надежды нет

— Нет. — холодно отвечаю я на твою просьбу развязать руки. Я знаю, что это уловка, и я поняла это. Так просто ты не сможешь уйти от меня, моя дорогая, моя прекрасная, моя замечательная Луз. — Ты никуда не уйдёшь, я не развяжу тебя, можешь не надеяться, Луз — мои зрачки сужаются. Всё тело на секунду коченеет, а потом по нему пробегает мелкая, яростная дрожь. Я медленно поднимаю на тебя взгляд. — А я и не надеялась. — мой голос тихий, хриплый. Уголок губ дёргается в подобие усмешки, в которой нет ни капли веселья. — Ты ведь только это и умеешь, да? Запирать. Связывать. Ломать. — я молча сжимаю пальцы в кулаки от ярости, смотря в пол. — я откидываю голову на спинку стула, с отвращением смотря на тебя. — Ну что ж, дорогая. — я вкладываю в это слово всю свою язвительность. — Покажи, на что способна твоя "забота". Мне уже нечего терять. И посмотрим, кто первым не выдержит этого... прекрасного уединения. — перестаю дёргать верёвками, но взгляд прикован к тебе и горит холодным вызовом. — Ты пожалеешь о таком отношении ко мне. Ты полюбишь меня. Мы будем вместе. Сама в этом убедишься — я стискиваю зубы, до боли сильно сжимая челюсть. — тихий, беззвучный смех вырывается из груди. — Полюблю? Не смеши меня. Ты добьёшься только одного.. чтобы моя ненависть стала единственным, что будет греть меня в твоём подвале. — я закрываю уши руками, не желая больше слушать эту ложь. Она меня любит и это правда. То, что сидит сейчас на стуле — жалкая подделка. Мой оригинал покинул меня. Я сломаю подделку и перестрою её в мой неповторимый оригинал. Моя идеальная Луз, я обязательно верну тебя. Маниакальный смех сам собой вырывается наружу, почему-то его не получается сдержать. — я молча наблюдаю за тобой. — Ты разговариваешь с призраками, Эмити. А я-то здесь при чём? Ты живёшь в своих фантазиях. Ты хоть раз смотрела на реальность ясным взглядом? Конечно нет, для тебя это непостижимая задача. Вернись на землю. — голос всё такой же ровный и чёткий. — ЗАМОЛЧИ! — голос срывается. — Это всё ложь! Ты нереальна! Ты не моя Луз! Верни мне её! — кричу я во весь голос. Взгляд мечется по комнате, ища ту самую биту Луз, которую я украла, когда была у неё в гостях. И я нашла её. Она была припрятана в слепой для неё зоне. Ты тогда долго её искала, а я посмеивалась, радуясь своему новому драгоценному экспонату в своей коллекции. Я кидаю на тебя холодный, пустой взгляд, направляясь к бите. Я починю тебя, моя Луз. — я замираю, глядя, как твой взгляд теряется в пустом углу. По спине бегут мурашки. — Эмити? С кем ты там разговариваешь..? — сердце начинает биться чаще, когда твоё лицо искажается в незнакомой гримасе. Я непроизвольно прижимаюсь к спинке стула. — Посмотри на меня.... здесь только я. — я смотрю на тебя, медленно приближаясь, держа за спиной биту, так, чтобы ты не видела её. — Да, здесь только ты. И так будет всегда — я улыбаюсь, не могу понять почему, но эта улыбка не кажется мне доброй. Что-то щёлкнуло. В голове звучит только одна мысль: "Вернуть. Исправить. Сделать правильно. Осталось совсем немного." — я резко бросаюсь вперёд всем телом, пытаясь сорваться со стула. Верёвки впиваются в запястья, но я не останавливаюсь. — Отпусти! — мой голос звучит совсем не так, как обычно. Я дёргаю руки снова и снова. Чувствую, как кожа под верёвками горит. Я столкнулась с настоящим, неконтролируемым страхом. — Эмити, остановись, прошу! — Уже слишком поздно. Но ничего, я починю тебя. — говорю я, в последний раз