За кулисами разлома

За три месяца, что Слава провёл в режиме медленной деградации и постоянных эмоциональных скачков, его мозг успел слегка атрофироваться. Будто отвык думать структурно и последовательно. Всё, что требовало хоть какой-то логики и системности, вызывало стойкое желание отвернуться к стенке и делать вид, что его тут нет. Слава не был готов к таким резким переменам. И когда его внезапно выдернули обратно в рабочую обойму, он, мягко говоря, охренел. Он вообще-то думал, что всё будет происходить плавно — аккуратно, как в холодную воду заходишь, по щиколотку сначала, потом по коленки, ну а дальше уже как пойдёт. Он наивно полагал, что ему дадут хотя бы неделю на раскачку. Чтобы адаптироваться к работе таких масштабов, просто походить, повтыкать, понаблюдать и понять, кто есть кто. Притереться, короче. Потом ещё пару дней — чтобы вкатиться в процесс, собрать себя по кусочкам и выстроить в голове хоть какой-то каркас происходящего. Вспомнить, как он вообще работал до этого и за что брался в первую очередь. Выровнять дыхание, убрать этот туман из головы и накидать более-менее адекватный план дальнейшей работы. А потом, может быть, приступить к чему-то внятному. Ничего подобного, разумеется, не случилось. Мирон действовал по другой схеме: хватал за шкирку и тащил сразу в гущу. Слава не то чтобы сильно удивился. Это же Мирон, блять. Он либо валяется весь день без признаков жизни, либо внезапно включает режим «ебашим без остановки» — будто у него под жопой дедлайн, атомная бомба и тур по всем странам мира одновременно. И тогда держись. Потому что ты либо сразу подстраиваешься, либо идёшь нахуй. А Слава — он не хотел нахуй. Он хотел остаться. Поэтому старался. Пытался не тупить, не тормозить и не задалбывать Мирона глупыми вопросами. Иногда получалось, иногда — хотелось разбить себе башку о стол, но уйти — точно нет. Первую неделю Слава чувствовал себя как человек, которого забыли вытащить из режима ожидания и внезапно начали грузить обновлениями. Организм лагал, психика трещала, а Мирон продолжал нести его на своей волне, не спрашивая, справляется ли. А на второй неделе Слава внезапно вспомнил, что он тут, по большому счёту, вообще никто. У него не было должности, не было договора, не было даже какой-то внятной роли — просто человек, которого позвали «разрулить кое-что по-быстрому», и он, вроде как, уже всё разрулил. Он вдруг остановился в коридоре, посмотрел в окно, за которым медленно валил снежок, и его накрыло: а дальше-то что? Он ведь выполнил задачу, ради которой его нанимали. Оксимирон вернулся в медиапространство. Громко, нагло, как будто и не уходил вовсе. Как будто не было этих месяцев тишины, когда даже фанаты сидели в неловкой паузе, не понимая — уже можно шутить или ещё рано. А теперь — как будто кто-то сорвал чеку. Всё сразу. Посты, подкасты, твиттерные пикировки, мемы, вбросы, слухи, домыслы — поехали. Мирон снова был в эпицентре. Не просто напомнил о себе, а прямо въехал с ноги — с музыкой, с привычной дерзостью, с тем своим специфическим углом атаки, когда он ничего не объяснял, а просто делал. Не просил внимания, а забирал его. В общем, сделал всё, как надо. Слава смотрел на это и понимал: его задача выполнена. Теперь Мирон и сам нормально справлялся. Его снова обсуждали. Всё, как всегда. Система включилась. Ян Валерьевич перевёл Славе приличные бонусы. Сумму, от которой хотелось сесть и просто пару минут смотреть в одну точку. Всё было красиво и по-взрослому. И по всем признакам — ну, по всем, как ни крути, — их сотрудничество действительно подходило к логическому финалу. Слава не питал особых иллюзий насчет будущего в команде Мирона. Да, где-то внутри, на заднем фоне, тихо скреблось: а вдруг. Вдруг Мирон захочет с ним сотрудничать. Не в смысле этого дерьма, что было, а по-настоящему. С цифрами, площадками и гонорарами. Да, Слава хотел этого страшно. Но мыслил рационально. Мозг всё ещё работал и регулярно напоминал: ну камон, ты же не совсем дурак. Такие, как Мирон, не зовут таких, как ты, для постоянного сотрудничества. Мирон вообще никого не зовёт — максимум, терпит. А если и зовёт, то не потому, что что-то там ёкнуло. А потому что надо. А Слава сейчас — вроде как уже не надо. К тому же, опыта работы с артистами такого калибра у него не было. Да, он умел работать с ноунеймами — выстраивал путь: от демки до первого нормального контракта. В этом он варился уверенно и ловил кайф от того, что может помочь кому-то стартануть. Работал с рекламой, организовывал туры, решал вопросы. Но это был совсем другой уровень. Там — чёткий маршрут и понятные задачи. А здесь — каждый день, как новая война. Всё непредсказуемо. И ставки — совсем другие. Здесь ты уже не просто помощник. Тут ты — и стратег, и переговорщик, и затычка во всех местах одновременно. Ты должен держать в голове кучу параллельных процессов и успевать везде, даже там, где тебя не просили. Здесь ты — и подушка безопасности, и хладнокровный решала. Человек, который заранее должен чувствовать, когда артист начнёт сыпаться, и что с этим делать. Психолог, спасатель и громоотвод. Человек, который будет вывозить чужие срывы, паранойю, вспышки гнева, отмены концертов и хуеву тучу конфликтов. Здесь нет запасных игроков. Ты либо вывозишь, либо всё летит в тартарары. И провал — это не «ой, не получилось». Это полыхающий твиттер, отменённые концерты и куча денег, которая улетает в трубу, пока ты пытаешься понять, где вообще была точка входа. Так что да, Слава не особо верил, что задержится. Он много думал об этом, но молчал. Потому что боялся, что стоит начать этот разговор, и все вокруг, включая самого Мирона, вдруг резко вспомнят, что Слава, вообще-то, тут нахуй никому не нужен. Ведь