За кулисами разлома

Слава сжимал телефон в руке, чувствуя, как по венам растекается раздражение. Саша названивала и строчила сообщения с самого утра, как заведённая, и останавливаться явно не собиралась. Он уже трижды сбрасывал, ставил на беззвучный, но она продолжала долбиться в мозг своими уведомлениями. Экран мигал тревожно-красным, и казалось, что телефон вот-вот начнёт вибрировать сам по себе, как в дешёвом ужастике. В конце концов, Слава не выдержал. Резко провёл пальцем по экрану, поднёс телефон к уху и коротко рявкнул: — Что тебе нужно? На том конце повисла напряжённая пауза. Саша будто зависла, решая, не бросить ли трубку, но в итоге всё-таки заговорила — тихо, сдавленно, с той самой фальшивой осторожностью, которая только больше выводила из себя. — Привет, Слав. — Привет, — устало выдохнул он, закрывая глаза. — Слушай, зачем ты названиваешь? Если я не беру трубку, значит не хочу разговаривать. Это сложно понять? Он и сам слышал, как жёстко это прозвучало, но извиняться не планировал. Ну серьёзно, сколько можно издеваться над ним? Саша же не тупая, прекрасно знала, что делает. Каждый её жалобный вздох, каждая выжидательная пауза, каждая эта наигранно-тихая подводка к главному — как соль на открытую рану. И она продолжала сыпать, давить, ковырять ногтями, будто ей и правда доставляло удовольствие наблюдать, как он закипает. — Извини, я просто… — запнулась она. — Мне нужна твоя помощь. Слава фыркнул и громко усмехнулся — нарочито фальшиво, с откровенной издёвкой, чтобы она точно поняла, как херово он к этой фразе относится. Помощь, блять. Ну конечно. — Я не в городе, — отрезал он. — Когда буду — не имею понятия. Ключи я тебе не дам. Это всё, что ты от меня хотела? Сегодня я максимально бесполезен тебе, так что пока. Он тут же сбросил звонок и нарочито спокойно положил телефон на тумбочку. Не будет он из-за этого заводиться. Саша — это где-то там, почти в прошлой жизни, которую он уже несколько раз мысленно закапывал. А Слава здесь, и зацикливаться ему нужно не на ней, а на другом человеке. Он подошёл к окну и с силой распахнул створку, впуская в комнату холодный воздух. Сигарет не было — он курил Мирона последние несколько дней, а свои так и не купил. Зато на подоконнике валялась старая зажигалка. Слава взял её и начал щёлкать — с такой монотонностью, что со стороны это наверняка выглядело стрёмно. В комнате сразу запахло гарью и газом, а этот глухой щелчок почему-то немного заглушал собственные мысли. Может, если делать это достаточно долго, можно перекрыть и бешеный стук сердца, и эту глухую злость под рёбрами? Щелчок. Щелчок. Щелчок. Монотонный, настойчивый ритм, как будто он механически пытался выжечь из себя остатки прошлого. Ему не нужно было думать, что там у Саши. Это не его дело. Она ему больше никто, и он не должен носиться с ней. Он повторял это себе уже хер знает какой раз, но звучало это настолько фальшиво, что даже самому было смешно. Каждый раз, когда казалось, что вот-вот, ещё чуть-чуть, и отболит, Саша умудрялась снова влезть в голову. По старой схеме, по заученному алгоритму. И Слава знал этот алгоритм наизусть, понимал, как работает её манипулятивное дерьмо, но каждый раз умудрялся в него вляпаться. И это ощущалось просто отвратительно. Он ненавидел, что, несмотря на желание отпустить, эта связь всё равно его держала. Это бесконечное, болезненное ощущение, как будто он был привязан к ней верёвками, которые каждый раз затягивались крепче. Он сам не понимал, почему всё так сложно, почему, когда дело касалось Саши, он превращался в слабое существо, которое не может сделать шаг вперёд, а только топчется на месте. Он просто хотел, чтобы его, наконец, оставили в покое — без бесконечных «поговори со мной», «помоги мне» и всего этого гниющего дерьма, от которого у него уже давно чесалась кожа. Он провёл языком по зубам. В голове вертелась одна навязчивая мысль: «Были бы сигареты». Тупая, блядская мысль, которая, конечно, ничего бы не решила, но, возможно, дала бы пару минут передышки. Закурить, вдохнуть, выпустить дым, зацепиться хоть за что-то, чтобы не вариться в этой тухлой мешанине чувств. Но сигарет не было. Пульс отбивал в висках, а в груди разливалось мерзкое ощущение вины, от которого хотелось разнести всё к чертям. С какого хуя ему вообще должно быть стыдно? Саша сама ушла. Сама сказала, что так будет лучше. Он никого не бросал, никому ничего не обещал, не молил её остаться — наоборот, всё сделал по уму, как она хотела. Он точно не должен расплачиваться за это своими нервами. Это был её выбор. Он вообще тут при чём? Но логика тут не работала. Мозг мог сколько угодно напоминать, что он ничего не должен, но вот это гнилое чувство под рёбрами не исчезало. Как будто в нём до сих пор оставался какой-то кривой якорь, цепляющийся за прошлое. Он втянул воздух сквозь зубы, уставившись на трещину на стене, как будто та могла ответить на все вопросы. Телефон снова завибрировал. Слава не шелохнулся, хотя внутри будто что-то сжалось. Глупая, предсказуемая реакция. Несколько секунд он тупо стоял, не двигаясь, и с какой-то мазохистской отчаянностью надеялся, что это не она. Но уже знал. Где-то в глубине черепной коробки уже прокручивался сценарий. Она снова давит. Снова переходит от истерики к заботе, снова натягивает эту маску мягкой, понимающей, доброй девочки, которая «просто беспокоится». «Прости, я не хотела тебя расстраивать.» «Ты в порядке? Голос у тебя какой-то не такой.» «Я волнуюсь за тебя.» Слава сжал челюсть, но понял, что злился уже не на неё. На себя. Вся эта наскоро слепленная злость рассыпалась мгновенно, стоило только увидеть эти три сообщения. Он шумно выдохнул, чувствуя, как внутри всё закипает. Он уже проживал это раз сто. Она пишет — он злится, стискивает кулаки, убеждает себя, что это не имеет значения. А потом, как полный идиот, отвечает. Он резко протянул руку и схватил телефон, большим пальцем смахнул экран. Диалог уже был открыт. Он даже не осознал, как начал печатать. Пальцы бегали по клавиатуре с отчаянной скоростью, как будто он боялся передумать. «Всё нормально. Просто устал. Прости, что сорвался.» Слава уставился на набранный текст, ссутулился и тяжело сглотнул. Привычное дерьмо. Она всегда умела так: одним «я волнуюсь» превращать его в какую-то амёбу.

