что сказать, а Мирон просто продолжал смотреть на Славу, медленно барабаня пальцами по столу. — Тебе тут хоть получше стало? — наконец тихо спросил он, и в голосе не было ни насмешки, ни давления — только эта долбаная, пронзительная внимательность, от которой хотелось спрятаться в самый дальний угол комнаты. Слава посмотрел на него — долго, в упор. И начал раздражаться. — Мирон, отъебись, пожалуйста, — просто сказал он. — Закрыли тему. Слава сделал глоток. Жидкость обожгла горло, и осела в желудке неприятной тяжестью. Скривился, но стакан не отпустил — словно за него можно было схватиться, чтобы не утонуть в этом липком комке вины. Не надо было так резко. С Мироном вообще так нельзя. Только ведь нормально разговаривать начали, только хоть немного отпустило, а Слава сейчас похерит всё своими загонами. Снова вернутся эти дни молчания, натянутые разговоры, тупые взгляды мимо друг друга. А потом опять по кругу: сначала оттаять, потом в порыве злости уебать по больному месту, дождаться, пока заживёт, и попробовать заново. Славу аж передёрнуло от этой мысли. Вот же еблан. Но Мирон, кажется, не рассердился. Даже бровью не повёл. Он просто кивнул, будто соглашаясь с этим «отъебись», и улыбнулся — мягко, спокойно, почти уступчиво, словно извиняясь за свою настойчивость. За то, что докопался. В этой улыбке не было ни пассивной агрессии, ни скрытого упрёка. И от этого у Славы внутри всё скрутило в узел. Потому что он не привык к такому. Точно не с Мироном. Разговор плавно свернул в другую сторону, будто сам по себе, без резких движений. Ваня, как прирождённый дирижёр хаоса, подхватил тему и легко, почти неуловимо, перевёл её на безопасные рельсы. Начал травить байки с туров — яркие, громкие, местами абсурдные, как будто выдранные из плохой комедии. Он так живо всё рассказывал, что казалось, будто Слава сам сидел в прокуренной гримёрке, слушал пьяные откровения незнакомых музыкантов или мёрз где-то на трассе в разваливающемся автобусе. Слава невольно улыбался, ловя себя на том, что в голове постепенно стихает фоновый шум из загона и вины. Оставались только рассказы Вани, искры смеха и лёгкое ощущение, что этот вечер стал чем-то вроде маленькой награды за старания Славы. За всю ту ебанину, что он тащил на себе последнее время. Он почти не вмешивался в разговор — просто слушал и впитывал чужие эмоции. Было странно приятно: не надо ни в чём копаться, ничего объяснять. Просто сидишь, пьёшь пиво, а люди рядом смеются. Мирон тоже молчал. Он сидел в пол-оборота к Славе, расслабленно откинувшись на спинку стула, и время от времени посматривал на него из-под ресниц — мельком, будто мимоходом. Глаза Мирона были полуприкрыты, губы то и дело дёргались в ленивых ухмылках. Он не огрызался, не цеплялся к словам и не пытался докопаться до сути чужих фраз. Просто сидел, слушал, изредка вкидывая что-то короткое и точное. Слава медленно, почти механически провёл по Окси взглядом, как будто впервые видел. Начал с руки, что лежала на колене — пальцы едва заметно постукивали по ткани в рваном ритме, будто Мирон ловил обрывки бита где-то у себя в голове. Прошёлся выше — по тонким запястьям с выпирающими косточками, по ключицам, по шее. Замер на татуировке. Чёрные линии на коже дышали в такт движениям Мирона — Слава смотрел и чувствовал, как внутри всё сжимается и расползается теплом, будто кто-то наотмашь врезал по грудной клетке, но боль почему-то оказалась приятной. И, конечно, застрял на губах именно в тот момент, когда Мирон засмеялся. И всё, блять, рассыпалось. Он моментально отвёл взгляд, но было поздно. Внутри уже что-то перекосило, скрутило так, что аж дышать стало тяжело. Весь этот спокойный, почти лёгкий настрой сдуло в один миг. Всё, о чём он успел забыть за вечер, нахлынуло обратно — медленно, как