смотря на тебя, и замахиваюсь битой, ударяя тебя по голове. — удар. Громкий хруст и тишина. Голову отбрасывает вбок, в глазах всё плывёт. Я вижу твоё лицо над собой — пустое, со стеклянным взглядом. Тёплая струйка крови течёт по виску. Я не чувствую боли, только нарастающий гул в ушах. Ты смотришь на меня, но в твоих глазах лишь моё искажённое изображение. Темнота накрывает с головой. — я смотрю, как твоё тело обмякает на стуле, и только тогда выпускаю биту из рук. Она с грохотом падает на пол, а я вытаскиваю из кармана складной нож и аккуратно разрезаю верёвки на руках и ногах, не давая телу так просто упасть. — сквозь пелену я чувствую, как веревки ослабевают. Твои руки подхватывают меня, не давая рухнуть на бетон. Сознание снова проваливается в темноту. — я ещё раз окидываю лежащую Луз в моих руках равнодушным взглядом и волоку её по полу в направлении выхода. — с трудом затаскиваю тебя по лестнице, проношу через коридор и наконец укладываю на кровать в своей комнате. — сквозь проблески сознания я ощущаю мягкость матраса. Я чувствую, как ты поправляешь мою голову на подушке жестом, полным странной, искажённой заботы. Вновь погружаюсь в сон, но в этот раз надолго.

***

— открываю глаза я лишь на рассвете. Голова раскалывается, но мне не больно. Я перевожу взгляд на своё плечо — оно обработано и зашито. Видно, Эмити всё же постаралась. Хочу встать, но в запястья впивается холодный металл. Оказалось, мои руки скованы наручниками по обоим сторонам кровати. Я могу только немного приподняться. Замечаю на прикроватной тумбочке поднос с едой и вдруг слышу шорох — Эмити, проснувшись, встала со своего стула, на котором всё это время сидела, но я не замечала, и подошла ко мне с обманчиво-нежной улыбкой. — Ты проснулась. — сказала она, заботливо помогая мне сесть. — Время завтракать. Я ждала, когда ты очнёшься. — сжимаю пальцы в кулаки, чувствуя, как металл впивается в кожу. Смотрю на твоё лицо. — Наручники — это часть заботы или признание, что ты боишься даже беспомощную? — Эта мера предосторожности. Пора кушать, дорогая. — я сажусь на край кровати, поднимая тарелку с кашей. — Тебе нужно набраться сил. — говорю я ласково. — смотрю на тарелку, затем на наручники. — Предосторожность? — тихо переспрашиваю. — От чего? От того, что я могу умереть от голода, пока прикована к твоей кровати? —отворачиваюсь к стене. — Я не голодна. Твоя забота душит сильнее этих наручников. — Не упрямься. — говорю я с нежностью в голосе. Она хоть и упрямая, но такая милая. Я зачерпываю кашу ложкой и подношу к твоим губам — сжимаю губы прямо перед этим. — Ты действительно не понимаешь? — голос звучит ровно, но в нём слышится усталость. — Насилие остаётся насилием. — отворачиваюсь от ложки. — Убирай. Пока не снимешь наручники — не приму ни крошки. — Тогда ты умрёшь от голода, а это ни тебе, ни мне не надо. — я настойчивее придвигаю ложку. — глядя прямо в глаза, чувствую, как напрягаются мышцы шеи. Голос звучит тихо, чётко. — Смерть от голода лучше, чем жизнь в наручниках. Ты выбираешь между трупом и пленником, Эмити. Что тебе нужнее? Надеюсь, этот спектакль стоит того, чтобы видеть меня умирающей. — она не меняется. Мне пришлось предпринять радикальную меру. Я зажала тебе нос, чтобы от нехватки воздуха ты открыла рот, и тогда я смогу засунуть ложку в рот. — глаза расширяются на секунду, когда перекрываешь дыхание. Тело рефлекторно дёргается, но сознание подаёт сигнал не поддаваться. Сжимаю веки, лицо начинает