***

Переписка с Сашей как-то незаметно стала перманентной. Без чёткого начала и конца — просто фоновый шум из сообщений, которые растягивались на весь день. Слава мог не отвечать часами, а она всё равно писала. Без претензий и давления — просто вкидывала что-то по мелочи, как будто разговаривала сама с собой. То про то, как купила кофе на вынос, но умудрилась вылить половину на себя. То про кота, который сожрал её завтрак, а потом блевал на ковёр. То про соседа, который уже третий день сверлил стену, и она думала вызвать кого-нибудь, чтобы его убили. Иногда писала про работу — как заёбывают клиенты, как начальница бесконечно цепляется к мелочам, как хочется всё бросить и уехать куда-нибудь в деревню, выращивать помидоры и ни с кем не разговаривать. Слава читал это с каким-то странным чувством. Вроде бы не хотелось в это погружаться — он уже давно не был частью её жизни, не обязан был это слушать. Но и игнорировать не получалось. В голове будто переключался какой-то внутренний тумблер, и он, сам того не замечая, втягивался в этот хаотичный поток мыслей. Она не требовала от него ответа, но каждый раз, когда писала, Слава ощущал, как его внимание снова скользит по её словам, как будто он снова был тем Славой, который интересовался каждым её чихом. Самое абсурдное было в том, что впервые после их расставания Саша вдруг вспомнила, что в общении участвуют двое. Внезапно оказалось, что можно не только бесконечно крутить пластинку про себя, но и интересоваться тем, что происходит у него. Она писала «Как ты?» — не просто для галочки, а будто реально хотела знать. Спрашивала, как у него дела, как себя чувствует, высыпается ли. Слава уже давно не ждал ничего подобного. Он привык, что их общение после расставания — это чистый монолог в режиме «я-меня-мне». Её жизнь, её эмоции, её вечно расшатанное состояние, в которое он должен был нырять с головой и вытаскивать, потому что кто, если не он. Он как-то с этим смирился, адаптировался, научился подстраиваться. А теперь вдруг — «ты». Как будто впервые за всё время до неё дошло, что Слава тоже живой человек со своими проблемами, а не просто абсорбент для её бесконечных эмоциональных вбросов. Это было странно. Сначала он думал, что это какая-то уловка. Что она просто пытается быть милой, чтобы в нужный момент снова влезть в его жизнь, как ни в чём не бывало. Подмазаться, выждать, а потом внезапно попроситься у него пожить. Он знал этот сценарий, знал, как ловко она умела подбирать нужные интонации. Но шли дни, а Саша не просила. Она продолжала писать так же спокойно, не лезла с расспросами, когда он явно сливался, и как-то вообще перестала тянуть одеяло на себя. В этом диалоге был странный баланс — как будто они оба нащупывали новый формат общения. Саша пробовала быть нормальной, а Слава… Слава просто не знал, как на это реагировать. Внутри сидела старая привычка ждать подвоха, а снаружи всё выглядело так, будто его впервые перестали использовать. Но Слава не спешил открываться. На её вопросы, где он и с кем работает, отвечал уклончиво, прикрываясь абсурдными отмазками. — Коммерческая тайна. — Если расскажу — придётся тебя убить. — Я в программе защиты свидетелей, давай без лишних вопросов. Саша сначала смеялась, а потом перестала спрашивать — видимо, поняла, что вытянуть из него хоть что-то будет трудно. Он не был суеверным, но отчего-то верил, что можно сглазить. Сейчас вот ляпнет что-нибудь про Оксимирона — а завтра Мирон опять закроется в себе. Замкнётся, осунется, начнёт шарахаться от людей, и от Славы в первую очередь. Просто соберёт себя в кучку, утрамбует в вакуум и пошлёт всех нахуй, как будто так и надо. И самое мерзкое — Слава, скорее всего, реально пойдёт. Потому что проходить это заново он точно не готов. Саша не злилась ни на временами раздражённый тон, ни на то, что её могли игнорировать по несколько часов, но Слава всё равно чувствовал, что её это тревожит. Она не устраивала сцен, не закатывала истерик — просто начинала писать чаще, будто боялась, что, если надолго замолчит, он забудет о её существовании. Но Слава не игнорировал её нарочно. Он не пытался позлить или, тем более, отомстить — это было бы слишком глупо, да и желания заниматься такой хуйнёй у него не было. Просто в его жизни как-то незаметно сместились приоритеты. Слава мог уткнуться в телефон, когда Мирон курил на балконе и смотрел в никуда, но только если был уверен, что не пропустит момент, когда тот наконец повернётся к нему. Мог окунуться в диалог с Сашей, пока они шли по лесу, но только если был уверен, что сегодня Мирон не заговорит. Слава ловил эти моменты — терпеливо, внимательно, с каким-то болезненным рвением. Потому что Мирон почти никогда не говорил о себе, а когда говорил — это были крошечные, случайно выпавшие из кармана кусочки, которые Слава бережно подбирал и складывал в одно большое «что с тобой не так?». Он реально часто забывал и о телефоне, и о переписке с Сашей, когда был с Мироном — будто весь мир схлопывался до этих редких моментов, когда тот хоть немного открывался. В голове оставалось только это странное, почти физически ощутимое притяжение. И, кажется, оно перестало быть односторонним. Сложно было назвать это инициативой со стороны Мирона — он все ещё выёбывался и строил из себя непонятно кого, но делал это лениво, будто бы ради галочки. Предлагал что-то с таким видом, будто делает одолжение. Типа: «Ладно, я по твоим глазам понял, что ты хочешь это сказать, так уж и быть, давай». Или: «Я знаю, ты всё равно не отстанешь, так что не трать моё время, пойдём уже». Слава только закатывал глаза и ржал. Он давно понял, что Мирон не из тех, кто спокойно воспринимает внимание. Стоит только прижать его к стенке — образно или буквально — и тот тут же сделает шаг назад, свернётся в себя и на какое-то время снова станет закрытой системой. Так что Слава не давил. Мирон начал заходить сам — так же бесцеремонно, как и сам Слава когда-то. Окси был в его комнате, и в тот самый первый раз словесный поток из шуток и подколов было не остановить. Слава нёс какую-то дичь про личные границы, которых теперь не существует, про то, что скоро Мирон пропишется тут официально, и что он вообще, походу, подсел на него, как нарик на кайф. Мирон закатывал глаза, но выглядел он при этом довольным. А потом он однажды позвал прогуляться в лес, и это как-то незаметно превратилось в привычку. Утром — чтобы разогнать сонливость. Вечером — чтобы проветрить голову. Они могли молча брести по узким тропинкам, могли пререкаться из-за какой-то херни — и всё это одинаково нравилось Славе. Ему вообще не нужно было, чтобы Мирон что-то говорил. Достаточно было просто идти рядом и ловить редкие взгляды исподлобья, в которых иногда проскальзывало что-то странное — то ли усталость, то ли недоверие. Слава как-то незаметно для себя начал подстраиваться под Мирона. Не специально, не потому что пытался что-то выбить или заслужить — просто оно само так выходило. Так бывает, когда тебе реально кто-то нравится, и ты внезапно начинаешь быть лучшей версией себя, даже если раньше особо не парился. Замечаешь, как следишь за языком, чтобы ненароком назад не откатиться; подбираешь слова, чтобы казаться дохера умным; даже спину выпрямляешь, когда сидишь рядом. Не для того чтобы впечатлить — просто потому что нравится ощущение, что тебя видят таким. И Мирон видел. Может, не всё, но достаточно, чтобы это разгоняло в Славе какое-то детское удовольствие. С Сашей он старался