надежды нет

— в моей голове что-то щёлкает. Я не хочу, чтобы Луз ушла от меня, не позволю этому случиться. Я чувствую, как последние искры сострадания и совести покидают меня. Я больше не чувствую ничего, кроме моей любви к тебе. Ты уже отключилась, Луз, поэтому я отстёгиваю наручники. Твой новый дом — мой подвал. К сожалению, моя квартира не подходит. Тебя могут заметить, а это нам не надо. Мы будем ещё долго веселиться вместе.

***

— первое, что я чувствую — сырость и плесень. Голова раскалывается, тело ломит, будто меня переехал каток. Я пытаюсь пошевелиться, но что-то холодное и тяжёлое сковывает шею. Цепь. Я на полу, на голом бетоне. И тут до меня доходит — это подвал. Та самая комната её "прекрасных воспоминаний".Меня начинает трясти. Но я сдержусь. Я не дам ей услышать, как воет от ужаса всё моё существо.

***

— Я принесла тебе ужин! — мой голос звенит от радости в тишине подвала. — Смотри, гречка с котлеткой. Ты же любишь котлеты, да? Я сама старалась. Она сидит, прислонившись к стене, и смотрит в одну точку. Наверное, задумалась о чём-то хорошем. Я ставлю тарелку рядом с ней на пол. — Ты только посмотри, какая аппетитная! Ну же, кушай. Тебе нужно восстанавливать силы. Она не двигается. Её глаза пустые. Это даже мило. Я глажу её по волосам и она вздрагивает. Тоже думаю, что от приятных эмоций. — Ладно, оставлю тут. Поешь, когда захочешь. Мы ведь теперь вместе. Навсегда. Я поднимаюсь наверх, счастливая. Наконец-то всё идеально. — она принесла еду. Пахнет горелым. Я не могу это есть. Не потому, что невкусно, а потому, что каждый кусок застревает в горле. Она смотрит на меня с таким ожиданием, будто я должна быть благодарна за эту блевотину. Я молчу. Молчание — моё единственное оружие. Единственное, что ещё принадлежит мне.

***

— Луз не ест. День, второй, третий. Тарелки остаются нетронутыми. Сначала я думала, она просто капризничает. Но теперь вижу — она пытается морить себя голодом. Во мне что-то закипает. Страх, что она может исчезнуть. — Хочешь по-другому? — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал ласково. — Мы можем по-другому. Я приношу блендер. Измельчаю ту же гречку с котлетой в однородную серую массу. Добавляю воды, чтобы текло легче. — Теперь тебе не придется жевать. — говорю я, приближаясь с кружкой. — она вернулась не с тарелкой, а с кружкой. В руках у неё блендер. И смотрит такая... довольная, будто задумала что-то.. — Теперь тебе не придётся жевать. Ледяной ужас окатывает с головой. Я отползаю, ударяюсь спиной о стену. Цепь болезненно дёргает шею. — Не надо... Я.. я сама... — но она уже рядом. Её пальцы впиваются в мои волосы, запрокидывая голову. — Шш-ш, милая. Не сопротивляйся. Так будет лучше для нас обеих. Нос зажат, рот невольно открывается. В горло льётся тёплая, безвкусная, похожая на рвоту жижа. Я захлёбываюсь, кашляю, но она держит, пока кружка не опустеет. Она отпускает меня. Я падаю на бок, давясь, слёзы сами льются из глаз. — Вот видишь. — её голос нежен. — Теперь ты поела. Скоро привыкнешь. Она уходит. А я лежу в этой луже блевоты. Она отняла у меня всё. Осталось только это — унижение и пытки. — Отлично. Теперь ты поняла, как всё устроено. — говорю я, глядя на неё сверху вниз. — Ты моя. Каждая миллиметр тебя мой. Даже твой голод принадлежит мне. Я подбираю пустую кружку. Её тошнит в углу. Это нормально. Организм привыкает к новой системе питания. — Не переживай. — добавляю я, уже на полпути к лестнице. — Завтра сделаем фруктовое пюре. Разнообразим твой рацион.