краснеть от нехватки воздуха, но губы плотно сжаты. В ушах звенит, но в голове чёткая мысль: — Не сдамся. Не дам ей этой победы. Когда ты наконец убираешь руку, делаю резкий вдох, кашляю, но смотрю на тебя с вызовом. — Поздравляю.. ты перешла.. от роли заботливой сиделки.. к роли пыточницы... — говорю, задыхаясь. — Что дальше? Электрический стул... для моего же блага? — Неугомонная. Я ради тебя стараюсь. Открой рот и прими еду, хуже ведь будет. — сердце у самой бьётся от вида этой картины, как ты задыхаешься, но не принимаешь еду. Но я должна быть решительней. По-другому у меня не получится накормить тебя и прийти к своей цели. — смотрю на тебя сквозь пелену слёз от кашля, губы плотно сжаты. В глазах ненависть. — Умри, но не дай ей этой победы. — делаю короткий резкий выдох носом, всем телом показывая отказ. — Понятно. Будем бороться. — говорю я с холодной решимостью и зажимаю тебе нос — сознание начинает плыть, в глазах темнеет. Тело борется само с собой — лёгкие горят, требуя воздуха, но воля сковывает все мышцы. Пальцы судорожно сжимаются на наручниках, костяшки белеют. В последний момент перед отключением в глазах читается а торжество. — Ты проиграешь, даже если я задохнусь. — я не отпускаю. Жду момента, когда ты не выдержишь и вдохнёшь. — руки трясутся, но сжимают сильнее. Я должна переиграть, если не тебя, то твоё тело. — горизонт начинает расплываться, в висках стучит нарастающая боль. Пальцы судорожно впиваются в матрас, ногти рвут ткань. В последнее мгновение перед тем, как тело предательски сделает вдох, в глазах вспыхивает безраздельное презрение. Ты победила рефлексы, но не меня. — я успешно заставляю проглотить первую порцию пищи, переставая зажимать нос после этого. — Будешь нормально есть или мы продолжим? — откидываюсь на подушку, судорожно глотая воздух. Кашель разрывает горло, слёзы катятся по щекам сами собой. Когда получается отдышаться, поднимаю на тебя взгляд, мокрый от слёз, но ясный. — Продолжай... душить. — выдыхаю, голос хрипит. — Ты... уже не отличаешь... заботу от пытки. Я... просто напомню. — я зачерпываю новую ложку каши и подношу к твоим губам. — Ешь. — голос уже не такой нежный, он более грубый и раздражённый. — медленно открываю рот, принимаю кашу. Глотаю, не сводя с тебя взгляда. — Вкус твоей.. любви... отвратителен. — выдыхаю, подбородок дрожит. — Продолжай. Мне уже нечего терять. — взгляд смягчается, когда я вижу повиновение и зачерпываю новую порцию, протягивая снова к твоим губам. — принимаю пищу автоматически, пустой взгляд устремлён в пространство за твоим плечом. — Ты добилась послушания трупа. Довольна, скульптор? — Вполне, довольна. — в очередной раз протягиваю ложку. — проглатываю пищу, тне меняя отсутствующего выражения. — Прекрасный завтрак. Насилие с привкусом овсянки. Ты придумаешь что-то более.. изобретательное на обед? — Сварю суп для тебя и себя. — говорю и, между делом протягиваю ложку. — проглатываю последнюю ложку с тем же пустым взглядом. — Не забудь добавить в рецепт.. разбитое достоинство. По твоему вкусу. — так мы и поели. Когда последняя порция была проглочена, я вытерла твой подбородок и рот платочком. — Можешь пока что отдохнуть. — говорю я, убирая пустую тарелку в сторону. — отвожу взгляд к окну, голос безжизненный. — Отдых. Какое подходящее слово. Да, я отдохну... от твоей заботы. — резко поворачиваю голову, в глазах вспыхивает живой огонь ненависти. — А ты готовься смотреть в глаза той, кого превратила в