За кулисами разлома

Несмотря на то, что выезжать нужно было только в районе двенадцати, Слава проснулся чертовски рано. Какой-то идиотский внутренний будильник сработал — люди со стандартным графиком даже из дома ещё не вышли, а он уже лежал и смотрел в потолок. Он попробовал закрыть глаза, натянул одеяло до ушей, даже окна зашторил — но толку ноль. Только сильнее злиться начал. В конце концов коротко выматерился, и, сдавшись, потянулся за телефоном. Порчи писал, что немного опоздает, Мирон молчал, а Ваня, судя по времени отправки мемов, вообще не ложился спать. Бодрый режим, мать его, кто бы сомневался. День обещал быть весёлым. Только вот это веселье маячило где-то там, в теоретической перспективе, а пока Слава сидел на кровати, уставившись в одну точку, и поймал себя на том, что его нехило так потряхивает. И почему опять эта поебень началась? Всё ведь идёт как надо, да? И всё равно — этот мандраж дурацкий. Кажется, это уже встроено в его организм, как биоритмы или хронический скепсис, и Слава никогда к этому не привыкнет. Вроде бы всё проходили уже, знаем, как правильно, знаем, где подстелить, но внутри — всё равно сжимается. Как перед прыжком с высоты: вроде готов, стоишь, знаешь, как правильно сгруппироваться, даже угол падения прикинул — а потом будто кто-то толкает тебя, и ты просто летишь вниз без чёткой траектории, без точки опоры, на чистом инстинкте, только и успевая в голове орать: «да что за херня вообще происходит?». Он надеялся, что Мирон за это время действительно отдохнул. Что не ушёл опять в свою чертову берлогу и не выстроил вокруг себя очередной стеклянный колпак. Надеялся, что вернётся тот без странных перекосов в настроении. Тем, кем он бывает, когда отключает весь этот лишний фон и просто живёт. Слава, конечно, был готов ко всякой хуйне — он в этом деле парень бывалый, — но внутри всё равно сидела маленькая, упёртая надежда, что всё пройдёт без сбоев. Дорога до репетиционной базы, расположенной на окраине города, была Славе уже знакома. Бетонное здание, напоминающее склад, встретило его облезшей табличкой «Павильон №4» и тем особым ощущением, когда воздух будто дрожит — как перед экзаменом или дракой. Внутри, как обычно, было прохладно, пахло пылью, фанерой и дешёвым кофе из автомата. Прямо по курсу — просторный зал с высокой сценой, сеткой прожекторов под потолком и длинным столом у стены, заваленным техникой и проводами. На сцене кто-то уже возился с оборудованием. Внезапный треск из колонок пронёсся по залу, заставив Славу непроизвольно вздрогнуть. Он достал из кармана бейдж, быстро перекинул его через голову и двинулся вперёд, стараясь выглядеть уверенно. Он всегда должен выглядеть уверенно — без вариантов. Ему нужно будет решать кучу проблем, которые обязательно возникнут в предстоящем туре — как всегда, в самый неудобный момент и желательно все одновременно. К его удивлению, Мирон уже был внутри, хотя сам Слава приехал на пятнадцать минут раньше. Это немного выбило из колеи — он рассчитывал успеть осмотреться, пройтись по залу, скинуть с себя остатки утренней дрожи и, может, даже придумать, с чего начать разговор. Ну там, хоть мысленно подстелить соломки. Но Мирон опередил. Слава заметил его сразу — тот стоял у дальней стены, облокотившись на колонку, и сосредоточенно смотрел в экран телефона. На нём была тёмная толстовка, с капюшоном, натянутым почти до бровей, так что лицо скрывалось в полутени. Только чёткая линия скул и нос упрямо ловили свет, вырезаясь из темноты. Настроение у него, судя по всему, было рабочее — молчаливое, но с той самой хмурой сосредоточенностью, которая предвещала хороший результат. Или полный провал. Тут как пойдёт. Слава изо всех сил старался не выдать себя. Они не виделись всего неделю — смешной срок, вроде бы. Но организм реагировал как будто он месяц по пустыне шатался, а сейчас наконец-то вышел к воде. Всё внутри повело, потянуло — сначала где-то в солнечном сплетении, потом ниже. Он глубоко вдохнул, чуть сильнее сжал пальцами лямку рюкзака и пошёл вперёд, стараясь не шагать слишком быстро. И не смотреть слишком пристально. И вообще — держать себя в руках. — Привет, — широко улыбнулся он, расправляя плечи. — Ты ставишь под вопрос мой профессионализм, когда появляешься здесь раньше меня. Грязно играешь. Мирон поднял голову, глянул коротко — и мягко улыбнулся в ответ. Уголки губ повели за собой всё лицо: будто кто-то незаметно стёр усталость, напряжение и привычную сухую маску. У Славы внутри всё к хуям перекосило сразу же. Охуенно просто. Неделя отсутствия Мирона в его жизни тут же рассыпалась о простую, внезапно честную взаимную улыбку — такую, после которой даже дышать легче стало, хотя до этого даже не замечал, что воздуха не хватает. — То, что я здесь, уже намекает, что ты с этим неплохо справляешься, — отозвался Мирон, продолжая сканировать его взглядом. Слава уже начал подбирать интонации, чтобы выдать какую-нибудь колкость помощнее — ту, которой можно защититься, когда внутри всё дрожит, — но Мирон не дал такой возможности. Вместо того чтобы протянуть руку или хотя бы двинуться навстречу как нормальный человек, этот