по-честному — всё было слишком хорошо, чтобы копаться, раскачивать лодку и подставлять под сомнение тот факт, что ему вообще позволили быть рядом. Он работал в полную силу, вникал во всё подряд, затыкал дыры до того, как они вообще возникали, — и всё вроде бы складывалось. Его по-настоящему приняли. С Ваней случился какой-то сумасшедший коннект ещё с момента знакомства. Слава кайфовал от взаимодействия с ним: тот был внимательным, умным, с правильным чувством иронии, без закидонов, и при этом с опытом, который реально был на вес золота. Он помогал Славе втянуться на максимум, рассказывал о факапах, подводных камнях и проблемах, которые возникали у Жени. И, может, это только казалось, но иногда Слава ловил себя на мысли, что Ваня хочет, чтобы он остался — может даже сильнее, чем сам Слава. С Порчи было немного сложнее из-за языкового барьера: английский Славы оставлял желать лучшего, но, похоже, никого, кроме самого Славы, это особо не парило. Дарио говорил с ним так, как будто репетировал сценарий к детскому мультику — медленно, чётко и максимально упрощёнными конструкциями. Часто ржал в голос, когда Слава лез в гугл-переводчик и вылавливал оттуда очередную лингвистическую катастрофу с абсолютно мёртвым выражением лица. А иногда просто останавливался, показывал большой палец и говорил: «Норм, бро, вообще заебись», и этого было достаточно. Но отдельный уровень ада и угара был его русский. У Дарио он был… абстрактный. Как будто собран из мемов, тостов с кавказских свадеб и обрывков фраз, услышанных в маршрутке. Рандом в чистом виде, но при этом какой-то гениальный. Ни у одного носителя языка Слава не слышал такой филигранной чёткости: всё по делу, по контексту, интонационно — на уровне шестого чувства. Как будто у него был встроенный алгоритм: выловить ключевой нерв фразы и воткнуть в него топором. Абсурдно и точно. Он мог вдруг выдать что-то вроде: «ща будет жара, братуха, держи кеды» — и хоть это вообще не имело смысла, все вокруг понимали, что да, действительно, сейчас будет жара, и кеды, возможно, стоит держать. Когда на студии он первый раз вдруг завопил: «Да ты чё, братуха, вообще моща!», Слава чуть не выронил планшет из рук. Он в ступоре обернулся, встретился взглядом с Дарио, а тот кивнул серьёзно, по-отцовски, будто сейчас передал ему важнейшую истину жизни. Слава заржал с таким надрывом, что даже как-то неудобно стало: на работе же находится, что за детский сад устроил? А потом увидел, как сидящий в углу Мирон истерит в два раза громче. Так и понял — это норма. Слава вообще за эти недели успел перезнакомиться почти со всеми, кто так или иначе вертелся вокруг Мирона. А людей там хватало — кто-то задерживался, кто-то исчезал через пару дней, и Слава в целом старался держать дистанцию. Исключений было немного — Ваня, Дарио, и, пожалуй, Кир. Молодой тихий парень, который занимался технической стороной работы. Руки из нужного места, мозги на месте, рот закрывается — идеальный набор. Он не выпендривался, не лез в чужое, а просто делал свою часть работы так, что не прикопаешься. Слава с ним спелся как-то моментально — оба знали, как выглядит беда в проводах, оба не верили в удачу, если микшер включился с первого раза, и оба понимали, что, если что-то отваливается, не надо орать — надо просто делать. А потом Кир внезапно выдал, что с приходом Славы Мирон стал как-то спокойнее и работать стало легче. Сказал это, не поднимая глаз, как будто просто обозначил положение вещей. Звучало не как похвала и реверанс, а как признание на уровне «ты теперь свой». Слава тогда только кивнул и продолжил работать. Но внутри всё равно сидела эта дурацкая мысль, которую невозможно было вытравить. Что это — временно. Что он тут на честном слове. Словно всё это — арендованное: доверие, уважение, вот это «свой» — выдано ему под залог и без гарантий. Он знал, что долго так не протянет. Когда под ногами каждый день как будто лёд, жить, мягко говоря, тяжеловато. Не спасала даже стабильная нагрузка. Работа, конечно, шла валом, но мозг всё равно успевал подкидывать вопросы. Так что одной ночью, когда всё это в очередной раз закипело внутри, Слава не выдержал. Просто встал, прошёлся по комнате, понял, что не уснёт, и, не давая себе времени передумать, открыл мессенджер и написал Яну Валерьевичу. Коротко, без соплей и деталей — просто задал вопрос: хотел бы понять, какой у него сейчас статус, и есть ли вообще в этой всей истории что-то, на что он может рассчитывать. Внутри всё сжалось и внезапно стало холодно. Он понял, что теперь этот вопрос существует. Что теперь его нельзя развидеть. Что он не просто о чём-то подумал — он это оформил и озвучил. Поставил перед человеком, от которого что-то зависит. И теперь придётся ждать. А ждать он не умел. Особенно ночью, когда всё тянется в пять раз дольше. Уснул только под утро. Даже не уснул — вырубился на часок-другой, сжавшись под одеялом. А потом его выдернул звонок. Ян Валерьевич был искренне удивлён. Сказал, что вообще не понял, откуда такие вопросы, потому что Мирон ещё пару недель назад дал понять, что Слава остаётся, и никаких других кандидатур он даже не собирается рассматривать. И он, собственно, был уверен, что Слава в курсе. Мирон, по всей видимости, либо забыл сказать, либо был уверен, что тот и так всё понял. Слава ничего не понял. И теперь сидел на кухне с телефоном в руках и не знал, что чувствует. Ян продолжил, что скоро прилетит на пару дней — и они уладят все формальности. Подпишут договор, обсудят условия. Теперь всё будет официально. Без вот этой подвешенной хуйни. И в этот момент Славу накрыло таким облегчением, что аж передёрнуло — как будто всё это время он задерживал дыхание и только сейчас смог выдохнуть. Тем же