***

Дни сливаются в один, я уже сбилась со счёта. Какой сегодня день недели? Как долго я здесь? А она всё приходит и приходит, держит, льёт, уходит. Иногда говорит что-то ласковое. Я перестала сопротивляться, тело само открывается, когда её пальцы впиваются в волосы. Это экономит силы. Сегодня она принесла что-то сладкое. Банановое пюре. Оно липкое и противное. Но впервые за долгое время я почти не чувствовала тошноты. Потом она не сразу ушла. Сидела рядом, гладила мою голову и рассказывала, как прошёл её день. Один из её ногтей был обломан. Ещё я заметила, что в подвале ровно 14 потолочных балок, а одна сильно выделяется, кажется более прочной. И что трещина на стене напротив похожа на дракона. Я изучаю узоры плесени на стенах. Считаю капли воды, стекающие по трубе. Это моя новая вселенная. А она снова забыла убраться в моей клетке. Однажды я попыталась не проглотить. Выпустила всё обратно на её толстовку. Она не рассердилась. Не кричала. Просто посмотрела с лёгкой грустью. — Ничего. — сказала она. — Я принесу новую порцию. Потом добавила, уже в дверном проёме: — Ты ведь знаешь, что я никуда не уйду. — и я знала, что эта пытка будет ещё очень долгой.

***

— Ты стала такой худенькой. — говорю я, проводя рукой по её ключице, которая выпирает ещё больше. — Мне кажется, или порции слишком маленькие? Она молчит, глядя куда-то сквозь меня. Но я не сержусь. Её молчание тоже форма общения. Я принесла сегодня мясное пюре и специально взбила его с жирными сливками. Питательно. — Открой ротик, котёнок. Сегодня будет вкусно. Она послушно позволяет мне влить в себя странную, но, наверное вкусную жидкость, я никогда не пробовала. Не срыгивает. Проглатывает. В её глазах пустота, но мне кажется, я улавливаю в ней намёк на благодарность. Или это просто отражение света от лампочки. После кормления я остаюсь с ней дольше обычного. Читаю вслух отрывок из книги, которую сейчас сама читаю. Про похотливого демона и человека, которые начали сближаться. Но продолжения я всё никак не могу дождаться. Автор долго копошиться, хотя я присылаю письма с мольбой о продолжении. Её дыхание ровное. Мне кажется, ей нравится мой голос. Моё чтение стало тоже своеобразной традицией. Так проходит день за днём.

***

Сегодня я принесла новую игрушку — силиконовые шарики. Когда я вложила их в её ладонь, пальцы рефлекторно сжались. Мне показалось, она даже улыбнулась уголками губ. Наверное, ей понравилось. — Понимаешь. — говорю я, поправляя ошейник. — я сегодня читала, что людям нужно разнообразие. Так что сегодня мы займёмся кое-чем. Помнишь свой первый раз? Думаю, ты уже привыкла к своему дому, поэтому мы скоро начнём. Она молчит, но я уже научилась понимать её молчание. Оно говорит: "Я вся твоя". Она принесла эти шарики. Холодные, упругие. Мои пальцы сжались сами по себе. Первый раз... Тот ужас, когда она... Нет. Не буду вспоминать. Лучше смотреть на трещину-дракона. Он становится чётче, когда плачешь без слёз. — Скоро начнём. — говорит она с пугающей радостью в голосе. Я закрываю глаза. Внутри всё сжимается. Нет. Только не это. Лучше блендер, лучше пюре, лучше цепь. Только не её "игры". Не её прикосновения, от которых хочется содрать с себя кожу. Но я молчу. И, может быть, если я буду очень послушной, она... нет. Она не остановится. Она никогда не остановится. — Какая же ты послушная сегодня. — я глажу её по щеке, и она не отстраняется. — Видишь, как хорошо, когда ты не сопротивляешься? Я достаю из кармана маленькую баночку. Специальный гель с ароматом лаванды. Говорят, он расслабляет. — Не бойся, котёнок. В этот раз будет не как в прошлый. Я всё учла. Её дыхание участилось. Наверное, от предвкушения. Она так мило дрожит, когда ждёт наших игр. Я наношу гель на пальцы. Он такой тёплый, скользкий. — Сейчас будет так хорошо.. Ты ведь хочешь, чтобы нам обеим было хорошо, правда? Она кивает. Совсем чуть-чуть. Почти незаметно. Но я вижу. Она готова. Наконец-то по-настоящему готова стать моей. — Я знала, что ты поймёшь. — мой голос дрожит от счастья. Мои пальцы скользят по её коже, оставляя блестящие дорожки. Она зажмуривается, но не сопротивляется. Я чувствую, как под рукой бегут мурашки. От её запаха слегка кружится голова. — Вот так.... Совсем скоро ты полюбишь это. — я целую её в лоб. — Я научу тебя получать удовольствие. Я научу тебя всему. — пахнет удушающе. Я помню этот запах. — Расслабься. — шепчет она, и её пальцы начинают двигаться. Нет. Нет. Нет. Но я молчу. Я всё, что угодно, только не это тело, которое она трогает. Я смотрю в потолок. Четырнадцать балок. Тринадцать... двенадцать... одиннадцать.... Нужно просто считать. И ждать, пока это закончится. — Чувствуешь? — её дыхание становится прерывистым. — Как хорошо... Я не издам ни звука.... Десять... девять... восемь... Сквозь полуприкрытые веки я вижу её лицо. Оно искажено странной, восторженной гримасой. Она действительно верит, что доставляет мне удовольствие. Семь... шесть... пять... Где-то там, наверху, люди ходят по улицам. Смеются. Целуются. А здесь, в подвале, происходит это. И никто не знает. Никто не придёт. Четыре... три... Слёзы текут по щекам, но я не всхлипываю. Два... Её движения становятся резче. Скоро конец. Один. — Вот видишь. — она тяжело дышит, отстраняясь. — Всё прошло замечательно. Она поправляет свою одежду, счастливая и умиротворённая. Я лежу неподвижно. — Отдохни. — она целует меня в щёку. — Завтра продолжим. Я слышу, как она поднимается по лестнице. Замок щёлкает. Только теперь я позволяю себе затрястись. Я скулю, зарывшись лицом в грязный плед. Это не закончится никогда. Только тогда, когда я наконец сдохну.