изувер одним слитным движением оттолкнулся с места, пересёк расстояние в два шага, и тут же втянул Славу в свои объятия. Не глядя по сторонам, без тормозов и фильтра, с тем самым своим тёплым напором, к которому Слава никак привыкнуть не мог. Руки Мирона легли на плечи, скользнули за спину, и внутри тут же всё загорелось красным — чужие, блять, люди вокруг. Свет над головой, звук шагов сбоку, кто-то щёлкает проводами — Слава почти не сомневался, что со стороны это выглядит, мягко говоря, нихуя не нейтрально. Но всё это заглохло почти сразу. И тревога, и мысли, и дурацкие рефлексы. Осталось только вот это — грудь Мирона вплотную, тепло, пробивающееся через худи, и то, как Слава чуть выдохнул в него — хрипло, коротко, и тут же поймал себя на этом звуке. Противно честно получилось. Обещал же держаться подальше от такого. Очень круто получается, ничего не скажешь. Он просто застыл, как идиот, с руками вдоль тела, а потом — медленно, осторожно, будто реально спугнуть боялся — поднял их и ответил. Ладони легли на спину Мирона, чуть сжали ткань худи, скользнули выше, к лопаткам. Слава хмыкнул — коротко, почти беззвучно, и сжал крепче. Никого не ебёт, как это выглядит. Плевать. У Славы от этого ебучего, нелепого, абсолютно идеального объятия совсем сбилось дыхание. Где-то под рёбрами сжалось так, что захотелось матом орать. Это продлилось от силы секунд десять. Оба одновременно чуть ослабили хватку, почти синхронно, будто по невидимому сигналу. Слава отступил на шаг и нервно провёл ладонью по лицу, стараясь стереть остатки ебучей растерянности. — Воу, — выдохнул он, резко вынырнув из этого странного тепла, что разлилось по всему телу, и тут же оглянулся по сторонам. Они, вообще-то, почти в общественном месте находились. Благо, никто на них не пялился — ни шёпота, ни повёрнутых голов. Пронесло. — Без прелюдий, да? — Ты бы опять начал свою клоунаду, — нервно усмехнувшись, ответил Мирон. — Я решил сразу в лоб. Рад тебя видеть, Слав, правда. Можно сказать, соскучился даже. Признание не выглядело заготовленным — скорее, как будто выскочило само, с каким-то почти обречённым фатализмом. Слава коротко фыркнул, отвёл взгляд и полез в рюкзак — срочно, пока голос окончательно не сел от таких вот финтов нечестных. Достал бутылку, открыл крышку и жадно глотнул. Сука, ну как же неловко. — Да ладно? — почти искренне удивился он, отрываясь от бутылки и вытирая губы тыльной стороной ладони. — По тому самому фанату, ебало которого ты больше видеть не мог? Мирон закатил глаза так выразительно, с таким преувеличенным страданием, что Слава не сдержался — губы сами по себе дёрнулись в ухмылке. — Я, блять, тебя скоро к медиуму отведу, — проворчал Мирон, потянувшись к Славе и нагло забрав у него бутылку прямо из рук. — Чтобы, наконец, тебя там кто-нибудь загипнотизировал, блять, этой, как её… хуйнёй, которую по столу двигают. Доской этой, с дыркой. Пусть скажут тебе духи: «Слава, забудь эту ебаную фразу уже». Серьёзно, это ненормально. — Нельзя забывать, — покачал головой Слава с самым ангельским выражением, на которое только был способен, и ухмыльнулся. — Такое беречь надо. Как семейные реликвии. Лелеять. Чтобы припоминать тебе потом при каждом удобном случае. И неудобном тоже. Внутри всё ещё пульсировало какое-то тёплое, совершенно ебанутое ощущение — будто кто-то сунул в грудную клетку свечку, поджёг фитиль и теперь с интересом наблюдал, как всё там расплавляется. Всё-таки, как же охуенно рядом с этим мудилой, когда он не выёбывается. Слава будто всю жизнь к этому ощущению шёл. Даже не осознавал, что именно искал — пока не нащупал случайно. И теперь не знал, как обратно. От Мирона шла какая-то абсолютно сумасшедшая энергия — будто его размотали по всем фазам, дали прикурить от молнии и снова скрутили в одно целое, только уже совершенно другого. Та самая смесь — голод по жизни и еле сдерживаемое счастье. Его улыбка была искренней, рваной, с какими-то мягкими искрами по краям — и Слава знал, что за ней стоит. Это был азарт, крышесносный кайф — когда ты возвращаешься туда, где всё твоё, где горят глаза. Было совершенно очевидно: Мирон дико скучал. По сцене, по шуму в ушах после динамиков, по этому бешеному ритму, который разгоняет кровь так, будто ты не просто живой — ты неуязвим. Всё это было написано на нём — даже не читай между строк, просто смотри. Слишком долгое пребывание в четырёх стенах, тишина и нескончаемый поток мыслей — всё это медленно, но верно высасывало из него жизнь. А тут он снова был на своём месте, в живом пространстве, где всё про движение и энергию. Слава это чувствовал почти физически. Как будто Мирона включили в розетку на полную мощностью. Он стоял, светился, даже дышал как-то иначе. Эмоции, будто проталкиваясь сквозь здравый смысл, вылезали наружу, перетягивая всё в какую-то другую, совершенно неуместную плоскость. Всё стало каким-то неприлично очевидным. Мирон скучал по нему так же сильно, как и он сам. И Слава понял, что заебался. Жевать по ночам одни и те же мысли, вариться в этой своей внутренней каше, прятать за сарказмом очевидные вещи. Он скажет сегодня же. Пофиг, как это закончится. Он