утром он, конечно, изо всех сил старался не лыбиться слишком уж довольно. Не хотел выглядеть как щенок, которого наконец-то пустили домой и разрешили спать на диване. Сидел с этим своим непрошибаемым лицом, пил чай, который покупали исключительно для него — потому что весь остальной сброд тут пил кофе, газировку и энергию чистой тревожности, — и вёл себя как обычно. Хотя внутри всё трещало от смеси облегчения и какого-то совсем детского восторга, который он пытался душить, как мог. Он вообще не собирался ничего предъявлять Мирону. Ну серьёзно, с кого спрашивать? У человека, возможно, внутри бегают тринадцать версий событий одновременно, и ни одна из них не в реальности. Может, он там у себя в голове давно всё решил, передал инфу телепатией, утвердил на воображаемом совете и забыл. Или просто решил поразвлечься: «а посмотрим, когда сорвётся». Этот вариант Слава тоже не исключал. Более того, даже ставил на него. Но под конец дня всё равно не выдержал. — Вот скажите мне, батюшка русского рэпа, почему вы такой мудак, а? — с улыбкой поинтересовался Слава, прислонившись к косяку. Мирон, сидящий за столом и что-то правящий в своих адских заметках, оторвал взгляд от экрана и посмотрел на Славу. Улыбнулся тоже. Слава его улыбку любил. Особенно такую, что уголком, краешком, почти незаметно. — Серьёзно, — продолжил Слава, заходя в комнату и плюхаясь в кресло, — ты вообще в курсе, что есть такая опция, как человеческая речь? Нет? Не знакомо? Мирон потянулся за кружкой, медленно сделал глоток, и только потом, с абсолютно невинным выражением лица, выдал: — Ты и так это знал. — Нихера я не знал, — хмыкнул Слава. — Я не умею мысли читать. — А ты думал, я просто люблю, когда у меня под рукой кто-то нервный, с мешками под глазами и всегда на телефоне? — Я думал, ты просто пользуешься, пока я не сдох. — Так и делаю, — кивнул Мирон. — Только официально. Слава мотнул головой, выдохнул сквозь зубы, но всё равно усмехнулся. Хренов кукловод. И ведь даже не скрывает. Где-то глубоко внутри, под раздражением и упрямым «я не куплюсь», ему было страшно приятно. Он понимал, что Мирон не проживает и десятой части того, что было у него в голове последние дни. Но упрямое желание держать Славу рядом — определенно было. Он будто давал понять это своим этим дурацким молчанием, взглядами и фразами, за которыми было больше, чем кажется. Как будто знал, что Слава всё равно разберётся. — Я правда думал, что ты понял, — сказал Мирон после паузы. — Ты охуенно вписался. Со всем справляешься. Нравится — остаёшься. — Это худшая мотивационная речь из всех, что я слышал. — А я не мотивационный спикер. Я рэпер, — Мирон чуть повёл плечом и улыбнулся краем губ. — У нас тут всё по любви. Или никак. И да, ты мне нужен. Хотя бы потому, что у тебя есть тачка. А мне без неё никак. Слава хмыкнул. Тачка, конечно. И как он мог забыть? Потому что, в конце концов, что может быть романтичнее, чем признание в нужности через парковочное место и километры пробега? Он встал и чуть потянулся, встряхивая с себя остатки разговора. Пауза повисла такая, какая бывает только после почти-важных разговоров — когда вроде и сказали всё, что надо, но внутри ещё гудит. — Ладно, — сказал Слава, хватая телефон и двигаясь в сторону выхода. — Пойду позвоню бабушке и обрадую её, что теперь работаю официально. Он уже почти дошёл до двери, когда Мирон, не отрываясь от экрана, как бы между делом бросил: — Кстати, насчёт тура… Он говорил ровно, даже чуть рассеянно, будто специально не давал Славе повода обернуться и посмотреть в глаза. Хитрый приём, чтобы не считывалось ничего лишнего — ни мыслей, ни эмоций. — Мы с Ваней вчера обсудили. Было бы неплохо закончить его Хабаровском. Не очень удобно, конечно, по логистике вообще не фонтан — конец маршрута, потом пилить обратно через всю страну, но с другой стороны, не на оленях же — сел в самолёт и прилетел. Круто же было бы — тур добить именно Хабаровском. Слава замер. Он не сразу понял, что вообще Мирон сказал. Мозг пересобрал фразу с задержкой, как будто нарочно дал лишние пару секунд, чтобы не сразу ёбнуло. Он медленно повернулся и старался вообще никак не выдать то, что внутри всё перевернулось к чертям. Только сейчас до него дошло: а какого хрена он вообще не подумал об этом раньше? Что будет в этом списке и его грёбаный родной город тоже. Что его снова придётся увидеть. Восемь лет назад он сказал себе, что всё. Больше — никогда. Там осталась чужая могила и обломки жизни, к которым он не хотел прикасаться. С тех пор он туда даже в мыслях не возвращался. Даже если что-то и всплывало — сразу гасил. И вот, пожалуйста. Тур, логистика, конец маршрута — здрасьте. Он коротко прокашлялся. Просто надо было чем-то занять секунду. Поставить между собой и этим Хабаровском хоть какую-то, пусть даже дурацкую, паузу. — Хорошо, — выдавил почти безэмоционально. — Я всё изучу. — Не про зал сейчас. Про тебя. Если не вывезешь — вычеркнем. Без вопросов, — без намёка на давление сказал Мирон. — Там всё нормально в этом плане. Два раза выступали. Охуенно было. Да уж, было. Кто бы сомневался. Слава точно не сомневался. Не потому что верил в магию Хабаровска — а потому что с Мироном даже заброшенный ангар мог бы стать топовой площадкой. Потому что с Мироном многое, что было бы «никак» — вдруг становилось «блять, круто». — Слав, — вдруг как-то иначе произнёс Мирон и наконец-то поднял на того глаза. Посмотрел как-то мягко и устало. Слава поймал этот взгляд — и внутри вдруг стало очень тихо. И не нужно теперь ни объяснять, ни прятаться. Вот он — сидит в этом своём чёрном широком худи, под глазами небольшие синяки, но выглядит бодро. Так, будто Слава его всю жизнь знает. Будто с ним вообще можно не бояться. И будто с