контролировать себя в чёрном юморе — как будто каждый раз перед тем, как что-то ляпнуть, в голове включался внутренний цензор: «Так, а вот это уже перебор». С таким же Мироном цензор сдох очень быстро, и Слава даже начал заготавливать шутки с вечера. Иногда вслух — чтобы проверить, звучит ли нормально, иногда мысленно, просто гоняя в голове, чтобы утром не проебаться. Просто потому, что видел — заходит. Ну, или может, немного для других целей. Мирон сопротивлялся. Ох, как же он сопротивлялся. Закатывал глаза, кривил лицо, морщился, как будто Слава только что выкатил самую тупую шутку в его жизни. Но сначала выдавал этот короткий, почти сдавленный выдох — как будто воздух сам вырывался, пока он пытался проглотить смех. Потом кусал губу, отворачивался, чтобы скрыть улыбку, но губы всё равно дёргались, а плечи чуть вздрагивали. Славе нравилась такая реакция. Эта слабая попытка держать лицо, которую Мирон стабильно просирал, как бы ни пытался изображать, что он выше всей этой херни. Казалось, что даже он сам не до конца понимал, зачем вообще сдерживается. Может, по привычке. Но всё это вообще не имело значения, потому что именно в такие моменты Мирон выглядел чертовски живым. Таким простым, настоящим и до безобразия притягательным. И у Славы в животе от этого будто что-то нехотя переворачивалось. Как будто его тянуло ближе, как будто хотелось ещё раз заставить Мирона выдать этот сдавленный выдох, снова увидеть, как тот отворачивается, сжимает губы, пытаясь не показать истинных эмоций. И Слава убеждал себя, что, может, даже и не подстраивается. Это с Сашей он прогибался, подрезал себе углы, чтобы втиснуться в её формат. А тут — он был самим собой. И собеседнику это, по факту, нравилось. Слава реально кайфовал от такого формата общения — лёгкого, непринуждённого, без вечного подтекста и обязательств. Просто диалог без цели, без попыток вытащить из собеседника что-то большее, чем он готов дать. Иногда ему нравилось даже молчание — когда они шли по тропинке, слушая, как ветер завывает в кронах. Никто не пытался заполнить тишину ненужными словами, не было этого неловкого напряжения, будто тишина — это что-то, что нужно срочно исправить. Просто молчали. И кто бы мог подумать, что с Мироном даже молчать будет приятно. Иногда он вдруг останавливался, словно что-то ловил в воздухе, чуть поднимал лицо, прищурив глаза, и замирал на пару секунд. И Славе дико хотелось спросить: что? Что ты видишь? Что слышишь? Что вообще происходит у тебя в голове, когда ты вот так замираешь? В какой-то момент Слава осознал, что наблюдает за Мироном. За тем, как тот идёт впереди, сунув руки в карманы, за острыми лопатками, проступающими под тонкой курткой, за пальцами, лениво крутящими пачку сигарет. За тем, как Мирон иногда бессознательно кусает губу, когда о чём-то думает, и потом с досадой облизывает её, будто осознав, что снова расковырял. Блять. Слава смотрел на Мирона и понимал, что он ему реально нравится. Не просто как собеседник, не просто как человек, с которым удобно находиться рядом. А вот это вот всё. Движения, привычки, даже то, как он иногда кривил лицо, когда Слава заходил на опасную территорию. Как будто каждая мелочь цеплялась за что-то внутри, вытягивая наружу чувство, которое он, вообще-то, не заказывал. И тут же понял ещё кое-что. Он не отвечал Саше уже почти сутки. Не просто игнорировал. Даже не вспоминал. В тот момент он резко вырвал пачку сигарет из рук Мирона, потому что ему срочно нужно было что-то с этим сделать. Что-то привычное, что-то, за что можно зацепиться, чтобы не дать мыслям унестись куда-то в слишком опасную зону. Слава всё так же касался Мирона, и Мирон поначалу всё так же раздражался. Дёргался, отшатывался, огрызался сквозь зубы, будто каждый случайный толчок в плечо был личным оскорблением. Только вот теперь Славе не нужно было пробивать эту броню — Мирон и так был открыт. Ну, на столько, на сколько он вообще мог себе это позволить. Слава начал трогать его просто потому, что ему это нравилось. Нравилось, как тепло ощущалось через тонкую ткань рукава. Как Мирон чуть запаздывал с отдёргиванием руки, будто сам этого не замечал. Как куртка потрескивала под пальцами, когда Слава хватал его за запястье. Это не было чем-то большим, чем-то откровенным — обычные касания, лёгкие, непринуждённые, мимолётные. Но, блять, чертовски приятные. И он искал их. Задерживал пальцы на чужой руке, когда брал у Мирона сигарету, чуть дольше, чем требовалось. Наклонялся ближе, чем нужно, когда слушал, как тот что-то вполголоса бурчит себе под нос. Через раз толкал локтем, когда Мирон зависал в телефоне слишком долго, а потом наблюдал, как тот медленно переводит на него взгляд, чуть сощурившись, но без привычного «Отъебись от меня». Слава чувствовал, как внутри всё скручивается в тугой узел от этих моментов. От того, что они были. От того, что их было мало. От того, что он хотел большего, но, блять, боялся дёрнуться лишний раз, чтобы не просрать всё к чёрту. Мирон не был из тех, кто терпелив. И уж точно не был из тех, кто позволял себе не понимать, что происходит. А происходило что-то странное. Что-то, чего не должно было быть. Слава вообще не сомневался, что Мирону регулярно приходилось терпеть вмешательства в своё личное пространство — но уж он-то точно знал, как на это реагировать. В начале их знакомства осаждал Славу быстро и жёстко, без сантиментов: хватало одного взгляда или короткого «Завали». А тут вдруг перестал. Просто смотрел на Славу чуть дольше обычного, и в этих взглядах было что-то новое. Будто он сам не понимал, какого хрена тут происходит. Будто просчитывал последствия. Иногда нервно дёргал уголком губ, будто обдумывал, сказать что-то или нет. Но не говорил. Только выдыхал дым в сторону, запихивал руку в карман и продолжал идти. Делая вид, что вообще ничего странного не происходит. И Слава реально сходил с ума от этой херни. Чем больше Мирон молчал, тем сильнее его накрывало — как будто в голове нарастал белый шум, как будто он сам себе придумывал смысл в каждом чужом взгляде и движении. Было тошно и жарко одновременно. Потому что, блять, если бы Мирон хоть что-то сказал — пусть даже нахуй послал, пусть даже припечатал чем-нибудь едким, как он умеет, — было бы так хорошо. Всё встало бы на свои места. Всё стало бы понятно. А так… А так он просто терпел. Просто позволял Славе трогать себя, будто это вообще ничего не значило. Ни одной реакции, кроме этого взгляда исподлобья, в котором не было ни злости, ни раздражения. И от этого хотелось лезть на стену. В какой-то момент, когда они шли по лесу, Слава снова дёрнул Мирона за рукав. Даже не подумав, просто машинально. Он сам не понял, нахуя. Что он вообще делает? Какого хера не может себя контролировать? Типа, блять, остановите меня, я уже не врубаюсь, что творю. Мирон дёрнулся, как обычно, но вдруг замер, как будто в голове что-то