должен сказать. В этот момент он снова начал отчётливо слышать в голове голос здравого смысла, нашёптывающий, что всё это — лишь его фантазии, желания, переосмысленные в пользу приятного сценария. Что ему просто хочется верить в эту симметрию чувств, в этот намёк на взаимность. Но этот голос утонул в наплыве приятного волнения и тепла. Похер вообще. Надоело. Он просто стоял, смотрел на Мирона и глупо улыбался, не в силах сдержать это тепло, что полезло наружу само. Всё это — его. И он это возьмёт. Даже если ненадолго. Даже если потом будет больно — всё равно. Лучше один раз охуенно, чем всю жизнь никак. Бесстыдное залипание оборвалось резко — дверь с грохотом распахнулась, и в помещение ввалились Ваня с Порчи. Слава даже дёрнулся от неожиданности, будто его чуть не застукали за чем-то совершенно неприличным. Он тихо выдохнул и мысленно поблагодарил этих двоих, как спасателей, выдернувших его из горящего дома. Очень вовремя. Пространство сразу наполнилось гулом голосов, щелчками тумблеров, суетой и короткими фразами — привычный шум, который означал, что всё идёт по плану. Слава скинул с себя всю эту мешанину образов, перегревшихся чувств и фантазий — и включился, наконец, в работу. Ну, понеслась.

***

— Ох, дежавю, мать его, — усмехнулся Слава, выдыхая в пустоту перед собой. Он заглушил двигатель и остался сидеть, уставившись в лобовое стекло. Ещё совсем недавно он мучался и выл в этом доме, мечтая выскочить и захлопнуть за собой всё это, как крышку гроба. Тогда время здесь будто слиплось в ком, не двигалось никуда — и он застрял в этом всём. Психовал, бил кулаком по стене, плевался и хотел послать всё к хуям — и работу, и Мирона, и вообще весь этот паноптикум. Воздух стоял, как тухлая вода, мысли крутились по кругу, и из всего мира оставался только этот дом с его тупым эхом и ощущением, будто ты забыл, как жить. Он даже немного жалел того себя. Потому что — ебать, как же херово всё было тогда. Никакой опоры, никаких ответов, один сплошной нерв. И как будто лет десять с того времени прошло, не меньше. Казалось, что Мирон всегда вот таким был: живым, энергичным, с этим светлым азартом в глазах, как будто ему постоянно хочется шагнуть чуть дальше, чем надо. Репетиция прошла куда лучше, чем Слава ожидал. Без истерик и выкрутасов. Мирон не сучился, не гонял понты и не пытался строить из себя кого-то. Просто пришёл и качественно выполнил свою работу. Всё по красоте. Психика Славы отказывалась в это верить. Она ходила кругами и выискивала подвох. Но никакого подвоха не было. Только Мирон — спокойный, собранный и тянущий к себе, как магнит. Как будто тащит за собой не внешностью, не харизмой, а чем-то глубже, под кожей — будто в нём есть какая-то внутренняя частота, на которую Слава теперь навечно настроен. И он, вместо того чтобы держать фокус на работе, залипал на Мирона, как последний придурок. Как он стоял на сцене — живой, резкий, будто каждый нерв у него натянут под током, но при этом он точно знает, куда их направить. Слава, похоже, теперь всю жизнь залипать на него будет. Без вариантов. Плакали его нервы. После они поехали в бар, который, как потом выяснилось, принадлежал знакомому Мирона. Место не самое дешёвое, но абсолютно не пафосное — тёплое, с приглушённым светом, деревянными стенами и лёгким запахом корицы откуда-то из кухни. Музыка играла не слишком громко, народ был нормальный, без понтов. Бармен, едва завидев Мирона, вышел из-за стойки и с ходу полез обниматься. Славу представили, как положено, без глупых шуточек и лишнего пафоса. Странное это было ощущение. Слава как-то не ожидал, что Мирон будет так отзываться о нём — с той же интонацией, с которой упоминал Дарио и Ваню — людей, которые были рядом с ним годами. Они офигенно расслабились, даже несмотря на то, что вдвоём — единственные — не пили. У Славы всегда было качественное оправдание — он за рулём. У Мирона — просто так. Сказал только, что пока решил взять паузу, и не стал углубляться. Никто и не спрашивал больше. Они сидели на диване, слушали нескончаемый галдёж Вани, который, похоже, мог говорить без воздуха минут двадцать, и у Славы внутри начинало снова сдавливать. Как будто всё уже слишком хорошо, и если он сейчас что-то скажет — всё тут же посыпется. Он смотрел на Мирона сбоку — ловил свет, который мягко ложился на его скулы, замечал, как тот невольно перебирает пальцами на колене под столом, когда задумывается. И всё внутри в этот момент сжималось, потому что — да, он мог бы сказать. Просто: «Слушай…», — и дальше по списку. Но что потом? Что, если не сработает? Что, если Мирон отшатнётся, отморозится, исчезнет, и всё, что между ними могло бы быть — рассыпется? Что, если станет неловко настолько, что ни о какой работе больше не будет и речи? И Слава всё больше ссал. — Вылезай, — попросил Мирон, и, не дождавшись ответа, выбрался сам, хлопнув дверью громко, с каким-то небрежным упрёком, будто нарочно — как хлопают, когда не хотят больше ничего объяснять. Слава нахмурился. Ну охуенно. Он вообще-то хотел по-быстрому: просто подбросить этого персонажа, развернуться и свалить обратно в город — свернуть на знакомую