вещь. Надеюсь, тебе понравится твоё отражение в них. — я сжимаю пальцы в кулаки, но ничего не говорю. — Я пошла готовить обед. Не скучай. — слыша твои удаляющиеся шаги, медленно поворачиваю голову к запертой двери. — Не скучаю. — шепчу в пустоту. — Учусь ненавидеть тише. Чтобы ты не услышала. — пока я одна, тишина становится моим союзником. Сначала — дыхание. Глубоко, медленно, чтобы унять дрожь в руках. Адреналин должен работать на меня, а не против. — наручники. Проверяю каждый миллиметр. Металл холодный, но уже теплеет от кожи. Пробую каждый возможный угол движения — вверх, вбок, на себя. Скрип креплений у кровати — есть ли щель? Пока нет. Но я буду пробовать снова и снова, пока пальцы не онемеют. — комната. Глаза скользят по каждому углу. Тумбочка — можно ли её разобрать? Ножки кажутся деревянными, но прочно прикручены. Розетка... слишком далеко. Шторы — если бы я могла до них дотянуться..., но даже край свисающей ткани недосягаем, как и обещание свободы. Она думает, что я сдалась. Видела слёзы и приняла их за поражение. Она боится. Но не меня, а той пустоты, которая останется, если я перестану быть её куклой. Я тренирую мышцы. Напрягаю и расслабляю запястья, плечи, шею. Готовлю тело к моменту, когда появится возможность сбежать. Если не побег — то сопротивление. Если не сопротивление — то хотя бы возможность встретить её взгляд без тени страха. Обед.... Она придёт с супом и новой порцией больной нежности. Значит, у меня есть время продумать каждую реакцию. Молчание? Вызов? Я закрываю глаза и представляю её лицо, искажённое яростью, когда она поймёт. Можно сковать руки, но нельзя запереть волю. Даже в этой комнате, прикованная к кровати, я уже ищу трещины в её тюрьме. И в её рассудке. — пока вода на огне закипает, я решаю проверить Луз. Тихо открываю дверь, заходя в комнату. — услышав скрип двери, я мгновенно закрываю глаза, делая дыхание ровным и глубоким. Руки лежат совершенно расслабленно, но все мышцы напряжены. Пусть проверит. Пусть увидит спящую. Это даст мне лишние минуты. Под полуприкрытыми веками я слежу за твоим силуэтом у порога. Вода уже кипит или ты пришла раньше? Значит, нервничаешь. Сомневаешься. Хочешь убедиться, что я всё ещё здесь. Что твоя собственность на месте. — я подхожу ближе. Видя, что ты уже спишь, я умиляюсь. — Луз, ты спишь? — шёпотом спрашиваю, стараясь не потревожить. — сохраняю ровное дыхание. Ты наклоняешься. Сейчас проверишь, притворяюсь или нет. Решаю рискнуть. Медленно, как бы во сне, поворачиваю голову на подушке и чуть слышно вздыхаю, достаточно естественно, чтобы это сочли сном. — Сладких снов. — говорю я перед тем, как уйти из комнаты. — слышу, как щеколда тихо закрывается. Открываю глаза — в комнате снова лишь тусклый свет из-за штор. — Сладких снов... какая ирония. Мои сны теперь будут только о том, как ты роняешь ключ от наручников. — прислушиваюсь к звукам за дверью: удаляющиеся шаги, потом — лёгкий звон кастрюли. Значит, вода закипела. У меня есть минут десять. Снова начинаю методично проверять крепление наручников, теперь уже с новой силой. Твоя минутная нежность подарила мне нечто более ценное, чем жалость. — чтобы не было скучно, я довольно громко включаю свои любимые песни на колонке, пока достаю продукты — музыка... Громкая, нарочитая. Ты хочешь заглушить ею тишину, в которой слишком отчётливо слышны собственные мысли. Но это мне на руку. Звук маскирует лёгкий скрежет металла, когда я снова начинаю работать с наручниками. Я запоминаю