ним — можно лететь в Хабаровск. Да хоть куда вообще. Хоть в то самое прошлое, в которое лезть не хочется, но, чёрт, если с ним — может, и вытерпишь. — Важно то, захочешь ли ты туда полететь, — продолжил Мирон спокойно. — Если нет — похуй, серьёзно. Но я бы хотел, чтобы ты полетел. Слава сглотнул. В горле пересохло, будто он уже оказался там, под этой серой тяжёлой зимой, под слоем всего, что когда-то закопал. — Потому что ты можешь перестать бегать от этого и, наконец, вздохнуть. Я — не могу, — устало улыбнулся Мирон. — А ты — можешь. Ты вообще дохера всего можешь, — пожал плечами он. — И точно не заслуживаешь всю жизнь жить в этой тюрьме, которую сам себе построил. Слава выдохнул сквозь зубы. Руки, своевременно спрятанные в карманах, мелко дрожали. — Там ведь не только это было, — сказал Мирон уже тише. — И ты не только это. Слава просто уставился на него — и несколько долгих секунд, кажется, даже не дышал. — Что насчет группиз? — вдруг неожиданно для себя ляпнул он. — Мне нужно позаботиться об этом? Он сам не понял, откуда это вылезло, но, чёрт, мысленно даже поблагодарил свой организм за то, что всякая вот такая хрень срывалась с языка всегда к месту. Интонация чуть поехала — как будто сам себя хотел развеселить этой фигнёй. А может, и не только себя. Просто надо было хоть как-то сбить это ощущение, что вот сейчас точно надо спросить: «А что ты, Мирон, сам не можешь? Что? Скажи мне, что?» Но Слава понимал — сейчас точно не время. Он уже слишком хорошо выучил, что значит этот тон, эта усталая усмешка и это «я не могу». Он знал, что с этим сейчас нельзя лезть. Потому что такие штуки чужими руками не вытаскиваются. Это только сам. Если дойдёшь. — А зачем мне группиз? Ты не едешь что ли? — в искреннем удивлении свёл брови Мирон. Очень правдоподобно, ага. Рука сама потянулась к ближайшей подушке — декоративная, чисто для красоты, но в данный момент идеально подходила, чтобы запустить ей в лицо. Так и сделано было. Мирон, конечно, ловко увернулся — будто заранее знал, что ничего умнее Слава не придумает. Просто отклонился и продолжил улыбаться. Нагло, но по-доброму. Так, что хотелось одновременно и фыркнуть, и залипнуть. Слава и фыркнул. Ну, почти. — Агрессивная фанбаза пошла, — бросил Мирон. — Сам напросился. — Тебе не будет сильно напряжно, если я попрошу тебя отвезти меня кое-куда на своей крутой тачке? — спросил Мирон, закрывая крышку ноутбука. — И всё, честно, на сегодня ты свободен. От меня точно. Слава усмехнулся. — Прекрати называть мой старый Форд крутой тачкой. — Для меня машину крутой делает водитель, — хмыкнул Мирон, присаживаясь на край дивана, чтобы зашнуровать кроссовки. — Ну или хотя бы тот, кто сидит рядом с ним. Слава закатил глаза. — Твои подкаты становятся всё очевиднее, Миро. Скоро будешь через слово добавлять «котик». — Воу, — вскинул брови Мирон и, чуть криво усмехнувшись, толкнул дверь плечом и приглашающе махнул в сторону выхода. — Меня так уже лет сто никто не называл. — Ну, если что-то не нравится, я могу называть тебя Оксаной, — без особой интонации бросил Слава и прошёл мимо, чуть задев собеседника плечом. А внутри — снова пиздец какой-то. Внутри мысли о том, что было бы намного проще, если бы это сексуальное носатое существо было бабой. Хотя бы на вечер, на пару часов хотя бы. Тогда бы не было этой ебаной путаницы в башке, подёргиваний глаз и резких поворотов в сторону, когда он вдруг оказывался слишком близко. Слава бы тогда просто прижал Мирона к стене этого бесконечного, пыльного коридора и не парился. Притянул бы к себе и впился в губы. Пальцы — к шее, к щеке, к этим блядским веснушкам, которые с наступлением весны расползлись по его лицу так, что стало даже как-то неприлично на них смотреть. Слава вообще-то не особо кайфовал от всей этой темы. Он бы и не полез, будь на месте Мирона кто-то другой. Но с ним — всё нравилось и всё хотелось. Ну да, на пару часов. И чтоб утром — как будто ничего не было. Снова колкости, снова Оксаной называть. Чтобы никто ничего не знал. Только тело — запомнило. Каждую грёбаную деталь. Потому что оно пиздец хотело. Хотело именно Мирона, с его запахом, его тёплой кожей, его странной полуулыбкой, этой раздражающей манерой смотреть прямо в душу и будто намекать: «ну давай, я не против, ты же чувствуешь». Ох, если бы можно было без последствий прямо тут. Притянуть его к себе по-настоящему и целовать до тех пор, пока не начнёт дёргаться, пока сам не начнёт тянуться. Прижать, рукой — на талию, пальцами — под толстовку. И дальше уже можно не останавливаться. — Ладно, первый вариант мне нравится больше, — после паузы отозвался Мирон и улыбнулся — так, как улыбаются те, кто знает, что у них есть власть. И пользуются ею не первый день. — У тебя сейчас еблет треснет от самодовольства, — сообщил Слава, хотя у самого уголки губ предательски дёрнулись вверх. Весенний ветер врезался в лицо — противный, сырой, с пылью, от которой щипало глаза. Он не то чтобы освежал, но хотя бы удерживал — от того, чтобы не схватить за шиворот, не затащить в тень и не выяснить, как быстро кое-кто начнёт задыхаться от поцелуев, и сколько ещё Слава сможет делать вид, будто ему всё равно. — Конечно, — кивнул Мирон, обгоняя его. — Ведь сейчас эти сильные руки и длинные пальцы будут ловко обходиться с коробкой передач. Слава моргнул. «Блять. Это уже хуйня какая-то. Ваня так не шутил», — подумал он. И тут же выбросил эту мысль куда подальше. От греха. И от желания нырнуть в это странное, с намёками и полуфразами, болото с головой. Мирон спокойно сел на пассажирское, пристегнулся и продолжил рассуждать про предстоящий тур. А Слава молчал. И пытался не думать о том, что если бы он всё-таки прижал Мирона к стене… тот бы не оттолкнул.