улицу, подняться в пустую квартиру, бухнуться лицом в подушку, даже не разуваясь, и начать жалеть себя со вкусом, по всем канонам — с внутренними монологами о том, как всё заебало, как он сам себя уже не вывозит, и как, может, ну его нахрен, эту работу, этот бег по кругу, этот вечный контроль всего и вся. Херово, конечно. Но хотя бы не так страшно, как быть здесь. Он глубоко вздохнул и всё-таки выбрался из машины. Холодный вечерний воздух впился в лицо настойчивой свежестью, пах дымом, мокрыми соснами и чем-то, чего не хватало в городе. Мирон стоял чуть в стороне, руки в карманах, будто никуда не торопился и не собирался объяснять, что вообще тут происходит. Слегка раскачивался на пятках и бросал взгляд куда-то в темноту. — Не понимаю, почему ты в городе не живёшь? — Слава облокотился на капот и скрестил руки на груди, стараясь выглядеть безразлично. Хотя ему было очень даже интересно. — Я живу, — без эмоций отозвался Мирон и протянул Славе сигарету. Он щёлкнул зажигалкой, прикрыл пламя ладонью от ветра, и, не спеша, поднёс огонь ближе. Слава чуть подался вперёд, и в какой-то момент их пальцы оказались совсем рядом — настолько, что воздух между ними будто вспыхнул. Момент — короткий, молчаливый — получился каким-то абсолютно ненормальным: неуютным и притягательным одновременно. Всё, что можно было не сказать, навалилось в это мгновение, и только огонь зажигалки трепыхался между ними, отражаясь в глазах. Слава затянулся, прикрыл глаза, выдохнул дым в сторону, и только потом спросил: — А чего мы здесь тогда? — Чё, боишься? — с прищуром спросил Мирон, стряхивая пепел на землю и улыбаясь краем губ. Ну, началось. Это его настроение — лёгкое, с намёком, с каким-то абсолютно подростковым кайфом: будто проверяет, будто щупает границы, будто специально заводит. — Тебя, что ли? — фыркнул Слава. — Ты, конечно, поднабрал, слава всем богам, но на бойца ММА всё ещё не тянешь. Мирон хмыкнул, но ничего не ответил. Сделал затяжку, выдохнул дым через нос, а потом кинул окурок на землю и затоптал носком кроссовка с какой-то нервной точностью — будто в этом была вся суть его настроения. Поднял голову, прищурился — и всё лёгкое куда-то делось. — Закрой машину и иди за мной, —неожиданно серьёзно сказал он, и в голосе проскользнуло что-то такое, от чего у Славы по спине медленно поползло раздражение. Как будто не просто сказали — велели. Слава не шелохнулся. Он вообще-то не собирался никуда идти. Точнее, очень даже собирался — обратно, в город, в пробки, в привычную тишину, в четыре стены, где можно развалиться на кровати и смотреть в потолок. Нихера он не хотел оставаться с Мироном наедине в этом чёртовом доме, где стены до сих пор держали запах осеннего ветра, вкрадчивый табачный дым и то душное, странное ощущение от той самой ночи, когда Слава впервые себе признался, что, кажется, всё пошло совсем не по сценарию. — Мирон, я не планировал тут ночевать, — предпринял он попытку, и сам удивился, как стрёмно это прозвучало — будто он опять семнадцатилетний, врет родителям, почему домой вовремя не вернулся. — Мне завтра с Ваней с утра кое-куда надо. Мне нужно быть в городе. Врал, конечно. Никаких планов с Ваней не было, а если и были, то только в голове, выдуманные в попытке не дать себе окончательно потерять ориентир. Просто хотелось отсюда свалить. — Никто тебе ночевать тут и не предлагал, — спокойно отозвался Мирон. — А зачем машину тогда закрывать? — нахмурился Слава, пытаясь понять, на чём его ловят, и главное — зачем. Почему опять нужно быть начеку, что за очередной финт ушами? Не любил он эти чёртовы игры. Эти виляния, загадочные фразы, которые должны были значить что-то одно, но на деле вели вообще в другую сторону. Как будто Мирон снова строил свои чёртовы лабиринты, в которых невозможно было пройти прямо. — Дальше на моей поедем, — коротко ответил Мирон, будто всё это и не важно вовсе. Просто факт, просто логистика. И ладно бы спросил хотя бы — нет же, нужно обязательно преподнести это с холодной миной, как будто вообще всё заранее решено, и мнение Славы тут, мягко говоря, до пизды. Слава раздражённо цокнул, дёрнулся было что-то сказать, но Мирон уже пошёл вперёд — медленно, не оборачиваясь, с тем же своим наплевательским спокойствием, как будто знал заранее, что тот всё равно двинется за ним. Как будто в этом вообще не было интриги — само собой, Слава пойдёт. Его всегда бесило это — как у Мирона получалось не ждать и не упрашивать. Просто идти — и знать, что его всё равно догонят. Как будто не человек он, а гравитация. А Слава — какой-то тупой спутник, который опять срывается с орбиты и падает в атмосферу, хотя клялся себе, что это в последний раз. — Ты даже не водишь, — бросил он раздражённо, сбавив шаг, чтобы не догонять слишком быстро. — Кто тебе такое сказал? — прищурился Мирон, обернувшись. — Ты издеваешься надо мной? — окончательно вышел из себя Слава. Всё. Он сейчас сядет в машину и просто уедет нахуй, оставив Мирона в этом загородном болоте с его загадками и недомолвками. — Ты всё это время использовал меня как личного водителя. — Да, — без тени смущения кивнул Мирон. — Потому что моя машина