слова песни. «We found love in a hopeless place». Как смешно. Ты включила именно её, чтобы убедить себя? Или чтобы я услышала? Не трать силы, Эмити. — порезав овощи, я переключаю на другую песню, закидывая все продукты в кастрюлю. — звук смены трека — будто щелчок перезарядки. Новый ритм, другой темп... Интересно, ты выбираешь плейлист под настроение или пытаешься заглушить голос в голове? Режь овощи. Включай музыку громче. Прячься от тишины, где слышно, как ломается твоя реальность. Победа всё равно за мной. Ты слишком слаба духом. Мне не ровня. — дверь открывается в такт приглушённым гитарным аккордам. Пальцы непроизвольно сжимаются, когда из колонки доносится шепот: — «We hope your rules and wisdom choke you...» — суп на плите начинает закипать с угрожающим шипением. — Луз, суп готов. Хочешь есть? — спрашиваю я, тормоша тебя за плечо, чтобы ты проснулась — медленно открываю глаза, встречая твой взгляд. Губы приоткрываются для ответа, но сначала выдыхаю воздух, будто пробуждаясь от тяжёлого сна. — А у меня есть выбор? — голос хриплый. — Или снова будем играть в "ешь или задыхайся"? — Слышу, что твой ответ — да. Сейчас принесу покушать. — голос сладкий, а вместо твоего ответа я начинаю говорить себе то, что и должна говорить настоящая Луз. Я ухожу на кухню, наливая тебе и себе. — слышу твой сладкий голос, утверждающий несуществующее согласие. Ты поворачиваешься к двери, и я вижу, как губы шепчут что-то — не мне, а воображаемому образу. Она разговаривает с призраком... С той Луз, которую сама придумала. — когда дверь закрывается, я медленно выдыхаю. Я становлюсь зрителем твоего одиночества. — я прихожу с двумя тарелками на подносе и с такой нежной, заботливой улыбкой. Я дарю её только тебе и больше никому. Ставлю поднос на тумбочку и вынимаю из кармана ключ, быстро щёлкнув им в наручнике на твоей правой руке. Одариваю тебя незабываемой, как мне кажется, улыбкой. — Приятного аппетита. — говорю я и принимаюсь за еду, сидя рядом с тобой на стуле — правая рука на свободе. Кровь приливает к пальцам, вызывая покалывание. Я медленно сгибаю кисть, не сводя с тебя глаз. — Приятного аппетита. — повторяю я тихо, беря ложку. Но не начинаю есть. Поворачиваю её в руке, изучая отражение в металле. — Скажи, Эмити... Тебе не кажется, что настоящий пленник здесь — ты? Ты прикована к своему безумию прочнее, чем я к этой кровати. Подношу ложку к супу, но не зачерпываю. Смотрю, как ты ешь. — Вкусно? Или ты тоже не чувствуешь вкуса, просто играешь роль? — я ласково смотрю на тебя, строя в голове твой идеальный образ. Ты спрашиваешь, вкусно ли у меня получилось, а я отвечаю: — Конечно, вкусно! Пробуй скорее. — и снова принимаюсь за свою еду. — подношу ложку ко рту, но останавливаюсь в сантиметре от губ. Смотрю на тебя поверх тарелки. — Ты кормишь не меня. Ты кормишь свою фантазию. — Откладываю ложку в сторону. — Ешь за нас обеих, раз ты единственная, кто верит в эту трапезу. — отодвигаю тарелку. Свободная рука лежит на коленях, сжатая в кулак. — Ешь. — голос резко леденеет, и вся нежность вдруг пропадает, сама не знаю почему. — Или я залью этот суп прямо в твою глотку. — странно. Совсем на меня не похоже. Как будто это я не говорю. Тут ведь сидит милая и хорошая Луз — мой идеал. — я замираю, наблюдая за твоим внезапным преображением. Твоё лицо исказила чужая маска, и в воздухе повисла та же гнетущая атмосфера, что была в подвале. Она раздваивается на моих глазах... Подношу ложку ко рту, не отводя