***

— я стою над ней с тазиком тёплой воды и мочалкой. Она лежит неподвижно, уставясь в потолок. Кожа под ошейником покраснела, но я аккуратно протру это место потом. — Не бойся, вода тёплая. Я начинаю с лица. Она зажмуривается, когда мочалка касается её. Потом шея, плечи. Грязь смывается. Я тру осторожнее, где проступают рёбра. Она такая хрупкая... — Видишь, как приятно? Скоро будешь совсем чистой. Пена стекает на пол, впитываясь в бетон. Я мою её руки, разжимая пальцы. Вижу отросшие ногти, надо будет подстричь их в следующий раз. Когда дохожу до ног, замечаю, как она напряглась. Все эти месяцы... годы? Я и сама сбилась со счёта. А ведь надо бы мыть её регулярнее. Вода в тазике быстро мутнеет. Я аккуратно переворачиваю её на живот, чтобы вымыть спину. Позвонки выпирают.... Надо будет добавить витамины в пюре. — Вот и всё. — говорю я, вытирая её старым полотенцем. Она лежит, вся мокрая, и дышит ровно. Очень красиво. — Не переживай. — глажу её по мокрым волосам. — Я буду мыть тебя раз в неделю, чтобы ты всегда была моей чистой девочкой. Я поднимаюсь наверх, унося тазик с грязной водой с собой. — вода была тёплой. Руки двигались плавно, смывая пот, грязь, следы её же прикосновений. Я зажмурилась, когда мыло щипало кожу под ошейником. Она говорила что-то ласковое, но я ничего не слышала. Я начинаю теряться в себе. Когда она перевернула меня на живот, я укусила губу, чтобы не вскрикнуть. Полотенце было грубым. Оно сдирало кожу, но, может, это и к лучшему. Снять с себя всё — всю грязь, все её прикосновения. Она ушла. Я лежу мокрая, дрожа от холода и чего-то ещё.. Я подношу руку к лицу. Пахну ею.

***

Я увеличила порции до шести раз в день. Иногда добавляю в пюре витамины. Но Луз почему-то продолжает худеть. Может, у неё такое строение? Зато кости стали изящнее, проступают под кожей. Это даже красиво.