щёлкнуло. Скосил на Славу взгляд, сузил глаза, прикусил щёку изнутри — будто впервые что-то осознал. — Ты чё? — хрипло и коротко, будто зацепил эту мысль на ходу и просто выбросил наружу. И Слава почувствовал, как внутри всё оборвалось. Сердце рухнуло вниз, мышцы свело от напряжения, но он изо всех сил сделал вид, что всё нормально. Просто пожал плечами, как будто вообще не парился: — Проверяю, не ёбнешься ли в обморок от нехватки тактильного контакта. — Иди нахуй, — фыркнул Мирон. Но руки из Славиных пальцев не выдернул. Слава молча разжал ладонь, чувствуя, как горлу подступает ком. Дышать стало тяжело, как будто он по глупости сделал шаг слишком близко к краю. Страшно. От того, что чувствовал слишком много. От того, что его реакции становились предсказуемыми, почти рефлекторными. От того, что он, кажется, начинал терять контроль. Слава раздражённо взъерошил волосы, выдыхая сквозь сжатые зубы. Ебаный бред. Какого хера он вообще себя так ведёт? Всё же нормально, ничего не изменилось. То есть… должно было бы не измениться. Он просто зациклился, вот и всё. Его взгляд случайно зацепился за карты, валявшиеся на тумбочке. Он купил их полторы недели назад, когда виделся с Ваней. С тех пор так и не распаковал. Он взял упаковку в руки, покрутил, на секунду задумавшись Мирон последние дни был достаточно спокойным. Раздражался он разве что пару раз — да и то больше из-за внешних обстоятельств, чем из-за Славы. Так почему бы не рискнуть? Это было бы интересно. Даже если Мирон откажется, это станет лишь ещё одной попыткой, одним из тех мелких шагов, которые он предпринимал. Привычка входить без стука была уже довольно укоренившейся, но сейчас Славе не хотелось раздражать Мирона своей беспардонностью. Он замер у двери, задержав ладонь на ручке, и тяжело выдохнул. Шаткое спокойствие, которое установилось за последние дни, напоминало карточный домик — достаточно одного неловкого движения, и всё рухнет. Слава чувствовал это каждым нервом. Мирон всё ещё был слишком уязвим, хоть и старался этого не показывать. Слава это видел и понимал, что сейчас каждое его движение — потенциальный триггер. Либо укрепит это долбаное равновесие, либо разобьёт его к хуям. Он шумно выдохнул, провёл рукой по растрёпанным волосам, и постучал в дверь. — Заходи, — мгновенно отозвался Мирон. Слава приоткрыл дверь, но внутрь не вошёл — вместо этого осторожно сунул голову в комнату. Выглядело это, наверное, полным идиотизмом, но ему даже нравилось. Было в этом что-то из детства — будто бы заглядываешь в класс после опоздания, надеясь, что учитель тебя не заметит. Глупость, конечно, но приятная. Как будто если он будет достаточно дурачиться, то заразит этим Мирона. Что тот хотя бы закатит глаза и назовёт его идиотом. — Ты можешь полностью войти, — фыркнул Мирон, медленно приподнимаясь на локте. В голосе ни тени раздражения — только что-то лениво-подначивающее. — Я тебя боюсь, — честно признался Слава. — Ты в последнее время возмутительно милый. Мне кажется, это затишье перед бурей. — Слава Карелин чего-то боится? Вот это новости, — скептически отозвался Мирон, приподняв бровь. — Всегда ломился, как танк, а тут вдруг такой весь осторожный. Это что, мне теперь можно спать спокойно и не опасаться, что ночью ты меня всего облапаешь? Слава усмехнулся. — Ты переоцениваешь свою привлекательность, — спокойно парировал он. — Мои колени так не думают, — хмыкнул Мирон и демонстративно вытянул ноги, будто собирался их представить, как весомый аргумент. Слава закатил глаза. — Блять, Карелин, или зайди нормально, или вали нахуй, — вскипел Мирон, бросая на него взгляд из разряда «терплю, но последние секунды». Слава не стал больше действовать на нервы, и, сделав шаг вперед, решительно закрыл за собой дверь. — Только сразу не ставь на мне крест, но может, сыграем в дурака? Карты купил, — произнес он с небрежной улыбкой, тряся упаковку в руках, как бы подтверждая, что да, он действительно настолько отчаялся, что решил вытащить из кармана вот это. — Серьёзно? Карты? — спросил Мирон с явным сарказмом, поднимая бровь и скрещивая руки на груди. — Что дальше? Шашки? Русская рулетка? — Не ссы, тебе понравится, — махнул рукой Слава, наконец двигаясь с места. Пересек комнату и плюхнулся рядом. — Может, ты хотя бы в карты выиграешь. Порадуешь своё требовательное эго. А то мне кажется, оно в последнее время голодает. Мирон фыркнул, одарив его взглядом из разряда «ты вообще слышишь, какую хуйню несёшь?», но всё же медленно подобрался повыше, устроившись на кровати. Двинулся плавно, подогнув одну ногу под себя, а вторую вытянув вперёд. Выглядел он при этом до неприличия расслабленным. Слава невольно проследил за этим движением, чуть дольше задержав взгляд на Мироне. Что-то в этом было. В том, как он устроился, как лениво прищурился, а рука легла на колено — легко, небрежно, но так, что в этом читалась какая-то неосознанная уверенность. Слава сглотнул и сделал вид, что просто перебирает карты. — Чё уставился? — поймал его взгляд Мирон. — Прикидываю, с какого раза ты сольёшься, — без паузы отозвался Слава, покручивая колоду в руке. — С какого ты охуеешь, что просрал, — хмыкнул Мирон. Слава скептически приподнял бровь, но вместо ответа просто взялся тасовать карты. — Надеюсь, ты не подкинешь мне свои «игры» в процессе, — бросил Мирон, наблюдая за его движениями. — Хотя… — он вдруг лениво отмахнулся. — Обязательно подкинешь. Это же ты. Слава усмехнулся, не глядя на него. — Охуеть, сколько в тебе веры в человечество. — Я просто тебя знаю, — слегка прищурился Мирон. — Да расслабься ты, — отмахнулся Слава, на секунду прикусив губу, скрывая ухмылку. Раздал карты, а оставшуюся колоду с глухим стуком шлёпнул по центру. — Играем на желание, — неожиданно сказал Мирон, и Слава посмотрел на него, стараясь вложить во взгляд максимум удивления. В глазах мелькнуло короткое, но яркое выражение шока. — Чего, блять? — Но оно должно быть таким, которое не выходит за рамки этого дома, — продолжил Мирон, совершенно не обратив внимания на реакцию. — Никаких «выпусти альбом, микстейп, полети на Луну и достань мне звезду с неба». Слава улыбнулся, кивая. Вечер нравился ему всё больше и больше. Всё шло как-то легко: карты ложились удачно, Мирон лениво щёлкал зажигалкой в паузах между ходами, изредка расслабленно потягиваясь. Иногда он поднимал бровь, когда Слава слишком самодовольно собирал взятку, но ничего не говорил — просто смотрел с таким видом, будто заранее знал, как всё обернётся. И от этого взгляда внутри что-то поднималось — лёгкое, азартное, кайфовое. Но удача — штука не вечная. В какой-то момент всё пошло под откос, и Мирон просёк это мгновенно. Сначала он просто хмыкнул, вытянув очередную карту, потом склонил голову набок, будто внимательно изучая происходящее, и, наконец, медленно ухмыльнулся. — Чё, Хабаровск, всё? Приехали? — Да ни хера, — буркнул Слава, но сам