предназначена для других целей. Дверь гаража щёлкнула, загудела механизмами и поползла вверх, открывая нутро с ленивой торжественностью. Свет тусклых ламп распластался по бетону, и на секунду всё застыло — как перед чем-то важным, как перед откровением, которое не просили, но получат. Когда проём открылся полностью, Слава замер в ахуе. В натуральном, пробирающем до позвоночника ахуе. Оно не просто блестело — оно будто дышало чьим-то больным, дорогим, слишком тщательным вниманием. Эту тачку точно не гоняли по пробкам в час пик и не парковали на подземке торговых центров под писк датчиков. Это было произведение искусства, смешанное с угрозой, с намёком на преступление и скоростной адреналиновый угар в каждой детали. Глянцевый чёрный корпус, агрессивные обводы, широкие колёса, подчёркнутые яркими алыми суппортами. — Охуеть, — выдохнул Слава, подходя ближе, уже забыв, что пару минут назад собирался свалить. Он зашёл в гараж, будто в музей, осторожно, без резких движений, и медленно провёл пальцами по капоту. Поверхность блестела и отдавала теплом. От этой тачки веяло безумием — быстрым, дорогим и смертельно точным. Слава мимоходом посмотрел на Мирона — тот стоял чуть в стороне, и явно получал удовольствие от этого молчаливого восторга. Ловил каждое движение глазами, впитывая реакцию. — Это что, RX-7? — поражённо протянул Слава. — Да ну нахуй. Это ж блядский олд, реставрированный? Или ты в Японии её выкупил? — Своими глазами видел, как её в контейнер грузили, — с явным удовлетворением отозвался Мирон. — Правый руль, роторный движок, накат почти нулевой. Слава только головой качал, прикидывая в уме, сколько бы ему пришлось пахать без сна и выходных, чтобы просто позволить себе прикоснуться к такой штуке на тест-драйве, не то что сидеть в ней. — Ну так что? — с довольной полуулыбкой протянул Мирон. — Прокатить тебя на моей крутой тачке? Слава фыркнул, криво усмехнулся и прищурился. — Я вообще-то тебя ненавижу, — буркнул он и медленно выпрямился, глядя на эту чёрную махину, как на личное унижение в обёртке из люкса. И в то же время — как на мечту, до которой не дотянуться, и которую всё равно хочется потрогать, попробовать и вдохнуть. Она стояла, как что-то запретное, что нельзя трогать, но ты уже представил, как ведёшь её по трассе, давишь газ и чувствуешь, как всё вокруг стирается — кроме рёва под капотом и давления в груди. — Я даже спрашивать боюсь, сколько она стоит, — глухо бросил он, не поднимая глаз. — Дорогая, — кивнул Мирон, подходя ближе. — Но ты не переживай. Ты в списке тех, кому она не откусит руку. Он щёлкнул ключом, и машина послушно моргнула фарами. В салоне вспыхнул приглушённый красный свет, заливая кожу сидений теплым, почти интимным свечением. Слава не сразу решился сесть. Казалось, что даже дверь нельзя просто так открыть — как будто тачка сама решит, пустить тебя или нет. Он провёл пальцами по низкому силуэту, замер на выштамповке крыла и глянул на Мирона, будто тот сейчас обязан был выдать пароль или одобрить вход. — Да садись ты уже, — фыркнул Мирон, опускаясь на водительское. — Пока не передумал. Слава скользнул в салон и выдохнул: — Я, блять, забыл как дышать. Он провёл рукой по панели. Это было не просто круто — это было выверено до последней детали. Ничего лишнего. Ни кнопок ради дизайна, ни экранов ради понта. Только то, что служит скорости. Механика тут была настоящая — сцепление тугое, ручник с коротким ходом, коробка, что просит твёрдой руки. — Это не машина, а космос, — выдохнул он. — Ага, — подтвердил Мирон. — Именно так я и подумал, когда впервые её увидел. Он снял с ручника, выжал сцепление, мягко включил первую передачу и вывел тачку из гаража. Дорога уходила вперёд, в сумеречную полосу света, и только лёгкое рычание мотора отзывалось внутри, вибрируя в рёбрах — как дыхание под кожей. — Скажи честно, — глухо бросил Слава, уставившись на дорогу перед собой. — Ты мне это всё показываешь… зачем? — Просто хочу, — пожал плечами Мирон. — Мне мало с кем так охуенно, как с тобой. Временами ты бесишь, как никто другой, но именно тебе хочется показать то, что я обычно не показываю. Как будто ты один можешь это увидеть и не испортить. Он старался говорить спокойно, но в голосе всё равно что-то дрогнуло — тонкая, едва слышная трещина, как в стекле под напряжением. И Слава это уловил. В тембре, во взгляде, в том, как Мирон чуть сбавил дыхание на последней фразе, будто впервые озвучил это вслух даже для себя. А потом — дал газу. Машина резко рванула вперёд, и Слава инстинктивно вжался в сиденье, сбитый с толку этой внезапностью, сглотнул — но было уже поздно. Воздух не успевал за скоростью, как мысли не поспевали за тем, что только что было сказано. Чёрт. Нельзя же так резко. Он ещё не отошёл от слов — от этой фразы, от тона, от того, как это вообще прозвучало. Всё тело отозвалось на это признание — дрожью где-то под рёбрами, сдавленностью в животе, ощущением, будто сердце соскользнуло ниже и забилось в районе диафрагмы. Мирон сразу почувствовал его состояние. Он тут же сбросил скорость — мягко, не глядя на Славу, просто дал машине выдохнуть. И Слава тоже выдохнул. Тело