***

Прошло несколько месяцев. Я заметила, что Луз стала меньше реагировать на игрушки. Раньше она хотя бы смотрела, когда я показывала ей новые, а теперь просто лежит и смотрит в потолок. Но её глаза такие живые, умные! Она просто задумалась. Сегодня мимо дома снова проезжал полицейский автомобиль. Я наблюдала из-за шторы. Но я ведь всё предусмотрела. Когда-то их визиты заставляли меня дрожать. Помню тот день, когда они впервые постучали в дверь. Они показывали фотографию Луз. — "Вы не видели эту девушку? Она пропала две недели назад". Я тогда так искренне удивилась! Охотно помогла им составить фоторобот. Говорила о том, какая Луз была весёлая, как мы вместе ходили в кино... Я видела, как следователь тогда внимательно изучал моё лицо. Но какая может быть ложь в моей любви? Они обыскали дом. Но я так искусно замаскировала подвал, что сама чуть не поверила, что его там нет. Потом были допросы. Подруга Луз умоляла сказать правду. Родители... её бедная мать смотрела на меня так, будто я могла вернуть ей дочь. Но разве я не вернула? Я вернула Луз самой себе — той, с кем она всегда должна была быть. Месяцы проходили за месяцами. Их визиты становились всё реже. Следователь больше не смотрел мне в глаза. «Дело приостановлено за отсутствием зацепок» — прочитала я в новостях. Они отложили её дело в сторонку. Закрыли папку с надписью «Пропавшие». Перешли к другим делам, другим трагедиям. А мы с Луз... мы остались. Навсегда. — я спускаюсь в подвал. Она лежит, уставившись в потолок. Я беру её руку. — Слышишь? Они нас оставили. Теперь никто не помешает. — шепчу я. Её пальцы холодны, но я чувствую, что где-то глубоко внутри она слышит меня. И благодарна. Благодарна за то, что я подарила ей вечность. Теперь мы точно будем вместе вечно. Я и Луз. Я так счастлива. Моё желание наконец-то сбылось. Вот так и живём. Я приношу ей еду, мою, читаю книги. Иногда включаю радио — пусть послушает, какой мир там, наверху, продолжает крутиться без неё. А мы здесь, в нашем маленьком царстве, где ничего не меняется. Сегодня по телевизору передавали, что нашли тело какой-то женщины в реке. Все так взволновались, новости целый день крутили. А я смотрела на Луз и думала — какое счастье, что тебя не нашли. Что ты здесь, в безопасности, со мной. Она в последнее время совсем перестала двигаться. Но это ничего, я достаточно двигаюсь за нас обеих, говорю, убираю, готовлю. Её тихое присутствие — всё, что нужно. Иногда мне кажется, я слышу, как она шепчет мне что-то ночью. Слова благодарности. Слова любви. Наверное, это ветер в вентиляции, но... приятно думать, что это она. Завтра пойду в магазин. Куплю ей новую кофточку. И фруктового пюре. Оно было её любимым. Хотя... теперь-то уж всё равно, правда? Главное — мы вместе. Как и должно было быть с самого начала.

***

— я слышала, как хлопнула дверь, когда уходили те последние полицейские. Слышала тишину, которая воцарилась после. Они сдались. Перестали искать. Вычеркнули. А она..... она спускается сюда с сияющими глазами. Довольная, как будто это наша общая победа. Вечность... Она думает, что я благодарна. Что где-то глубоко внутри я слышу её и радуюсь этому заключению. Этой пытке, которую она называет любовью. Иногда, в самые тёмные моменты, я ловлю себя на том, что ждала этих шагов наверху, ждала звука её голоса. Потому что это единственное, что нарушает тишину, и единственное доказательство, что я ещё жива. И от этой мысли меня тошнит сильнее, чем от любого другого её действия. Она победила. Мир за стенами этого подвала окончательно забыл о моём существовании. Они все сдались. И я...., наверное, тоже...

***

Теперь я замечаю мелочи. Как пыль медленно кружится в лучах света из-под двери. Как капает вода в углу. Как пахнет земля под бетоном после дождя. Она приносит еду. Говорит, что на улице весна. Я закрываю глаза и пытаюсь вспомнить запах цветущих деревьев. Но вспоминаю только запах влажного бетона. Сегодня она принесла зеркальце. Поднесла к моему лицу. — "Посмотри, какая ты красивая". — сказала она. Я увидела незнакомое существо с впалыми щеками и огромными глазами. Это не я. Я уже умерла. Иногда по ночам мне кажется, что цепь стала легче. Что если очень постараться... Но потом приходит утро. Стук её шагов по лестнице. И я понимаю — эта цепь не на шее. Она внутри. Она целует меня в лоб перед сном. Её губы горячие. Я научилась притворяясь спящей. Это моя последняя игра. Я больше не молюсь о спасении. Я считаю капли. И так — до тех пор, пока не перестану слышать их счёт.