уже чувствовал, что сделать ничего нельзя. Мирон начал нагло затягивать паузы перед своими ходами, будто специально давая Славе возможность осознать масштаб собственного просёра. Он лениво теребил в руках карту, рассматривал её подолгу и наслаждался моментом. — Ты всегда такой мерзкий, когда выигрываешь? — не выдержал Слава, наблюдая, как Мирон в очередной раз тянет время. — Не всегда, — спокойно отозвался тот. — Только когда это приятно. Всё закончилось быстро. Слава шумно выдохнул, глядя на бесславный веер в руках, когда Мирон молча вытянул двоих королей и аккуратно положил их ему на плечи, как погоны. — Поздравляю, товарищ генерал, — с фальшивым почтением бросил он, едва сдерживая ухмылку. — Командование — полное дерьмо, но форма вам идёт. Слава провёл ладонью по лицу, подавляя смешок. — Серьёзно? Ты столько держался, чтобы вот так меня добить в конце? — Да, — просто ответил Мирон и, улыбаясь, откинулся назад. — Всё ради искусства, Карелин. Слава покачал головой, ещё раз взглянул на карты, а потом перевёл взгляд на Мирона. — Если ты сейчас скажешь, что твоё желание — чтобы я ушёл отсюда, я тебя задушу, — сразу предупредил он. Почему-то не подумал об этом раньше, но теперь идея казалась пугающе возможной. Как будто всё это — карты, дурацкие пикировки, даже этот несерьёзный азарт — было просто передышкой перед неизбежным. Как будто Мирон ждал удобного момента, чтобы вежливо, но решительно выставить его за дверь. Но Мирон только покачал головой, и в глазах мелькнуло что-то странное — что-то, совсем не вяжущееся с холодным расчётом. — Нет, — ответил он, голос вдруг стал ниже. — Расскажи мне, почему ты переехал. Воздух в комнате будто сжался. Всё то лёгкое и расслабленное, что было минуту назад, улетучилось в одно мгновение, оставив после себя только глухое напряжение. Слава замер. На секунду показалось, что даже дыхание застряло где-то в горле. Весь организм среагировал мгновенно: мышцы напряглись, как будто по ним прошёл ток, пальцы машинально впились в ладонь. Чистый, безотчётный инстинкт — как у зверя, которого загнали в угол. Он не был к этому готов. Ни к вопросу, ни к тому, как легко Мирон его задал — будто это вообще не должно быть проблемой. Словно эта часть жизни Славы не была замотана в ржавую колючую проволоку, которую больно даже случайно задеть пальцем, не говоря уже о том, чтобы разворачивать и трогать руками. Слава резко втянул воздух. — Так, ясно, — его голос звучал ровно, но в каждом слове сквозила натянутая нитка раздражения. — Плохая была идея с картами. Он опустил взгляд, убрал руку с колена и быстро потянулся к разбросанным картам. Сгреб их в кучу, потом снова разложил обратно. Карты путались в пальцах, упрямо не слушались, одна соскользнула с простыни, ещё две упали рядом. Движения были резкие, рваные, будто он пытался механически занять руки, чтобы они, не дай бог, не начали дрожать. — Слав, — тихо произнёс Мирон. Слава почувствовал это сначала кожей, потом пальцами, а потом — чёрт — всем телом. Горячая ладонь Мирона легла поверх его, останавливая судорожные движения. Тепло распространялось медленно, по миллиметру, будто впитываясь под кожу. В виски будто что-то глухо ударило, внутри что-то дёрнулось, напряглось и запуталось. Всё вокруг стало слишком резким, слишком отчётливым — шершавый картон карт под пальцами, шероховатость простыни под ладонью, дыхание Мирона и его странная близость. Слава медленно поднял голову. Глаза Мирона встретились с его взглядом — спокойные, внимательные и изучающие. Без привычного прищура и тени превосходства. Слава сглотнул. Хватило бы секунды, чтобы отдернуть руку, сказать что-то резкое, отмахнуться и разрядить обстановку привычной колкостью. Но он не сделал этого. Только стиснул зубы, чувствуя, как будто внутри зашевелилось что-то тёплое и неправильное. — Ты не обязан, — тихо сказал Мирон, глядя прямо на него. — Но я бы хотел знать. Славу накрыло, будто его резко толкнули вниз, прямо вглубь этого хренового ощущения. Затопило изнутри. Эта фраза, такая простая, такая ненавязчивая — почему-то не давала возможности отказать. «Я бы хотел знать» — и вот уже дышится хуже, будто грудь стянуло невидимым ремнём. Было бы легче, если бы Мирон потребовал. Так можно было бы отмахнуться и выставить границы. А тут… Слава коротко выдохнул, откинулся на спинку кровати и уставился в потолок. Глаза резало, а в горле встал комок. — Давай так, — выдавил он после паузы осипшим голосом. — Если я начну рассказывать, а мне станет хуёво, я могу перестать? — Да, — кивнул Мирон. — Окей. И Слава начал говорить. Внутри всё сжалось, будто его с размаху бросили в ледяную воду и заставили сидеть там, пока не свыкнется с холодом. Фразы застревали где-то в горле, рвались, путались, пропадали в тишине, а потом возвращались — перекрученные, уродливые и обросшие ненужными деталями. Слава злился. На себя, на Мирона, на эту дрожь в голосе, которой не должно было быть. Он сидел напротив Мирона, не двигаясь, с пустым взглядом — будто за все эти годы так и не смог до конца вытравить из себя ту ночь. Рассказывал механически, выстраивая знакомые конструкции, но чем дальше заходил, тем сильнее они рассыпались. Привычный монолог трещал по швам, и в эти трещины хлынуло всё то, что Слава так долго держал под замком. Он вдруг заметил, что вцепился в ткань на коленях так сильно, что пальцы онемели, а в ладонях чувствовалась ноющая боль. Приходилось останавливаться, делать вдох, сглатывать, будто пережёвывая слова, которые не хотели выходить наружу. Мирон не перебивал, не подгонял и не комментировал. Даже не выглядел так, будто ему неловко — не было в этом ни жалости, ни принуждённого сочувствия. Только тихое, ненавязчивое присутствие. Слава снова поднимал взгляд, сглатывал и продолжал говорить. Они с Витей были друзьями с самого детства. Их семьи жили в соседних подъездах, матери ходили друг к другу на чай, отцы вместе чинили машины во дворе, а они с Витей таскались друг за другом с того самого момента, как научились стоять на ногах. Ни у кого не возникало вопросов, с кем Слава будет сидеть за одной партой в школе и у кого будет зависать до ночи, если родители задержатся на работе. Они росли бок о бок: гоняли во дворе на велосипедах, играли в футбол, дурачились на речке летом и учились кататься на коньках зимой. Витя был заводилой: всегда придумывал новые шалости, которых Слава иногда побаивался, но никогда не отказывался участвовать. С годами их дружба только крепла. Витя всегда казался чуть старше, чуть умнее и чуть смелее. Даже когда они по уши влетали в дерьмо, он лишь ухмылялся, подмигивал и уверял, что всё под контролем. Именно он первым предложил Славе курить за гаражами, он же уговорил их всей компанией поехать на речку на велосипедах в день, когда началась сильная гроза. Но, несмотря на все эти авантюры, Слава знал, что на Витю можно положиться. Тот всегда