***

Слава был рад такой нагрузке, правда. Он мотался по городу с утра до вечера, как проклятый, и совсем не жаловался. Бесконечные переписки, раздражающие звонки, доставка оборудования, срочные правки по материалам, логистика по туру — всё это вперемешку и без пауз. И это — кайф. Такое правильное выгорание: без лишнего надрыва, но с чётким фоном усталости, которая впитывается под кожу и делает тебя почти непригодным для мыслей. Потому что никаких тебе свободных часов, когда они начинают лезть: про то, что надо бы разобраться, поговорить, отпустить или, наоборот, сорваться и всё, блять, решить — окончательно. Вытащить это на свет и посмотреть, что там на самом деле между ними, либо уже нахуй закопать, со всеми этими полувзглядами, полунамёками и полубредом, когда Слава сначала просто что-то вспоминал, а потом — дорисовывал, фантазировал, добавлял эмоций, диалогов, запахов, — и в итоге снова сидел с перекошенной башкой, будто реально всё это прожил. Он не избегал Мирона. Абсолютно точно нет. Просто если какой-то вопрос можно было обсудить не с ним — он это делал. Лишь бы обойтись без этих взглядов, без этой тягучей паузы между словами, когда оба делают вид, что всё под контролем. Он старался взаимодействовать с Мироном как можно меньше — настолько, насколько позволяла его, мягко говоря, не самая гибкая ситуация. Только по делу. Только тогда, когда уже совсем нельзя обойти. Всё остальное — фильтровал. Обходил и срезал углы. С таким упорством, будто от этого зависела чья-то жизнь. Мирон, конечно, далеко не идиот, сразу просёк чё к чему, и тут же за это предъявил. Без долгих заходов, прямо в лоб, как умеет: мол, нихуя ему такое не нравится. Он же вроде нормально старается, со всей душой и всякое такое. И вообще — он думал, что хорошо у них всё, что Слава, вроде как, в команде его сильно не страдает и не общается ни с кем через силу. Да, в начале всякая ебанина была, но она ж давно в прошлом. А если Слава вдруг всё это время копил, злился и жевал обиду — ну так Мирон не гордый. Ему не впадлу. Он, если надо, извинится. А Слава стоял и хлопал глазами, как идиот. Как человек, который выучил тысячу способов выкручиваться из любой херни, кроме вот этой. Блять, да что же это такое? За что ему всё это вообще? Мирон ведь говорил всё это, как Светло, когда его совсем развозило: что нравится ему со Славой общаться, что на одном вайбе, что можно не париться, не фильтровать речь и не думать, как правильно. Мол, охуенно же всё было, что началось-то? Вот, у Славы с Ваней тоже так — прикольно, без напрягов и можно обо всём. Что Слава мог ответить на всё это? Заорать, что нет-нет, нифига это не общение с Ваней, не общается он так с Ваней и не общался никогда. Что это что-то совершенно другое? Потому что всё время с этим глупым чувством — вот сейчас, ещё чуть-чуть, и он сделает что-то, за что потом будет ненавидеть себя. Слава, конечно, не заорал. Он молча смотрел, как Мирон распаляется, как голос у него становится громче, как плечи чуть дрожат — не от злости даже, а от непонимания. И вот поди пойми — у Мирона приступ актёрской импровизации или он реально не понимает нихуя? Слава что, реально один это всё чувствует? Может, всё это — односторонний бред, разогнанный до предела? Какая-то глючная фантазия, которая зажила своей жизнью, а он не успел вовремя нажать «стоп». И тогда — всё, финита. Потому что так, как сейчас, он не может больше. А по-другому — не разрешают. Поэтому, когда ему выдали неделю полноценных выходных — вот прям таких настоящих, с отключённой почтой и без звонков с горящими дедлайнами — Слава облегченно выдохнул. Внутри будто стало спокойнее. Неделя без Мирона. Звучит как диагноз от всех его тараканов. Может, за это время он поймёт, что всё не так ужасно. Ведь по факту, эти чёртовы месяцы он видел Мирона каждый грёбаный день. Даже сейчас, когда они больше не жили в одном доме и каждый вернул себе своё одиночество, Мирон не то чтобы держал дистанцию. Он вообще, похоже, понятия не имел, что это такое — дистанция. У него всё через одно место, с душой, наскоком и без предупреждений. То «давай приеду, прямо сейчас обсудить с тобой хочу», то «тебе лишь бы домой сразу свинтить, поехали поедим, я угощаю». Потому что вот так у Мирона всё устроено — спонтанно, как ему в голову стрельнет, и с какой-то наивной уверенностью, что Слава будет не против. Что это же нормально, это же приятно, это же как бы несложно. А Слава — ну да, не против. Только рад. И в этом как раз и проблема. Ну вот и вопрос: а если выкинуть Мирона из уравнения — что тогда? А вдруг не будет так сильно тянуть? Ну правда, может, не влюблённость это никакая, а просто передозировка. Эмоциональный завал, когда один человек перекрывает всё остальное. Почти постоянное нахождение рядом — у любого крыша поедет. Просто когда Мирон рядом, всё как-то по-другому. Всё плывёт. Эта его ебучая энергетика, улыбка, голос, шуточки постоянные. Может, не будет Слава скучать по этому всему. Он просто потащит Ваню в бар, они там нажрутся, познакомятся с кем-нибудь. А что такого? Оба свободны и никому ничего не должны. Ну и что, что это совсем не в правилах Славы? Сходить с ума по лысому мужику в его правила еще совсем недавно тоже не входило. А теперь — вот, пожалуйста. Полная смена концепции. Неделя без Мирона — это хорошо. Без него хотелось. Это как санаторий, если не для тела, то хотя бы для мозгов. Чтобы стало ясно, что он сам по себе — человек, а не придаток к чужим фразам, взглядам и прикосновениям. А потом снова начнутся тяжёлые дни. Бесконечные репетиции и несколько фотосессий. И Мирон снова будет перманентно рядом. Но это потом. А пока — тишина. Неделя без него. Неделя, чтобы выдохнуть, выспаться и не видеть никого, кроме Вани, стены и заставки Ютуба. И Слава собирался прожить её как спасение. Но, конечно, по его планам никто не жил. Потому что куда ж без хуйни по расписанию — Саша всегда выныривала именно тогда, когда Слава был максимально не в форме. Как будто у неё радар встроенный. Или какое-то ебаное шестое чувство на его истощённое состояние. Начала она, как всегда, с осторожного, вежливого щупальца — смайлики, пара дежурных «ну как ты там?», ничего такого. Но Слава уже знал: если Саша выходит на связь таким послужным тоном — жди беды. У неё всё всегда начиналось с «просто пообщаться», а заканчивалось тем, что он оказывался в роли жилетки, няньки и попутного такси одновременно. Поэтому, когда он вышел из лифта, и увидел ее, особо не удивился. Она широко улыбнулась и сразу полезла обниматься, не дожидаясь ни «привет», ни хоть какого-то согласия на прикосновения. Слава же просто подозрительно уставился на небольшой красный чемодан на колёсиках. Ну ясно. Никто и не сомневался. Кем бы ты ещё была, Саша, если бы не привезла с собой всю свою драму в трёх отделениях? Она сразу уловила его взгляд — и, как по команде, включила эту свою