повело, как после алкоголя — от эмоций, которым стало тесно внутри. Они тёрлись под кожей, норовя прорваться — в голос, в движение, хоть во что-нибудь. Они хотели наружу. Хотели быть услышанными. И от этого казались ещё громче, потому что Слава не знал, что с ними делать. Он просто смотрел вперёд и пытался прийти в себя. Не думать, не анализировать — просто сидеть и дышать, чтобы не расплескать остатки равновесия. Они ехали молча. Свет от фонарей полз по лобовому, как вода по стеклу, дробясь на оранжевые всплески, пропадая в темноте и появляясь снова. Они плыли по панели, цеплялись за руки и лицо Мирона. Он сидел спокойно, чуть наклонившись вперёд, одна рука — на руле, расслабленная, с ровными движениями пальцев, вторая — на коробке передач. В движениях — уверенность, сосредоточенность и какая-то тихая злость. Слава не знал, сколько времени прошло. Он смотрел на дорогу, потом в окно, потом снова на Мирона. Было странное спокойствие. Его уже не трясло — даже наоборот. Всё будто улеглось. Как после долгого заплыва, когда уже сдался, но внезапно вынырнул — и воздух показался новым. Свежим, почти сладким. Всё вокруг будто стало понятнее. И не надо было больше играть, лепить из себя кого-то. Он сидел в кресле рядом с Мироном, и не хотел быть где-то ещё. Из приоткрытого окна дул ветер — плотный, пахнущий мокрой землёй, травой и ещё чем-то неуловимым из детства, с дачи, с первых каникул, где трава по колено и всё не по графику. Он лез в волосы, трепал футболку и остужал горячие щеки. И в этом ветре вдруг стало страшно легко. Как будто можно всё отпустить. Просто ехать — и ничего больше не надо. Ни объяснений, ни гарантий. Только рёв мотора, редкий свет за окнами и эти охуенно уверенные пальцы на руле. Они свернули с трассы резко — так, что Слава от неожиданности чуть подался вперёд, зацепившись рукой за край кресла. Колёса перекатились на более грубый асфальт, дорога стала шире. По бокам — кусты и редкие покосившиеся столбы. Где-то дальше — песчаная обочина и чернота. Машина проехала ещё метров двести и мягко скользнула на что-то вроде открытой площадки — вытоптанной, шершавой, знакомой только тем, кто сюда ездит специально. Слава огляделся: нечёткие строения вдали, несколько бетонных блоков, пара ржавых контейнеров. Он слегка напрягся — неосознанно, как будто тело само решило, что нужно приготовиться — к чему угодно. Мирон плавно остановился, поставил на ручник и бросил на него короткий взгляд: — Останешься? Славе показалось, будто это вопрос не про машину, не про место и не про сейчас. — Угу, — коротко кивнул он. — Я тебе доверяю. Мирон посмотрел на него. Быстро — как будто сверился с чем-то внутри, с какой-то табличкой в голове, где всё давно стояло по местам. И, не сказав ни слова, включил зажигание. Машина тронулась мягко, как будто на цыпочках, и поехала вдоль бетонных блоков — глубже в эту ночь, в неизвестность, которая впервые за долгое время не пугала, а звала. А потом — сорвалась. Колёса со скрежетом рванули вбок, как будто всю машину дёрнули за поводок. Слава не успел опомниться — его вжало в кресло, грудь дёрнулась, уши заложило. Всё вокруг завертелось, как в водовороте. Под шинами захрустел бетон, воздух свистнул в приоткрытое окно, запахло пылью, горячей резиной и ещё чем-то острым, почти металлическим, будто наэлектризованным, как перед грозой. Он хотел зажмуриться. Правда хотел. Всё внутри тянулось к этому рефлексу — отгородиться и спастись. Но стоило только бросить взгляд на Мирона — и эта мысль тут же улетучилась. Хотелось смотреть. Он был таким красивым. Именно сейчас, когда крепко сжимал руль и слушал дорогу телом. Был красивым, когда щурился, ловя траекторию. Когда полностью исчезал в этом моменте, как будто больше ничего не было — ни времени, ни города за спиной, ни Славы рядом. Он был красивым, когда не смотрел на него вовсе. Был красивым — когда Слава молчал, когда не мог выдавить ни звука, только стискивал ручку двери и смотрел с каким-то тупым восхищением, будто видел его впервые — настоящего. Без всей той ерунды, что обычно лепится сверху: без масок и бравады. Слава поверить не мог, что сел в машину, которая вытворяла такое — дёргалась, скользила и неслась боком, как будто рвала пространство пополам. Но ничуть не жалел об этом. Наоборот — будто в этом всё и было. Не в тишине, не в разговорах и не в ожиданиях. А вот в этом — в рывках, в хаосе и в бешеном рёве мотора. Будто именно ради этого момента он и влез. Именно ради того, чтобы всё рвануло с места, пошло вразнос и завертелось. Ради того, чтобы сидеть рядом и ничего не понимать — кроме того, что он доверяет. Мирон выворачивал руль резкими движениями. Подвеска хрустела, из-под колёс вырывался дым, а Слава вдруг поймал себя на том, что улыбается. Просто так, посреди этого бедлама, как идиот. Даже когда сердце бухало в груди, даже когда затылок кололо от резких поворотов — он всё равно был спокоен. Странным, тихим спокойствием, которое не придумать и не сыграть. Всё внутри как будто знало — можно. Он не думал, чем всё закончится. Ни о чём не думал. Просто сидел, чувствовал, дышал — как будто с каждым рывком вытряхивалась