взгляда. Проглатываю суп. Он безвкусен, как и всё в этой комнате. — Довольна? — спрашиваю я тихо, опуская ложку. — Или твоей Луз нужно ещё немного насилия, чтобы казаться "милой"? — на моём лице снова расцветает улыбка. — Кушай, кушай, моя хорошая. Не буду тебе мешать, я уже поела. Буду на кухне — слушаю твои удаляющиеся шаги. Она снова ушла в свой театр. Я поднимаю освобождённую руку, разглядывая красные полосы от наручников. После подношу ложку ко рту. Ем методично, без выражения, слушая за дверью твою возню на кухне. Пусть думает, что я сдалась. Опустошаю тарелку до дна, ставлю её аккуратнее твоей, разминаю запястье. Слышу, как ты переставляешь посуду на кухне. Значит, у меня есть время. Пальцы скользят по холодному металлу, нащупывая зазор между замком и запястьем. Всего миллиметр, но это уже что-то. Пробую надавить основанием ладони — больно, но сталь чуть поддается. Переключаюсь на тумбочку. Тяну её к себе, чувствуя, как древесина скрипит. Осматриваю снизу — нет ли чего острого? Нет. Но ножка массивная, при случае сможет выдержать удар. Взгляд на окно. Шторы плотные, но между ними и рамой есть просвет. Если дотянуться — можно попробовать просунуть край простыни. Возвращаю всё как было. Ложусь, прикрыв глаза, но внутри готовность. Ты подарила мне ещё один шанс. — я возвращаюсь в комнату через пару минут, как только всё убрала. — Верни руку в наручник, пожалуйста. — говорю я так же ласково, но взгляд прикован к твоей свободной руке — поднимаю глаза, встречая твой взгляд. Пальцы свободной руки непроизвольно сжимаются. Хочу сбежать. — Боишься меня даже с одной рукой? Или просто хочешь верить, что всё ещё контролируешь ситуацию? — медленно, с преувеличенной покорностью, протягиваю руку к наручнику, но не вставляю её сразу, позволяя тебе почувствовать напряжение в воздухе. — Как скажешь... хозяйка. — Нет, всё в полном порядке. А теперь нам пора приступать к тому, к чему я так долго готовила тебя. — я достаю чёрный ящик из-под стола, открываю его и беру сверху своего содержимого чёрные латексные перчатки и надеваю их. — всё тело напрягается, когда ты надеваешь перчатки, но голос остаётся неизменным. — Наконец-то ты показала своё истинное лицо. — специально делаю паузу. — Скажи, ты в них чувствуешь себя хирургом... или мясником? — откидываюсь на подушку, не сводя с тебя глаз. Пальцы сжимают простыню.— Покажи, ради чего ты всё это затеяла. — Я не поведусь на твои провокации. У меня есть дело поважнее. — я в предвкушении стягиваю с тебя штаны, полностью обнажая — резко сжимаю веки, когда холодный воздух касается кожи. Голос срывается на хриплый шёпот, полный ярости и отвращения: — Прекрати. Сейчас же. — всё тело вновь напрягается. — я достаю клеёнку из ящика, приподнимаю тебя за ноги и стелю её на кровати у тебя под ногами. — дыхание срывается, когда ты приподнимаешь меня за ноги. Пальцы впиваются в матрас. — Клеёнка... — выдыхаю я с горькой усмешкой. — Значит, ты заранее готовилась к грязи. Своей грязи. —пытаюсь вырваться, наручники впиваются в запястья. — Надеюсь, ты запомнишь этот момент. Когда окончательно превратилась в монстра. — я достаю маленький бутелёк, открываю крышку и подношу к твоему носу, чтобы ты вдохнула его пары. — резко отворачиваюсь, задерживая дыхание. Глаза полны паники, но пытаюсь сохранить твёрдость в голосе. — Что это?.. Дай мне... — кашляю, пытаясь вырваться. — Эмити, не делай этого... Одумайся... — сердце бешено стучит, тело напряжено. Я продолжаю