вода, которая сначала подступает к горлу, а потом внезапно перехлёстывает через голову, оставляя тебя барахтаться в собственных мыслях. Слава сделал вид, что разглядывает пузырьки в стакане, но пальцы непроизвольно сжали стекло крепче. Глотать ком в горле было бесполезно — он сел намертво, распух, растёкся по трахее, как будто организм специально решил его удушить, чтобы тот не додумался сказать что-то вслух. Ну да, реально красивая улыбка. Отрицать было бы глупо. А когда такая живая и искренняя — она будто поднимает планку всему, что было до этого, и умножает эмоции на сто. И всё это, конечно, только из-за того, что Слава слишком долго её ждал. Слишком долго цеплялся за редкие моменты, когда Мирон хоть чуть-чуть приоткрывал створки этого своего панциря. Слава хотел, чтобы тот наконец сделал шаг навстречу — не ради чего-то великого, а просто чтобы стало чуть легче. Чтобы Слава мог перестать гадать, есть там что-то за стеной или он, как дурак, всё это время ломился в пустоту. Потому что было пиздец как больно — топтаться на месте, вечно натыкаясь на закрытые двери. Слава резко покачал головой, будто это могло физически вытряхнуть из него весь этот бред. Не собирается он сейчас этой хуйнёй заниматься. Не будет он сидеть и по миллиметрам разглядывать Мирона, как сраный художник с референсом. У Вани вон тоже улыбка красивая. Да и сам он, по-хорошему, внешне куда интереснее Мирона. Черты правильные, как будто кто-то рисовал его с идеальной симметрией в голове. Резкие скулы, аккуратный нос. Густые волосы, которые торчали в разные стороны, словно Ваня только что вылез из какой-то дикой движухи. Но это не выглядело грязно — наоборот, в этом была своя эстетика. Слава поймал себя на мысли, что Ваня напоминал пьяного ангела из панк-группы: вроде бы безобидный, но с таким видом, будто через секунду разобьёт бутылку об стену и пойдёт в пляс по осколкам. Его, наверное, только ленивая не хотела затащить в постель. И вряд ли дело было только во внешности. Ваня, похоже, был из тех, кто заходит всем подряд: яркий, шумный, с бесконечным потоком энергии, который разлетался вокруг и цеплял всех без разбора. Почему-то от мысли, что на фоне Вани Мирон казался обычным, только сильнее хотелось опять на него посмотреть. Как будто мозг упрямо играл в контраст, выдавливая из памяти всё, кроме образа Мирона. В нём не было этой безупречной, вылизанной привлекательности. И именно это и било по нервам. Словно Слава пытался найти, на что конкретно подсел, но чем дольше вглядывался, тем сильнее вяз в этом желании разобрать его по кусочкам. Эти огромные, вечно уставшие глаза, с тёмными кругами, которые казались неотъемлемой частью образа Мирона. Губы, которые чаще всего просто сжимались в тонкую линию, а если и дёргались, то в кривой, почти автоматической ухмылке. Бледная кожа, с тонкими венами на руках, которые проступали так, что, казалось, их можно пересчитать. И эта рыжая растительность на лице, которую Слава терпеть ненавидел. Ну не шла она Мирону, блять, вообще. Будто бы лет пять минимум добавляла. Слава смотрел на него, как на грёбаную головоломку. Не идеальную картину, которой приятно любоваться, а полотно, где за каждой чёрточкой скрывается что-то, что хочется раскапывать дальше. И чем дольше он смотрел, тем больше понимал, что в этой непритязательной внешности есть какая-то тихая, разъедающая притягательность. Та, что цепляет не с первой секунды, а как будто постепенно проникает под кожу и остаётся там. Как будто всё это — кривые ухмылки, нервные подёргивания плечами, вечная раздражительность — было какой-то навязчивой идеей для Славы. Где-то под рёбрами с самого начала свербил вопрос: почему Мирон вечно держится так, будто ему вот-вот кто-то въебёт? И почему, чёрт возьми, всё это Славе так невыносимо интересно?