***

— полиция нашла новые показания и снова начала поиски. Они ко мне приходили. Соседка сказала, что видела подозрительную активность. Я просто улыбнулась и предложила им чаю. Они обыскали всё в по-новой, но так ничего и не нашли. Мой подвал им никогда не найти. Когда они ушли, я спустилась в подвал и рассказала ей об этом. Её глаза блестели в полумраке. Она понимает, как я её оберегаю. — я провела рукой по её волосам. — Ничего. Я всегда буду защищать тебя. Мы всегда будем вместе. Она молчала, как всегда. Но в её молчании я чувствовала благодарность. Наверху, за стенами нашего убежища, они продолжают искать. Пусть ищут. И пока их шаги грохочут над нашими головами, я глажу её по руке и напеваю колыбельную. Она любит эту песню. Я вижу это по тому, как расслабляются её плечи, как медленнее становится дыхание. Снова уснула. Какая прелесть. Они никогда не найдут нас.

***

Её дыхание стало таким тихим, что я иногда прикладываю руку к её груди, чтобы убедиться в его присутствии. Сегодня утром я заметила, что она не открыла глаза, когда я принесла завтрак. Но это ничего, она просто устала от вчерашнего волнения. Я оставила кашу на полу, рядом с матрасом. Когда она проснётся, поест. А пока буду сидеть здесь и смотреть на неё. Интересно, что ей снится? Наверное, что-то хорошее. Может, тот парк, где мы гуляли когда-то. Или мою колыбельную. Шаги наверху уже стихли. Они ушли ни с чем. Как всегда. Я поправляю одеяло на ней. Даже во сне она такая красивая. Моя девочка.

***

Я больше не чувствую голода. Но странно, и боль пропала. Вообще всё пропало. Больше не чувствую холода бетона. Она только что ушла. Напевала свою дурацкую колыбельную. Глаза её сияли, она так радовалась, что полиция снова ничего не нашла. Мне давно всё равно, даже если бы они были близки к разгадке. И я... вдруг вспомнила запах своего дома, воспоминания о нём. Как давно это было. Будто в другой жизни. Её губы были тёплыми. Почему-то я это вспомнила. Я... Дышать стало... легко. Слишком легко. Но не больно. Просто... будто пространства внутри становится меньше. Свет от лампочки расплывается в желтоватое пятно. Оно похоже на.... что-то. Я уже не помню. Цепь... Я не чувствую цепи. Где она? Неважно. Всё плывёт. Балки тают. Тихо. Так тихо. И счёт... счёт капель наконец-то... прекращается.... Становится тепло. Здесь всегда было холодно. Но теперь тепло разливается изнутри, от кончиков пальцев к груди. Я пытаюсь вспомнить что-то. Что-то важное. Что-то... из другого времени. Но там только туман. И этот туман становится гуще. Просто... тишина. И лёгкость в теле. Наконец-то.....

***

— Как же я крепко спала сегодня. И даже не заметила, что проспала наш завтрак. Я сейчас всё исправлю. Я спускаюсь в подвал, бережно неся мисочку с тёплой овсянкой. Ты ведь любишь, когда погорячей? — Доброе утро, моя хорошая. — я говорю, как всегда, переступая порог и замираю. В воздухе нет знакомого тихого дыхания. Миска выскальзывает из моих рук. Громкий стук, брызги. Но ты не вздрагиваешь. Ты не поворачиваешь голову на звук. — Милая? Я подхожу ближе. Шаги громкие. Я трогаю твою руку. Она холодная... Такая холодная... Я хватаю её, сжимаю, тру между ладонями, пытаясь вернуть тепло. — Проснись. Довольно играть! Проснись! Я трясу тебя за плечи, но твоё тело тяжёлое и безвольное, оно не сопротивляется... Как будто в нём не осталось ни косточки. — НЕТ! — крик вырывается из меня сам. — Ты не могла! Мы же договорились! Навсегда! Ты слышишь меня? НАВСЕГДА! Мой голос глохнет в пустоте. Никто не отвечает. Я опускаюсь на колени, и вдруг всё во мне умирает. Я глажу твою щёку. Холодную. Такую знакомую и такую чужую. — Почему? — шепчу я, прижимаясь лбом к твоему плечу. — Я же всё делала для тебя... Я любила тебя... как никто другой.... Слёз нет. Внутри просто пустота. Хуже любой боли. Я сажусь рядом, на своё привычное место. Поправляю край одеяла. Беру твою руку в свою. — Ничего. Ничего, моя дорогая. Я никуда не уйду. — тихо говорю я, холодная нежность возрождается ко мне. Я чувствую покой. Всё хорошо. И я начинаю напевать нашу колыбельную. Так тихо, чтобы не разбудить. Но я уже знаю. Ты не проснёшься.