бороться, даже когда лёгкие горят от нехватки воздуха. — я снова подношу бытелёк к твоему носу, не давая отвернуть голову, своей твёрдой хваткой на твоей голове — твои пальцы впиваются в мои виски, вынуждая сделать предательский вдох. Сначала только резкий запах, но через секунду... — волна жара растекается по телу, кровь стучит в висках. Голова кружится, мышцы непроизвольно расслабляются. — Нет... — пытаюсь протестовать, но голос звучит слабо и отдалённо. — Что... что ты со мной сделала...? — взгляд затуманивается, воля растворяется в накатывающей волне неестественного возбуждения. Последнее, что я успеваю понять — это твоё довольное лицо над собой, прежде чем тело перестаёт слушаться. — А теперь слушай все мои команды, если не хочешь, чтобы я сделала тебе больно. — говорю я довольно ласково, сама намокая от возбуждения, представляя картину, которая совсем скоро произойдёт наяву. Кладу под твои бёдра подушку, раздвигая ноги шире и направляя их в правильное положение — сознание плывёт, тело горит. Слова доходят обрывками. — Нет... — шепчу, пытаясь сомкнуть ноги, мышцы не слушаются. — Ты... не имеешь права... — слёзы от бессилия катятся по щекам. Голос срывается, но я снова пытаюсь: — Остановись..... — я игнорирую все протесты и сажусь между твоих ног, беря с собой бутылку со смазкой, которую заранее перелила сюда. — слёзы текут, не переставая. Возбуждение парализует волю. — Пожалуйста... — хриплю, чувствуя, как пальцы скользят по коже. — Не надо... — тело предательски реагирует на прикосновения, но последние остатки воли заставляют меня слабо дёргаться в наручниках, пытаясь отодвинуться. — Я... никогда... не прощу.... — каждое слово даётся с трудом. — я с невозмутимым лицом щедро поливаю свою ладонь и запястье смазкой, а потом проход . — тело выгибается в протесте, когда холодная смазка касается кожи. Глаза широко открыты. — Я... убью тебя за это... — хриплый шёпот поломанного голоса. — Клянусь... — тело уже отвечает на прикосновения. — я усмехаюсь. Мой странный фетиш беспомощности жертвы радует меня и ввожу один палец в тебя. — всё тело напрягается, когда ты входишь внутрь. Глаза застывают в немом крике, губы сжаты. Что-то предательски усиливает каждое ощущение, смешивая боль с унижением. — Монстр... — выдыхаю я, чувствуя, как волна удовольствия пробивается сквозь отвращение. Пальцы судорожно сжимают простыню. Эта боль, это унижение будет стоить тебе всего. — я вынимаю палец, обильно поливаю его лубрикантом и снова вставляю внутрь, начиная движение — тело выгибается, отзываясь на движения. Слёзы смешиваются с хриплым прерывистым дыханием. — Ненавижу... тебя.. — выдыхаю я, голос срывается на полустоне. — Прекрати... — я добавляю второй палец и проделываю те же действия несколько раз, но дополнительно стимулируя клитор. Итак, несколько минут — сознание распадается на осколки. Насилие делает свою работу. Стоны вырываются против воли. Глаза, полные слёз, смотрят на тебя. Я переживу этот кошмар. — Ты... пожалеешь... — фраза обрывается, превращаясь в прерывистое дыхание. — наконец я свожу все пять пальцев вместе и проникаю ими до костяшек. — тело внезапно замирает, затем резко выгибается. Глаза расширяются, в них — шок и боль. Меня ослепляет вынужденным удовольствием. Взгляд, полный чистой ненависти, впивается в тебя. — Я... никогда... — хриплый шёпот, едва слышный между прерывистыми вздохами. — ...