та тягучая хрень, что застряла в нём последние месяцы. Как будто всё, что давило, растворялось на ходу — страх, злость, недосказанность. Всё вылетало в окно. Переход случился сам собой — ни вспышки, ни паузы. Просто вдруг стало тише. Мирон вывел машину на прямую и сбросил газ. Двигатель затих до уютного, почти домашнего гула — ровного, чуть вибрирующего, будто мурчал где-то под полом. Салон наполнился гулким звуком покоя — когда всё уже случилось и теперь можно просто дышать. Слава откинулся назад, вжал затылок в подголовник и тихо засмеялся — беззвучно почти, будто выпустил из себя какой-то старый, залежавшийся воздух. Он сам не понял, что именно его так кольнуло: то ли облегчение, то ли то, как сердце стучало под рёбрами — уже не от страха, а от чего-то нового. Чего он давно не чувствовал. И очень скучал. Мирон посмотрел на него мельком — и тоже усмехнулся, но как-то по-своему. Уголки губ дрогнули, взгляд стал мягче, и в этот момент Слава почувствовал, будто они оба вернулись из какой-то чёртовой войны живыми. Лёгкость внутри казалась нереальной — Слава будто скинул не просто стресс, а самого себя прежнего, того, кто в последнее время ему абсолютно не нравился. Ощущение свободы было таким ярким, что хотелось просто откинуться на спинку и не двигаться. Плевать, что будет. Пусть будет. Он даже не сомневался — не сбежит. Ни завтра, ни через час, ни когда станет страшно. И он бы так и остался — в этом лёгком, странном ощущении, где всё можно и ни за что не стыдно, — только вот Мирон решил, что хватит всего этого дерьма. Серьёзно, блять. Сколько можно. Они оба заебались. Снова и снова обходить друг друга кругами, цепляться взглядом и тут же отводить, делать вид, что это ничего не значит. Два идиота, выжатых до предела, но всё ещё упрямо держащихся за последнюю маску. Мирон всем телом подался к нему, и Слава мысленно умолял его не передумать и не переводить всё в шутку. Мирон не передумал. Он не мешкался ни секунды — не стал прощупывать почву, не стал спрашивать глазами, просто взял и прижался к его губам. Слава застыл. Да блять. Он же знал, знал, что рано или поздно это случится. И всё равно оказался не готов. Губы Мирона оказались именно такими, какими он себе их и представлял — тёплые, чуть сухие, пахнущие привычным ментолом и кофе. Они двигались настойчиво и мокро, с таким нажимом, от которого внутри всё схлопнулось в одно единственное «блять, да». Слава наконец-то вернул себе способность двигаться. Он судорожно вцепился в толстовку Мирона, сжал кулаки, будто боялся, что тот отпрянет, и рвано потянул на себя, срываясь уже не с мысли, а с чистого инстинкта. Их губы встретились уже по-другому — глубже, ближе, с этим сдавленным, почти болезненным желанием, от которого сносило башню не хуже, чем на скорости. Мирон точно не собирался давать заднюю — он отвечал с такой точной, хищной выверенностью, будто у него был план, будто он давно выучил Славу наизусть, знал, куда давить, где коснуться, как прикусить губу так, чтобы тот дернулся всем телом, захрипел и заурчал, как довольный кот. Слава поплыл. Медленно, без шансов, с расплавленным мозгом и тлеющим нутром. Проблема была в том, что они сидели в машине. Гребаная теснота, узкие сиденья, руль — всё это пиздец мешало. Мирон заполз ближе, вцепившись пальцами в бедро, сжал хваткой через ткань и будто навис — плечом, грудью, дыханием, придавил к креслу так, что некуда было деться. Слава и не думал сопротивляться: послушно вжал плечи в спинку, будто хотел стать частью обивки, потому что вывернуться некуда, и он уже не понимал, где у него руки, где ноги, что с дыханием и какого хера так трясутся пальцы. Он выругался сквозь поцелуй, глухо, кусая губы Мирона, ударяясь башкой, и мысленно обещая убить автопроизводителя, придумавшего эту сраную эргономику. Он хотел лечь. Хотел разложить Мирона на спине — красиво, как на грёбаной обложке, и придавить сверху. Не щадя и не прячась. Касаться везде, пока тот не сорвётся, пока не начнёт дёргаться под ним и глухо просить о большем. Слава изогнулся боком, насколько позволяла сраная геометрия салона. Одна нога уехала вбок, вторая упёрлась коленом в торпеду. — Тебе… неудобно, — выдохнул Мирон. — Мне, блять, заебись, — прохрипел Слава и тут же накрыл его рот, чтобы не пиздел много. Он не хотел тормозить. Всё было как надо — руки под футболкой, горячая кожа под ладонями, пальцы скользили, будто пытались выучить, запомнить, нарисовать маршрут: вот тут Мирон замирает, вот здесь выдыхает, а здесь мелко дрожит. Резкие движения, губы в смазанном поцелуе — от всего этого голова ехала к хуям. Они возились, почти боролись за контроль. Поцелуи становились мокрыми, шумными, с короткими паузами на то, чтобы просто отдышаться. Слава жадно тянул его к себе, а Мирон будто реально готов был вывернуться, согнуться пополам, лишь бы прижаться крепче. — Блять… — выдохнул Слава прямо в губы и провёл ладонью по лицу, будто мог стереть с себя этот ебаный пожар внутри. — Да какого чёрта… Он застонал от этой сводящей с ума досады, от того, как яро тело просит продолжения, а мозг в панике шепчет: «ну ты чё, ёбнулся, в машине, в этой