интонацию на автомате: будто бы испуганно, будто бы с ноткой вины. Они у неё всегда были заготовлены. — Я ненадолго, Слав, честно, — тут же начала оправдываться она. — Всего лишь на пару дней. Ну ты же знаешь, как это бывает, когда вдруг всё идёт не так. Я ведь не могу оставаться там, где больше не хочу. Слава криво усмехнулся. Он не знал, что она понимает под «не так» — у неё всегда была своя версия событий. — Ладно, пару дней, — проговорил он, сдерживая раздражение, которое сразу начало зудеть под кожей. — И потом уходишь. И не забываешь блокнотов, фенов и прочей ерунды, ты меня поняла? Саша кивнула с облегчением, а он лишь закатил глаза, снова поглощённый предстоящей задачей — делать вид, что с ним всё в порядке, и что он точно не страдает, как шестнадцатилетняя девочка. Он выделил для неё комнату, которая когда-то была их спальней. Сейчас она практически пустовала. Слава спал в гостиной — так было удобнее. Он действительно надеялся, что пара дней не превратятся в неделю или месяц. Меньше всего ему сейчас хотелось, чтобы кто-то был рядом. Чтобы кто-то видел всё это — это бесконечное, изматывающее, уже самому себе надоевшее блядское состояние, в котором он жил последнее время. Всё, чего он хотел — это одиночества, где можно было бы хотя бы на время забыть о том, что творится в голове. Просто дышать без надрыва и попыток объяснить себе, какого хуя всё так. Саша же, казалось, этого совсем не понимала. Она с энтузиазмом приняла предложенную комнату, сразу разложила свои вещи и заварила его любимый чай. Притащила на подносе, украсив всё искусственным цветком в прозрачной вазочке — прям как в старые добрые. Саша всегда была такой — открытой, искренней, и всё у неё сразу наружу. Не держала в себе ни слов, ни эмоций. Может, именно это и цепляло в ней. Она умела создавать атмосферу, которая заставляла чувствовать себя важным и нужным. Когда-то Слава восхищался её искренностью и способностью дарить тепло людям вокруг себя, не ожидая ничего взамен. Её хватало на всех: и на него, и на тётку в аптеке, и на чувака на остановке, который спрашивал, как добраться до метро. Сначала Слава думал — фальшь, потом ждал, когда она устанет, а потом просто принял. Ну да, вот такая вот она, Саша его, — творческая, добрая и честная. Поэтому, когда в один обычный вечер они вернулись с выставки, и Саша за ужином сказала, что, кажется, разлюбила его, он даже не удивился. Она вообще не умела притворяться — и это всегда пугало Славу сильнее всего. А тогда — особенно. Потому что это была не случайно сорвавшаяся фраза, не эмоции и не обида. А выстраданное и взвешенное «всё». Он давно чувствовал это напряжение в их отношениях, но не подавал виду. Сам себе врал — просто период такой, усталость и накопилось со всех сторон. Само рассосётся. А в итоге вот — не рассосалось ничего. Всё, что когда-то казалось крепким, разъехалось под руками — без скандалов и истерик. Он просто сидел и не знал, что сказать. Как быть с тем, что они вдруг стали совсем чужими? Просто два человека за одним столом, каждый со своими мыслями, которые уже давно не пересекаются. Саша тоже это чувствовала — он видел. Она говорила спокойно, аккуратно, но без попыток смягчить. Говорила, что не хочет быть рядом, если не чувствует, что это по-настоящему. Что если всё скатилось в привычку — ей этого мало. И дело даже не в нём. Просто всё стало не тем. А он сидел и кивал, как будто согласен. Хотя внутри — ни одного согласия. Ни одного чёткого понимания, как вообще так вышло. Она собрала свои вещи и уехала в ту же ночь. Наверное, его общество было ей настолько невмоготу, что тянуть до утра казалось лишним издевательством. Он смотрел на неё из окна, даже не подумав предложить проводить — она бы всё равно не позволила. Саша стояла около подъезда несколько минут, а потом села в подъехавшее такси и навсегда исчезла из его жизни. Вернее, Слава так думал. В действительности же она появилась на его пороге уже через три месяца. И хоть Слава не топил свою тоску по ней в бутылках алкоголя, а продолжал жить своей жизнью, сердце всё равно предательски заныло. Казалось, она сейчас кинется ему на шею, скажет, что не может без него, и что всё это было самой тупой ошибкой в её жизни. И он бы, вероятно, принял ее. Просто потому что скучал. Просто потому что всё ещё любил. Но она всего лишь попросилась пожить у него, зачем-то мимоходом бросив, что серьёзно поссорилась со своим парнем. Слава тогда сильно нахмурился, не понимая, на кой хрен она вообще считает уместным такое говорить. Он теперь кто — подружка, у которой можно перекантоваться между отношениями? Они, вообще-то, делили постель почти год и планировали совместное будущее, и вот это вот всё — оно ж не испарилось просто потому, что она теперь с кем-то другим. Саша стояла на пороге, немного покачиваясь, как будто её появление здесь было каким-то долгожданным и логичным продолжением истории. Но для Славы это было как застревание во времени — будто он снова оказался в том самом моменте, когда она ушла. Только с отсрочкой на три месяца. Он никак не мог собраться с мыслями, а её спокойствие только усугубляло его растерянность. В ту ночь Слава лежал в темноте и слушал, как Саша тихо ходит по комнате, пытаясь не нарушить его покой. И в его голове не было ни одного ответа. Слава не заметил, как это вошло в её привычку — появляться на его пороге неожиданно и так же неожиданно исчезать. Как будто она приходила не к нему, а в какую-то точку маршрута, где можно переждать бурю. И исчезала, как только переставало трясти. Ваня всё повторял, что Слава окончательно ебанулся. Что нельзя быть настолько удобным и безвольным, нельзя позволять так откровенно пользоваться собой, но Слава не хотел этого понимать. Он всегда на что-то надеялся, словно можно было как-то своим присутствием заставить Сашу вновь полюбить его. Что она вернётся — не телом, а той, прежней. И только сейчас, в первый раз за последний год, он не чувствовал к ней ничего, кроме раздражения. Он не хотел, чтобы она была здесь, не хотел её видеть и слышать, и этот чай, который она для него сделала, не выглядел привлекательно. Всё это уже было. Всё это он уже прожил. И даже скучать по этому разучился. Хотя, наверное, дело не в ней, не в чае, и не в этом уюте с наспех разложенными вещами. Просто сейчас он действительно хотел быть в другом месте. Он пытался влезть в чужую реальность — неловко, боком, с болью в рёбрах и со сбитым дыханием. Никакого уюта, никакой гарантии, что не выкинут завтра, — но там он вдруг начал дышать. И пусть там его никто не ждал с распахнутыми объятиями в том смысле, в котором он хотел, пусть там всегда всё было на грани. Он не знал, получится ли у него что-то в итоге, не строил планов и не особо верил в счастливый конец. Но знал одно — там, в той странной, непривычной, нестабильной жизни, ему хочется остаться. А в этой, старой, уже нечем дышать.