не стану... твоей. — ввожу кисть до упора и, немного отвлёкшись, обращаюсь к тебе: — Хочешь ещё раз вдохнуть тот бутылёк? — сознание мгновенно проясняется от ужаса. Резко, с нечеловеческой силой пытаюсь вырваться, наручники впиваются в запястья до крови. — Нет! Довольно! — дыхание прерывистое. — Остановись! Или убей. Но не превращай это... в ад наяву! — глаза расширяются от ужаса, видя твои руки. Я быстро, но аккуратно вынимаю запястье и рвусь с места, чтобы успокоить. — ты отступаешь, и воздух снова заполняет лёгкие. Тело дрожит в послешоковых судорогах, взгляд не отпускает тебя. Кровь с запястий капает на простыню, но боль притуплена. — Не подходи... — хриплю я, отползая к изголовью, насколько позволяют наручники. — Твоё "успокоение" страшнее любой раны. — сердце колотится так, будто пытается вырваться из груди. Впервые за весь этот кошмар в голосе прорывается животный, неконтролируемый страх перед твоим "состраданием". — я останавливаюсь на полпути. Я понимаю, что всё проходит далеко не идеально, но я не собираюсь бросать начатое. Достаю бутылёк и заставляю тебя вдохнуть, после снова возвращаюсь к положению между твоих ног. — резкий запах снова заполняет лёгкие, и мир уплывает. Сопротивление ломается. — Прости... — шепчу я в пустоту, уже не зная, к кому обращаюсь — к себе, к тебе или к тому, во что ты меня превращаешь. — я медленно и аккуратно сжимаю пальцы внутри в кулак. Его плотно облекает сжимающая вокруг плоть. Я начинаю осторожно крутить кулак внутри туда-сюда — сознание окончательно отрывается от тела. Я где-то под потолком, вижу со стороны: Её руки, двигающиеся ритмично. Моё тело, выгибающееся в неестественных позах. Звук — влажный, отвратительный, смешанный с хрипом, который может быть моим дыханием. Внутри остаётся только: — Это не я. Это кукла из плоти, которую она набила своим безумием. Я просто наблюдаю. Запоминаю. Когда-нибудь я вернусь и спасусь. А где-то далеко течёт тёплая струйка крови из-под наручников. Но это тоже происходит не со мной. Пока не со мной. — я не останавливаюсь, а только довожу до конца начатое. Наконец-то я это исполнила. Самое первое моё желание исполнилось. Осталось довести её до конца. — мир сужается до белого шума, в котором тонут последние обрывки "я". Тело выгибается в судорожной волне возбуждения, которую уже невозможно контролировать. Всё сливается в один пронзительный момент предательства собственного тела. Продолжительный стон вырывается против воли. Этот пик этого унизительного наслаждения, я никогда тебе этого не прощу. А потом — тишина. Пустота. Сознание постепенно с возвращается. — я вынимаю руку и молча смотрю на твоё обмякшее тело. В голове появляется боль. Голос в голове вырывается наружу, я зажимаю уши руками, но у меня не получается его заглушить. — Может, я перебарщиваю? Я уже совсем не понимаю. Где грань дозволенного? Что мне делать....? — вдруг по телу пробегает холодок. До меня доходит осознание. — Блять. Что я наделала....? Может оставить её у себя или же в этот раз отпустить? Но тогда она точно ко мне не вернётся... Мне нужно решить.... Как прежде уже ничего не будет. Я сломала её... — лежу неподвижно, слушая твой сломанный монолог. Слёзы медленно стекают по вискам. Когда ты зажимаешь уши, мои губы шевелятся беззвучно: — Слишком поздно. — ты наконец увидела последствия. Но это не раскаяние — это страх перед ответственностью. И ты права: как прежде ничего не будет. — медленно поворачиваю голову, встречаю твой взгляд. Влажные ресницы, бледное лицо. — Ты сделала свой выбор. Теперь и я сделаю свой.

***