тесной консервной банке, ты же его нахрен убьёшь». Он прижался затылком к подголовнику и посмотрел в тёмный потолок машины, будто там была спасительная кнопка «выход из этой безумной ситуации». Он знал, что с него уже давно хватит, но тело — не слушалось. Всё горело, всё хотелось, всё дрожало от желания, от фрустрации, от проклятой близости, которую только что на пальцах попробовал. А хотелось нормально, как положено попробовать. — Блять, ты не мог выбрать место получше для первого поцелуя? — пробурчал Слава с раздражением, но так, чтобы было понятно — не особо он и злится. — Серьёзно, ты же обычно с мозгами… Мирон не ответил сразу — усмехнулся куда-то в ключицу, тёплым дыханием обжигая чувствительную кожу. — Какое, например? — Да хоть свой дом. Там явно места побольше, чем в ебучем салоне. — Я боялся тебя в дом звать. Слава вскинул бровь. Отстранился чуть-чуть, чтобы посмотреть ему в лицо. Тень от его ресниц легла на щёку Мирона, и в глазах мелькнуло что-то такое, от чего дышать стало совсем трудно. — С чего вдруг? — Ты выглядел таким потерянным, — ответил Мирон спокойно. — Хер знает, что у тебя в голове было, я побоялся. Вдруг убежишь, и всё, привет. Слава хмыкнул и сжал пальцами его шею. — Сука, ну какой же ты проницательный, а. — Нравится? — Да. Очень нравишься, — прошептал Слава и снова полез целоваться. Его трясло от напряжения, и в голове не осталось вообще ничего, кроме этой ебучей точки сборки — Мирона, тёплого, податливого, такого желанного. — Я охуел, если честно. Думал, сдохну, пока кто-то из нас решится. Я уже психовать начал, думал, мне всё это просто привиделось, и ты… блять, ну, типа, просто вежливый такой, понимающий. Охуенный друг, — заржал Слава на последних словах. Мирон чуть приподнял подбородок, губы блестели, дыхание рвалось короткими рывками. — Ну да, каждого друга вот так в машине засасываю. Слава сдавленно застонал. — Хочу тебя. Прямо тут. Прямо сейчас, — почти прорычал он. — Клянусь, вытащу тебя сейчас из машины и закину прямо на капот. — Не охуевай, — ласково попросил Мирон. — С этой машиной нельзя так. — Блять… — совсем страдальчески застонал Слава. — Ну это просто пытка какая-то. Тут… не получится. Едем обратно. Срочно. Пока я не натворил тут чего-то. А я, между прочим, себе пиздец как не доверяю. Мирон ничего не ответил. Просто как-то нелепо выбрался из кокона рук Славы, дёрнул дверцу и вышел. Слава в долю секунды успел выстроить целый набор версий, начиная с «с чего его, блять, переклинило опять», и заканчивая «охуеть, щас уйдёт, где мне потом его искать?». Нахуя тогда вообще целоваться полез? Сначала языком в гланды, а потом — ноги в руки? Но Мирон просто обошёл капот, открыл пассажирскую дверь и наклонился к нему: — Садись за руль. — Чё? — За руль, — повторил Мирон. — Быстрее. — Ты ебанулся? Я что, похож на человека, которому можно доверить такую тачку? Головой ударился? — Всё нормально со мной, — спокойно ответил Мирон. — Ты же вроде сильно хотел в место, где можно в горизонтальном положении всё продолжить, верно? — У тебя ирония проснулась на ночь глядя? — У меня давно всё проснулось, — усмехнулся Мирон. — И вообще, я тебе доверяю. Слава хмыкнул. Ну вот же гад. Слова Славы ему обратно в лицо, с улыбочкой. — Это была метафора, — пробормотал он, скривившись. — Эмоциональный всплеск. Вырвалось, бывает. Это не значит, что теперь я могу садиться за руль твоей бешеной, дорогущей, абсолютно неадекватной машины в состоянии, когда у меня в штанах половина мозга. — Слава, блять, — раздражённо выдохнул Мирон, наклоняясь ближе. — У меня внизу всё уже пульсирует, как в аду, честно. Я сейчас просто сдохну, если мы ещё пять минут будем спорить, вместо того чтобы… ну, ты понял. Ты правда хочешь сейчас повыёбываться? Слава шумно выдохнул и сжал челюсть, будто его сейчас заставили взломать собственную систему безопасности. И сердце предательски ёкнуло, будто обрадовалось чужой похоти сильнее, чем нужно. Это не повод пускать розовые сопли. Это вообще не повод. Это катастрофа, если вдуматься. — Ну ты и мудак, конечно, — пробормотал он, поднимаясь с пассажирского. — Манипулятор херов. Мирон довольно усмехнулся и сделал полшага назад, пропуская его. Глаза у него блестели так, что Слава ощущал на себе почти физический жар — Мирон словно светился изнутри, всё сильнее с каждой секундой, и только Слава это видел. Руки так и чесались вцепиться в него и не отпускать никогда. И вообще, что он себе позволяет, такими глазами на него смотреть? Слава сел за руль, захлопнул дверь с резким хлопком, будто этим звуком хотел оглушить все свои внутренние охи, ахи и ненормативную лексику, и, не глядя, бросил: — Если мы врежемся — виноват будешь ты. Мне вообще нельзя доверять в таком состоянии. И рот свой закрой, когда я буду трогаться. Не надо твоих «осторожно», «вот тут плавно», понял меня? — Я буду просто сидеть и молчать, — пообещал Мирон и устроился в кресле так, будто вообще не собирался дышать до пункта назначения. Слава молча повернул ключ. Машина наконец тронулась с места, а в голове было только одно: если я сейчас не въеду в столб — значит, я совершенно точно делаю всё правильно.