***

Она до сих пор не проснулась. Но это ничего. Я теперь сама ем её за нас обеих и рассказываю, какое оно всё вкусное. А она тихонько слушает. Иногда мне кажется, что я слышу, как она дышит. Это так умиротворяет. И Луз всё равно всегда отвечает мне, просто теперь без слов. Так что это не доставляет проблем. Зато кормить тебя теперь не надо.

***

— Ты просто болеешь, я понимаю. Всем нужно отдохнуть. — аккуратно поправляю одеяло, подоткнув края под бока. — Вот видишь, теперь тебе будет теплее. — Я принесла новую книгу. Ты же ждала продолжения? — сажусь на привычное место у стены, раскрываю потрёпанный томик. — Сейчас почитаю. Только не засыпай сразу, ладно? Читаю ровным голосом, как всегда. Время от времени поднимаю взгляд — проверяю, не проснулась ли. Она лежит неподвижно, но мне кажется, она улыбнулась. Наверное, понравился поворот сюжета. — Видишь, как интересно? — закрываю книгу. — Остановимся на самом захватывающем месте. Продолжим завтра. Вечером спускаюсь с супом. Сажусь рядом, начинаю рассказывать, как прошёл мой день. И про соседку, которая снова вызывала полицию. — Ничего. — глажу её остывшую руку. — Я со всем справлюсь. Ты просто отдыхай. Когда поднимаюсь наверх, оставляю дверь в подвал приоткрытой. Пусть подышит. И чтобы она слышала, если я позову. Перед сном вдруг осознаю: в доме стало тише. Но это просто кажется. Всё как всегда. Просто она... крепко спит. Давно так не спала. — Спокойной ночи. — шепчу в темноту. И поворачиваюсь на бок, оставляя место для неё на кровати. Как всегда.

***

На третий день я поняла, что суп портится. Он остался нетронутым. Я выливаю его в раковину. Ты, наверное, просто не голодна. У тебя ведь всегда был маленький аппетит. Сегодня я принесла тебе варежки. В подвале стало холоднее, а твои руки.... они всегда мёрзнут. Я надеваю их тебе, аккуратно просовывая каждый палец в свою дырочку. — Смотри, какие мягкие. Конечно, ты согласна. Ты просто не хочешь говорить. Я понимаю. Вечером зажигаю свечу. Сажусь рядом и начинаю рассказывать про наше первое свидание. Как ты уронила мороженое, а я поделилась своим. Как мы смеялись потом. Твоё лицо в мерцающем свете кажется ожившим. И мне кажется, что ты вот-вот откроешь глаза. — Знаешь. — шепчу я, прикасаясь к твоим волосам.— иногда мне кажется, что ты стала ещё красивее. Такой... спокойной. Когда свеча догорает, я целую тебя в лоб. Кожа пахнет пылью. Но под этим запахом — ты. Всегда ты. Поднимаясь наверх, я оставляю дверь открытой. Чтобы ты знала, что я рядом. Я всегда рядом.