***

Слава уже жалел, что не оставил Сашу в гостиной. Ему хотелось тишины, простого человеческого покоя — чтоб никто не шаркал, не дышал в спину и не лез в личное пространство, где он хоть как-то пытался отдышаться. Саша же просыпалась чертовски рано. И хоть она старалась не шуметь, вот это её «не шуметь» он слышал особенно отчётливо. Всё раздражало — как она открывает шкаф, как закрывает дверь, как ставит кружку на стол. Слава просыпался, потому что просыпался всегда, когда рядом был кто-то лишний. Это как внутренний тревожный будильник, срабатывающий по сигналу: что-то тут не так, братец, открой глаза. Он почти ничего не делал эти дни, просто лежал и залипал в телефон. И даже гордился собой — сутки не открывал соцсети Мирона. Почти сутки. Смешно, конечно. Особенно учитывая, как часто тот там стал появляться: то бессмысленный пост в телеграме о том, как сложно собраться перед туром, то какая-нибудь старая фотка с Ваней, скомканная подпись и ностальгия в каждой строчке. У Мирона уже были солдауты в четырёх городах, включая Питер и Москву. Пара дней с момента анонса — и билетов нет. Система моментально захлебнулась от наплыва, соцсети взорвались. Он должен бы радоваться. Менеджер радуется, когда у артиста такие цифры. Но внутри хотелось другого. Хотелось быть просто фанатом. Стоять где-то внизу, в темноте зала, с пластиковым стаканчиком в руке, и смотреть, как Мирон заводит зал. Не знать, как он кусает губу, когда нервничает, как курит на голодный желудок, как раздражается, когда его трогают. Хотелось не знать, какой он за кулисами. Хотелось вообще не знать его лично. Эти сутки, что Слава провёл с книгой в руках, дремал урывками, ел что попало и залипал в одну точку, — были какими-то странно спокойными. Как будто всё вокруг заткнулось. Слава не знал, откуда оно взялось, но где-то в этом тухлом ничегонеделании проклюнулась мутная, почти смехотворная надежда. Будто организм и правда умеет сам себя вытащить из дерьма, если ему не мешать. Не думать, не разбирать, не выискивать подтексты и скрытые смыслы в чужих словах. Просто отключиться. Дать себе отлежаться. И он дал. Ровно двадцать два часа. Писал Ваня — про тур, про график, пару идиотских шуток насыпал, как всегда. Мама — спрашивала, как здоровье и спина, которая у него периодически болела. Всплыл старый друг из универа, прислал мем и зачем-то голосовое. А от Мирона — тишина. Слава успокаивал себя тем, что ему дали законные выходные. Всё по правилам. Без звонков, сообщений и давления — просто отдохни. Мирон хотел, чтобы Слава нормально выспался и перезагрузился перед адскими репетициями и будущим катком, который их всех накроет совсем скоро. Логично. Рационально. Забота, ёбаный гуманизм. Боже, ну и что это за бред? Слава же сам хотел этой передышки. Он обрадовался ей. Всё — свобода. Отдыхай, товарищ. Наслаждайся. Так какого чёрта сейчас эта херня происходит? Ну да, Мирон дал выходные. Но, блять, можно же было хоть как-то обозначиться. Чисто для приличия. «Как дела, Славик? У меня тут уже вагон пидорских шуток набрался, всё жду, когда наконец увижу тебя, чтобы вывалить их тебе на голову». Если бы Славе вдруг предложили суперспособность, он бы даже не думал. Никакого полёта, никакой телепатии, никакой хуйни с телепортацией. Только одно — влезть в башку Мирона. Конкретно в эту взбалмошную, хаотичную башку, в которой слова не всегда равны поступкам, а поступки — вообще отдельный вид современного абсурда. Потому что, если бы Слава знал хоть чуть-чуть, хоть на полшага вперёд — было бы легче. Просто шутит? Окей, поняли, откатываем тур и валим нахуй, подальше от него. Что-то есть там? Окей, тогда вообще непонятно, что делать. Но для начала точно прижать к стене и засосать, а там уже оно всё само пойдёт. А пока мысль о том, что Мирон мог бы хотя бы одной смс-кой показать, что его жизнь, без Славы, складывается не очень, не отпускала. На третий день Слава признался себе, что скучает. Скучает даже по времени, когда Мирон почти не говорил с ним, игнорировал и смотрел раздраженно. Ирония, конечно — тосковать по ебучему молчаливому презрению, но что уж тут сделаешь. Как Слава и предполагал, Саша задержалась. Она прекрасно видела его состояние и старалась лишний раз не лезть. Не стояла над душой с тарелкой, не пыталась ничего выяснить — просто кидала информацию в воздух и уходила обратно на кухню. И это, наверное, был лучший формат их сосуществования за всё время. Когда одним вечером она сообщила, что завтра уезжает, Слава не почувствовал вообще ничего. Он сидел на диване, что-то листал в телефоне, мельком взглянул на неё и кивнул. И всё бы так и осталось в этой сухой, безопасной плоскости, если бы в последнюю ночь не произошло это. Слава уже почти засыпал, когда почувствовал шевеление позади себя. Он перевернулся на спину, и Саша, воспользовавшись этим, быстро юркнула к нему под одеяло. Сразу же крепко прижалась, уткнувшись в плечо, и он почувствовал её тело, на котором не было ничего, только горячая, мягкая кожа. Он вздохнул и прикрыл глаза на мгновение, пытаясь переварить происходящее. Это было что-то новенькое. Раньше она так не делала. После их расставания она могла максимум поцеловать его в щеку на прощание, но вот такой вот финт проделывала впервые. И он никак не мог понять, какого хрена происходит. Он пытался думать о том, как это странно и неприятно. Пытался зацепиться за это чувство, как за спасательный круг, чтобы не провалиться в эту болезненную близость. Но это ощущение — когда её тело было так близко, когда её дыхание касалось его кожи, тёплыми короткими выдохами скользя по шее, — обволакивало его полностью. Её прикосновения будто были проводником к давно забытым эмоциям. От них по спине побежали мурашки, вызывающие какую-то запоздалую тоску по тому времени, когда всё было проще. Когда он ещё не знал, каково это — лежать ночью с человеком, которого ты уже не любишь, и яростно думать о другом, том самом, которого нельзя было трогать даже в мыслях. Саша крепко обняла его поперек живота, устроившись