прикрывал его, заступался в драках, умел разрядить напряжённую обстановку одной-единственной фразой. И Слава смотрел на него с этой подростковой смесью уважения и восхищения — как на старшего брата, которого у него никогда не было. Он не мог представить свою жизнь без Вити — как будто они должны были идти плечом к плечу всю жизнь, как в те самые школьные годы. В тот день Вите исполнилось восемнадцать. Слава помнил, как друг смеялся, рассказывал о планах на будущее и уверял, что у них всё получится. Они сидели за столом, окружённые друзьями, пьянели от дешёвого алкоголя и от мысли, что у них впереди целая жизнь — светлая и полная возможностей. Витя всё повторял, что после окончания универа они обязательно добьются успеха. И в тот момент Слава верил ему. Верил, как всегда. Потому что Витя всегда знал, как должно быть. Но праздник обернулся трагедией. Воспоминания были расплывчатыми, как отражения в мутной воде. В памяти остались лишь разрозненные моменты: улыбки, гул голосов, горьковатый привкус алкоголя на языке. Где именно они были, почему оказались в машине и кто вообще предложил сесть за руль — оставалось загадкой. В голове будто зияла чёрная дыра, поглощающая всё, что произошло до аварии. Единственное, что Слава помнил ясно — это их смех, заполнявший салон машины, и ощущение пьяной эйфории, в которой не было места тревоге. Витя сидел за рулём, держался за него обеими руками, гордый и уверенный. У него только недавно появились права, и он относился к ним как к пропуску во взрослый мир. Он вёл, как будто у него за спиной уже годы опыта, но в его движениях было слишком много бравады и слишком мало осторожности. Слава тогда тоже смеялся. Наверное. Или просто улыбался, поддаваясь этой волне бесшабашности, когда алкоголь размывает границы, а ночь кажется бесконечной. Может, они хотели продолжить веселье в другом месте, а может, просто решили покататься по ночному городу, поймать ветер и почувствовать свободу. Ответа не было, как не было и причины, которая могла бы оправдать тот вечер. Он помнил, как что-то внутри вдруг сжалось. Как пальцы вцепились в край сиденья, а губы пересохли. Помнил, как повернул голову к Вите, пытался попросить его остановиться, но слова застряли где-то в горле. Помнил, как в какой-то момент машину мотнуло в сторону, и он инстинктивно потянулся к рулю, но тело вдруг стало ватным, а движения — замедленными. Будто он уже провалился в тот самый момент, из которого нет выхода. Потом — вспышка света, оглушительный удар и жуткий скрежет металла. Это было похоже на кошмар, который был слишком реален, чтобы быть сном, и был слишком чудовищен, чтобы быть правдой. После того вечера жизнь Славы изменилась навсегда. Врачи говорили, что ему повезло остаться в живых. Его спина пострадала от ожогов средней степени: кожа местами была сильно повреждена, требовала обработки и осторожного ухода, но врачи заверяли, что регенерация пройдёт относительно быстро. Кроме того, множественные ушибы и порезы требовали времени на заживление. Самым тяжёлым оказался перелом двух рёбер, из-за которого каждый вдох отдавался мучительной болью, и лёгкая контузия, из-за которой первые дни после аварии казались непрерывным кошмаром. Слава пролежал в больнице больше месяца. Перевязки, ежедневные процедуры, строгий распорядок и болезненные уколы стали частью его новой реальности. Врачи приходили и уходили, оставляя после себя запах антисептика и холодное равнодушие. Они видели таких, как он, каждый день. Парней, которым «повезло». Но ничто из этого не могло сравниться с тем, что творилось внутри. Боль в спине, рёбрах, голове — всё это было терпимо. Можно было закрыть глаза, переждать, выдохнуть. А вот с душой так не работало. Она будто трещала под грузом вины и боли, и никакие лекарства не могли облегчить это. Вина грызла его изнутри, безжалостно и методично, не давая ни сна, ни покоя. Она не уходила ни днём, ни ночью. Вставала за спиной, смотрела из зеркала, звучала в голове чужими голосами. Выписали его в начале апреля. Он вышел из больницы, вдохнул прохладный, пропитанный сыростью воздух — и тут же пожалел об этом. Дышать всё ещё было больно. Но не так больно, как жить. После выписки всё изменилось. Когда Слава вернулся домой, он сразу понял: старой жизни больше нет. Вроде бы всё было на месте — знакомый подъезд, родной двор, улицы, по которым он гонял в детстве. Но теперь всё было не так. Взгляды соседей и друзей — одни жалостливые, другие укоризненные — преследовали его повсюду. Кто-то обвинял Витю — мол, зачем он сел за руль, зачем так гнал? Другие шептались, что Слава должен был спасти друга, вытащить его, сделать хоть что-то. Эти разговоры разрывали его изнутри. Слава и сам не мог отпустить чувство вины. Он постоянно вспоминал лицо Вити, его опущенную голову и руки, мёртвой хваткой сжавшие руль. Снова и снова он представлял, как вытаскивает его из машины, как успевает раньше, как не даёт себе отключиться. Но сколько бы он ни проигрывал этот момент в голове, реальность оставалась неизменной. Он ненавидел себя. Ненавидел за то, что ему удалось выжить, а Вите — нет. Ночами Слава почти не спал. Лежал, уставившись в потолок, или сидел у окна, разглядывая пустой двор. Раньше он думал, что тишина — это про покой. Теперь она была про что-то другое. Когда удавалось заснуть, кошмары накатывали ледяной волной, пробирая до самых костей. Во сне он видел всё. Детали, которые стёрлись в реальности, вдруг вспоминались с мучительной чёткостью. Как свет фар разрезал темноту, как Витины руки судорожно сжимали руль, как вспышка на миг ослепила, лишая шанса что-либо исправить. Витя что-то кричал. Или, может, это кричал сам Слава. Эти сны были слишком реальными и отчётливыми, будто мозг специально смаковал каждую деталь, заставляя его переживать всё снова и снова. Как пытка, от которой нельзя сбежать. А потом он просыпался. В холодном поту, с колотящимся сердцем, с судорожными вдохами, которые тут же отзывались тупой болью в сломанных рёбрах. Днём легче не становилось. Всё вокруг будто кричало, что он здесь чужой. Даже воздух казался тяжелее. Взгляды, шёпот за спиной, знакомые улицы, в которых он уже не чувствовал себя дома. Иногда он ловил себя на мысли, что ненавидит этот город, а иногда — что ненавидит только себя. Алкоголь появился сам собой. Сначала — чтобы уснуть. Потом — чтобы не думать. А потом — просто, чтобы было. Он помогал заглушить внутренний шум. Делал так, чтобы хотя бы на несколько часов в день Слава не чувствовал себя живым мертвецом. У него появилась привычка уходить из дома, шататься по улицам без цели, а потом садиться где-нибудь во дворе и пить. Ему было плевать, как это выглядело со стороны. Он не искал компании. Не искал понимания. Ему просто нужно было не быть собой хотя бы ненадолго. Иногда кто-то из старых знакомых садился рядом, пытался поговорить. Но разговоры были пустыми. Они задавали вопросы, на которые Слава не хотел отвечать. Говорили, что «жизнь продолжается», что «ему надо держаться», но все эти слова рассыпались в прах, не доходя до него. Как-то раз к нему подошёл одноклассник Максим. Он сел рядом, закурил, бросил на Славу оценивающий взгляд и без лишних предисловий сказал: — Ты же понимаешь, что это не выход, да? Слава не ответил. Просто сделал глоток. — Витя бы не хотел, чтобы ты вот так, — продолжил Макс. Слава усмехнулся. — Витя вообще дохуя чего не хотел, — сказал он. — Но, как видишь, жизнь не спросила. Макс замолчал. Потом встал и ушёл. А Слава остался сидеть на лавочке, пьяный, злой и разбитый. Глядел в тёмное небо, где не было ни единой звезды. Собравшись с силами, Слава отправился на кладбище. Это был первый и последний раз, когда он осмелился прийти на могилу Вити. Дорога туда казалась бесконечной. Слава шёл медленно, будто каждая секунда пути растягивалась в часы. Когда он наконец дошёл, стоял долго, не решаясь подойти ближе. Будто внутри что-то упиралось, отказывалось принимать, что это правда. Что Витя теперь — просто имя, высеченное на чёрном граните. Ноги вдруг подкосились, и он рухнул на колени. Камень был чужой, безжизненный, и от его ледяной поверхности по руке пробежал неприятный озноб. Слава медленно провёл пальцами по высеченным буквам, вчитываясь в знакомое имя. Слёзы пришли резко. Вырвались так же, как в тот день, когда он впервые осознал, что Вити больше нет. Слава не рыдал и не кричал, просто сидел, сжав зубы, а по щекам текло что-то горячее и солёное. Он пытался сдержаться, но стоило ему вдохнуть, грудь свело судорогой, а в горле встал ком. Слова застревали в горле, но, наконец, прорвались наружу. Он шептал извинения и просил прощения — снова и снова, сбивчиво и нелепо. За ту ночь, за свою слабость, за то, что не смог. Слова лились нескладно, хаотично, как будто он боялся, что если остановится, не успеет сказать всё. Голос дрожал, а пальцы сжимались, цеплялся за камень, как будто тот мог удержать его в реальности, не дать скатиться в окончательное безумие. Слава закрыл глаза. Долго молчал, медленно приходя в себя. А потом заговорил снова. Он обещал Вите, что уедет далеко. Сказал, что попробует жить, что постарается найти своё счастье, но сюда больше не вернётся. Это было его прощанием. Последний раз он смотрел на этот город — на дома, которые знал с детства, на улицы, где прошла его жизнь. Но теперь это было неважно. Город больше не был его. Он чувствовал, как всё отступает, остаётся позади, превращаясь в размытую картинку за окном. Как будто кто-то взял ластик и стёр всё, что связывало его с этим местом. Родители были в ужасе от его выбора. Питер находился на другом краю света. Где никого нет, где всё чужое, шумное и непривычное. Мать плакала. Она вообще в последнее время плакала слишком часто. Просила не уезжать. Говорила, что ей невыносимо думать о том, что Слава будет там совсем один, всё ещё раздавленный чувством вины. Но Слава уже всё решил. Он не мог остаться. И родители понимали это. Видели, что с каждым днём в нём что-то ломается. Видели, как по утрам он встречает рассвет с похмельем, а ночью снова уходит в запой, лишь бы не слышать собственные мысли. Видели, как внутри него всё выворачивается, когда он случайно встречает маму Вити на улице — как напрягается, сжимает зубы и прячет взгляд. И пусть сердце сжималось от мысли, что их сын уезжает в чужой, далекий город; пусть в ночь перед его отъездом мать рыдала в спальне, а отец молча сидел на кухне, уставившись на тлеющую сигарету, — они не остановили его. Они поддержали, и Слава был за это бесконечно им благодарен. Питер встретил его серым небом, холодным ветром и шумом, от которого звенело в голове. Он стоял в аэропорту с маленьким чемоданом и смотрел на суету вокруг. Здесь его никто не знал. Никто не сверлил его взглядом и не перешёптывался за спиной. Он мог стать кем угодно. Или, наоборот, никем. Здесь он был просто парнем с чемоданом. И это казалось почти свободой. А потом началась реальность. Первые дни были похожи на настоящий пиздец. Коридоры, заваленные коробками, громкие голоса, хлопанье дверей — всё сливалось в единый хаос. Слава уже начал сомневаться, что вообще потянет эту жизнь. Он никогда не жил в общежитии и, вообще-то, не планировал. Его планы были простыми: найти нормальную съёмную квартиру, работать, учиться, и чтобы никто не лез к нему в душу. Но питерские цены быстро расставили всё по местам. Снимать что-то нормальное для него было из разряда фантастики. Денег у него было ровно столько, чтобы не сдохнуть от голода. Так что пришлось засунуть гордость в задницу и переться в общежитие. Ему досталась крошечная комната на двоих. Выцветший линолеум, облезлый стол, кровать с продавленным матрасом. И шкаф, дверца которого держалась исключительно на вере в чудо. На третий день учёбы он впервые увидел Ваню. Тот сидел на своей кровати, небрежно раскинув ноги, и лениво распаковывал вещи. Увидев Славу, прищурился, словно оценивая, а потом ухмыльнулся и бросил: — Чё уставился? Давай знакомиться. Я Ваня. — Слава, — ответил он, машинально протягивая руку. Когда Ваня сказал, что тоже из Хабаровска, у Славы внутри что-то неприятно скрутило. На секунду он подумал, что вселенная просто издевается над ним. Она будто специально подсовывает ему людей оттуда. Из прошлого. Слава хотел бы сказать, что проигнорировал этот момент, но нет. Мысль засела в голове, как заноза. А потом он начал вслушиваться. В голос, в интонации, в то, как Ваня вставлял паузы между словами. Говорил он легко, но с тем самым напором, который Слава не мог не узнать. И вдруг понял, что Ваня чем-то до боли напоминает Витю. Не внешне — в голосе, в том, как он держался, как смотрел, с каким расслабленным спокойствием сидел, раскинув ноги, будто эта комната, этот город, эта жизнь принадлежали ему по праву. Как будто мир должен был подстроиться, уступить и подвинуться. Не потому что Ваня этого требовал, а просто потому, что он был таким по природе. Ваня не заискивал и не подбирал слов. Если что-то не нравилось — так и говорил, без намёков и осторожности. И в этом было что-то настолько знакомое, что у Славы на секунду похолодело в груди. Но потом он понял — Ваня не Витя. Совсем. Витя жил мечтами, строил маловероятные планы, разбрасывал «а вдруг» направо и налево. Он умел заразить идеей, утянуть за собой, заставить поверить в то, что всё возможно. Ваня был другим. Его пофигизм был живым, здоровым. Он не метался, не строил иллюзий, а просто жил так, как хотел. Если ему приходило в голову свалить гулять по ночному городу — он сваливал. Если надо было сказать человеку, что тот конченый дебил, он говорил. Без обиняков и намёков. Но самое главное — он был здесь. И, сам того не понимая, оказался тем, кого Славе так не хватало. Когда спустя неделю Слава тихо выматерился, распутывая провод от наушников, Ваня