удобнее, и от этого прикосновения Слава сжал челюсти — почти физически ощущая, как в груди что-то нехорошо скручивается. Он зажмурился на секунду, сдерживая рвущийся наружу мат. Он чувствовал, как его тело, предательски игнорируя его голову, откликается на каждое прикосновение. Всё это было неправильно. Воняло чем-то мерзким и болезненным, и от этого только сильнее хотелось сбежать. Но он не шевелился. Слушал, как бешено колотится сердце, и тихо, злобно ненавидел этот момент. Саша наклонилась ближе и начала медленно осыпать его шею горячими, чуть влажными поцелуями. Пальцы скользнули по его груди, цепляясь за край футболки и заползая под ткань. Она что-то шептала между поцелуями, но слова расплывались, не оседая в голове. Всё это рвало последние остатки ясности, оставляя только пульсирующую потребность в тепле и прикосновениях. Хотелось зажмуриться и исчезнуть, выключить эту паршивую версию себя, которая лежит сейчас на кровати и позволяет всему этому случиться. Саша, совершенно не замечая его внутренней борьбы, продолжала свои ласки, двигаясь всё ниже и заставляя Славу терять всякую уверенность в своих чувствах. Он мог бы закрыть глаза, забыть о её присутствии и погрузиться в свою иллюзию, в которой не было ни Саши, ни сомнений. Где всё было проще и честнее. Где прикосновения не казались такими неправильными. В голове начали мелькать обжигающие образы. Губы Саши растворились, и Слава тут же вслепую потянулся и поймал сухие и обветренные губы Мирона своими. Он отчаянно застонал, хватаясь за чужие плечи. Он ощущал, как Мирон прижимается к нему ближе, как его зубы осторожно прикусывают кожу под самым ухом, вынуждая Славу вздрогнуть и податься вперёд. Мирон навалился на него всем телом, уверенно, будто знал, чего Слава хочет. Скользнул губами ниже — по груди, по животу — и вдруг резким, наглым движением потянул его на себя и снова глубоко и мокро поцеловал. Где-то в полузабытьи Слава почувствовал, как он скользнул пальцами под резинку трусов и с хриплым выдохом царапнул ногтями кожу. В это мгновение всё стало настолько реальным, что Слава почувствовал себя разбитым. Отлично придумано, не прикопаешься. Только вот Мирона никогда не будет в его постели. Мирон был где-то далеко, на другой стороне реальности. Хоть разорвись на части, хоть захлебнись в этом безумном желании, реальность останется прежней — холодной и пустой, где его фантазии всегда будут заканчиваться пустотой на остывших простынях. Что-то тёмное и липкое подступило к горлу, перекрывая дыхание. Всё это — не то. Злость захлестнула его так резко, что Слава, сам того не осознавая, грубо схватил тонкую ладонь Саши и оттолкнул её в сторону. — Либо ты сейчас уходишь из моей постели, либо из моей квартиры. Выбирай, — сказал он жёстко и сразу отодвинулся подальше от её горячего тела. Саша встала, но не ушла сразу. Остановилась на несколько секунд, чтобы посмотреть на него. В её глазах не было ярости или обиды, скорее, недоумение и растерянность. Как будто она не могла понять, что вообще сейчас произошло. А Слава просто закрыл лицо ладонями, мысленно умоляя её поскорее уйти. Она это сделала. Сдавленно вздохнула и двинулась в сторону спальни, нарочито громко захлопнув за собой дверь. Вопреки ожиданиям, Слава абсолютно не почувствовал облегчения. Тело будто жило своей собственной жизнью и не собиралось подчиняться разуму. Оно дрожало от возбуждения, от той близости, которую Слава сам же и оборвал. Всё внутри требовало разрядки, о которой не хотелось даже думать. Но стоило закрыть глаза — и всё обострилось в сто раз сильнее. Никакого контроля. Кожа горела, сердце стучало так, что звенело в ушах, а внизу тянуло почти болезненно. Член неприятно тёрся о ткань трусов, требуя продолжения банкета. Чёрт. Это всё из-за Саши. Если бы не её долбаные касания, он бы спал себе спокойно, а не корчился тут в этой дикой смеси желания и ненависти. — Блять, блять… — беспомощно прошептал Слава, зарываясь лицом в подушку. Всё внутри сжималось от злости и беспомощности. — Что я делаю? Он со стоном перевернулся на спину и зажмурился. К чёрту всё. Пальцы крепко сжали член. Славе не требовалось времени на раскачку — тело было доведено до предела. Стоило только коснуться — и Слава выгнулся, будто током ударило: каждый нерв горел, всё изнутри кипело от желания и остановиться было уже невозможно. Он снова нырнул в фантазии. Образ Мирона сразу вспыхнул перед глазами — дерзкий и наглый. Не утончённая картинка, а голая реальность: он опустился к Славе, ухмыльнулся и вжал его в матрас весом своего тела. Его холодные ладони шарили по коже без всякого стеснения, сжимали бёдра и кажется, были абсолютно везде. Мирон задрал его футболку, оставил несколько мокрых поцелуев на животе и тут же поймал запястья, не давая пошевелиться. Прижал их к подушке и чуть усмехнулся. Слава запрокинул голову назад, подставлялся под каждое прикосновение и просил ещё. От этих образов он сдавленно всхлипнул, сильнее сжимая себя и отчаянно двигая рукой. Он ни о чём больше не думал. Просто хотел дойти до конца. Тело крупно задрожало, и он кончил себе в ладонь, тут же зарываясь лицом в подушку, чтобы заглушить стон. Всё внутри вывернулось. Всё скатилось в одну ослепляющую, выжигающую изнутри точку. — Пиздец, — тяжело выдохнул он и вытер руку о простынь. — Докатился, блять. Стало только хуже. Когда-нибудь это сраное облегчение придёт вообще? Или он так и будет жить дальше — от раздражения к надрыву, от надрыва к дрочке, от дрочки к очередному самобичеванию? Сейчас он чувствовал только тупую тяжесть под рёбрами и желание исчезнуть к херам с этой грёбаной планеты. Тело, между тем, знало своё дело. Его сразу начало тянуть ко сну, и Слава, зевая, поблагодарил свой организм за эту дурацкую фишку: кончил — вырубился. Это всегда работало, как часы. Он перевернулся на бок и завернулся в одеяло по самый нос. Перед тем как окончательно провалиться в сон, где-то на периферии скользнула мысль, что если он завтра не поговорит с Ваней, то просто сойдёт с ума.