прищурился и хмыкнул: — Ещё пару раз так скажешь — и я даже поверю, что ты нормальный человек. И почему-то это было правильнее всего. Ваня не пытался его спасти, не устраивал этих нудных «ну расскажи, что у тебя случилось». Не разглядывал оценивающе, не подбирал слова, будто боялся задеть. Он просто был рядом. Тем, кто сунет бутерброд, когда Слава опять забудет пожрать. Тем, кто вытащит его на улицу, когда тот зависнет в комнате, глядя в потолок. Тем, кто напишет тупую шутку в два часа ночи и пошлёт нахер, если Слава вдруг начнёт благодарить. Ваня стал его точкой опоры. И Слава начал жить. Постепенно, осторожно, как будто заново учился ходить. Они быстро сдружились. Даже как-то странно быстро, учитывая, что Слава вообще не планировал заводить друзей. Ваня влез в его жизнь так же легко, как и в любое закрытое пространство — нагло, без спроса, но с каким-то естественным пофигизмом, который не раздражал. А потом время потекло дальше. События сменялись одно за другим, потихоньку растворяя прошлое. Но избавиться от этой тяжести Слава так и не смог. И, наверное, не сможет никогда. — Ну вот и всё, — выдохнул он, сам не понимая, почему вдруг сказал это вслух. Словно поставил последнюю точку. Он устал. Физически и морально. Не знал, сколько прошло времени. Вроде бы говорил без остановки, но сейчас в голове стояла звенящая пустота. Как после долгого бега, когда лёгкие горят, но дышится почему-то легче. Он поднял взгляд. Мирон молчал. Просто сидел и смотрел — и во взгляде не было ни жалости, ни этого «я тебя понимаю», от которого хотелось скривиться. Только что-то тихое и тяжёлое, что нельзя выразить словами. Тишина между ними вдруг стала слишком громкой. Слава поморщился, уже хотел сказать что-то, чтобы её разбить — но Мирон вдруг двинулся вперёд. Резко, почти бесшумно, так, что Слава даже вздрогнуть не успел. И обнял. С той самой неловкостью, когда не знаешь, как правильно. Руки легли на плечи, пальцы коротко сжались, будто проверяя, не отшатнётся ли. Ладонь скользнула вверх, коснулась затылка, а чужой подбородок задел висок — едва, почти невесомо, но от этого Славу передёрнуло сильнее, чем если бы Мирон сжал его в нормальных объятиях. Тепло чужого тела накрыло так неожиданно, что Слава на секунду замер, не зная, что с этим делать. Сердце стукнулось о рёбра глухим ударом, а в животе пронеслось что-то странное, тянущее, не имеющее чёткого названия. Слава будто потерял контроль над собственным телом: плечи расслабились, дыхание замедлилось, а пальцы дрогнули, инстинктивно сжимая ткань кофты Мирона. Он не должен был так реагировать. Не должен был ловить себя на мысли, что Мирон пахнет чем-то приятным, тёплым, как будто за окном не поздний вечер, а раннее утро, и этот запах — первый, что он чувствует, только проснувшись. Не должен был замечать, как пальцы Мирона на секунду сжались крепче, как он чуть глубже вдохнул, словно сам пытался удержаться в этом моменте. Слава медленно закрыл глаза, силясь загнать всё обратно, туда, где оно не могло бы до него добраться. Но вместо этого чувствовал только тепло, чужие руки на своей спине и глухой, назойливый стук сердца. — Эм… — наконец хрипло выдавил он. Голос сорвался, и он поспешно откашлялся, надеясь, что Мирон этого не заметит. — Всё нормально. Я, типа, не собираюсь тут реветь. Тебе не обязательно делать… это. Но Мирон не шевельнулся. Не отстранился и не убрал руки. А в голове билось одно: «Блять, не прижимайся так. Что ты творишь, Мирон?» Каждый сантиметр между ними вдруг стал критически важным. Слава чувствовал тепло чужого тела и ловил, как Мирон медленно и размеренно выдыхает. — Заткнись, пожалуйста, — сказал Мирон спокойно. — Я вообще-то тебя поддержать пытаюсь. Его ладони двигались медленно, но уверенно, гладя по лопаткам так, что внутри у Славы всё сжалось в тугой ком. Горячие, тёплые, чертовски настоящие. И если Мирон реально не понимал, что сейчас делает, как действует на него — то он был просто идиотом. Но Слава знал, что тот не идиот. Вообще ни разу. Слава нервно сглотнул, но отстраняться не стал. Вроде бы мог — просто чуть податься назад, подняться, отшутиться, наконец. Но тело, которое ещё секунду назад кричало «вали нахрен», почему-то предательски застыло на месте. Мирон дышал ровно, почти у самого уха, и Славе казалось, что если он ещё хоть на секунду останется в этом дерьмово-безопасном коконе чужих рук, то просто поедет крышей. В этот момент телефон, брошенный рядом, взорвался звонком. Слава вздрогнул. Звук, который обычно был просто звуком, сейчас задевал каждый нерв. Мирон дёрнулся, будто спохватившись, и быстро отстранился. Неловко прокашлялся, провёл рукой по затылку, будто надеясь стереть с себя остатки этого, блять, странного момента. Глаза уткнулись куда-то в бок, на телефон, на стену — только не на Славу. А телефон всё звонил. Противно и настойчиво. Слава не двигался. Просто смотрел на Мирона. Ему даже не нужно было видеть себя со стороны, чтобы понять — он, наверное, сейчас выглядел, как ебанутый. Но отвести взгляд не мог. Будто если посмотреть в другую сторону, то что-то очень важное пропадёт. Слава вдруг мелко задрожал. Мирон убрал руки, отодвинулся — и, блять, стало холодно. Словно кто-то забрал плед с плеч посреди зимней ночи. Будто кожа привыкла к этому неожиданному теплу, приняла его, а теперь протестовала и требовала вернуть обратно. — Трубку брать будешь? — наконец нарушил тишину голос Мирона. — Нет, не буду. Пальцы сжались на телефоне, и он ткнул в экран, выключая звук. Потом кинул его подальше — так, чтобы не видеть, не слышать и вообще забыть нахер, что этот кусок пластика существует. Сейчас ему было не до Саши. Абсолютно. — Ну что, играем дальше? — буднично спросил Слава, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Как будто что-то в этом ебаном мире ещё можно было загнать обратно в рамки нормальности. — Нет. — Почему? — У тебя всё равно не получится выиграть, — мягко улыбнулся Мирон. — Но, думаю, ты заслужил желание. Так что давай, жги. — Сбрей этот кошмар, пожалуйста, — Слава махнул рукой в сторону бороды Мирона, не особенно стараясь подбирать слова. — Выглядит отвратительно. — Раз ты так просишь, — коротко сказал Мирон и, не медля, поднялся на ноги. Слава почему-то ожидал, что тот как минимум что-нибудь пробурчит в ответ. Саркастично хмыкнет, закатит глаза или начнёт отмазываться, но Мирон просто вышел из комнаты. Будто без лишних раздумий принял приказ к исполнению. Дверь закрылась. И только тогда Слава смог, наконец, выдохнуть. Телефон снова завибрировал. «Не хочешь пересечься на выходных?» Обычное сообщение, но сейчас оно казалось таким неуместным, будто было отправлено из какого-то другого, параллельного мира. А здесь, в этом мире, внутри всё горело от прикосновений вполне конкретного человека. «Не вижу в этом смысла». Он отправил и тут же заблокировал экран. На этот раз окончательно.