***

— на двенадцатый день я принесла тебе гречку. Ты всегда говорила, что надо есть каши — они полезные. Сажусь рядом, начинаю рассказывать про старуху из соседнего дома. — Представляешь, она снова ходила с полицейскими. Показывала на наш дом. Но я просто улыбнулась им в окошко. Ложка гречки застыла на полпути. Я смотрю на твои варежки. Они съехали набок. Поправляю их, стараясь, чтобы было удобно. — Ничего. — глажу твою щёку. — поешь потом. Когда захочешь. Вечером тихо включаю песни, которые были у тебя в телефоне. Твоя голова лежит у меня на плече. Волосы тоже пахнут пылью, но это ничего. Завтра помою и их. — Спи. — накрываю тебя одеялом. На кухне мою посуду. Две тарелки, две ложки. Как всегда. Потом ставлю твою чашку на стол — на всякий случай. Вдруг ночью захочешь чаю. Чтобы быть ближе к тебе я переношу тебя обратно ко мне в квартиру. Так я буду рядом всегда. Ложусь спать, оставив между нами место. Утром просыпаюсь от того, что одеяло с твоей стороны сбилось в комок. Поправляю его.

***

— На тридцатый день я нашла твой старый свитер. Прижимаю его к лицу — пахнет пылью и, едва уловим, твоим запахом. — Помнишь.— говорю, укрывая твои плечи свитером. — ты хотела выбросить его. Но я спрятала. Знаешь, как я рада сейчас. Из соседней квартиры доносится смех. Они там всегда смеются. Я закрываю глаза, представляя, что это ты смеёшься. — Хочешь, расскажу про сон? — спрашиваю я, поправляя рукав свитера. — Ты приходила ко мне. В белом платье, это даже забавно. Ты говорила, что тебе хорошо. Ты молчишь. Значит, сон правдивый. Вечером полиция снова приезжала. Стояли под дождём, смотрели на наши окна. Я выключила свет, и мы сидели в темноте. Как будто это наша маленькая тайна. — Ничего. — говорю, гладя твою руку. — Они скоро уйдут. Всегда уходят. Когда их машина скрывается за углом, я зажигаю свечу. Ставлю между нами. Пламя отражается в твоих глазах, и кажется, будто ты смотришь на меня. Следующий день проходит медленно. Я перебираю наши старые фотографии, рассказываю тебе про каждую. Ты на них такая живая. Иногда мне кажется, ты киваешь в ответ. Вечером включаю телевизор. Там показывают старый фильм, который мы смотрели вместе. Сажусь рядом, устроившись поудобнее. Когда фильм заканчивается, я ещё долго сижу в тишине. За окном гремит гроза. Ты боялась её, помнишь? А я говорила, это просто молнии, они не страшные. — Ничего не бойся. Я здесь. И засыпаю в кресле, держа тебя за руку.

***

— На сороковой я принесла тебе свежий свитер, но, почувствовала запах гнили. Я открыла вентиляцию, поставила между нами ароматическую свечу. — Наверное, что-то с трубой. — сказала я, поправляя воротник на тебе. — Надо будет прочистить. Но на следующий день запах усилился. Он пропитал стены, мою одежду, волосы.

***

— На пятидесятый день я увидела пятно. Оно проступило на одеяле у твоего бока. Сначала маленькое. Я перевернула одеяло, постирала его с отбеливателем. Но через день пятно вернулось, больше, темнее, с бурыми краями. Я увидела, как из-под одеяла выползла первая личинка. Потом ещё одна. Они появлялись будто из ниоткуда. Я в ужасе вынесла всё постельное бельё, вымыла пол с хлоркой, но это была лишь временная победа.

***

— На шестидесятый день твоя кожа начала отслаиваться. Я хотела надеть на тебя новые перчатки. Кожа на твоей правой руке, в месте, где она лежала на влажном бетоне, порвалась под моими пальцами, обнажив темную, влажную плоть под ней. Я отшатнулась, а потом зарыдала от ярости и бессилия. Я обмотала твою руку бинтами, как раненую, но знала — это не поможет. Реальность была неумолима. Ты разлагалась. Ты ускользала от меня, превращаясь в нечто чужое.

***

— На семидесятый день я не могла больше отрицать очевидное. Очертания твоего тела под одеялом стали расплывчатыми. Ткань пропиталась влагой, которую было не остановить. Мухи стали настоящим наказанием. Я травила их, но они возвращались, привлеченные запахом, которым теперь был пропитан весь дом. Именно тогда, в отчаянии, глядя на то, как твоя физическая форма необратимо разрушается, я приняла решение. Я не могла сохранить твоё тело. Но я могла сохранить твой образ. Я сшила куклу. Потому что ткань, нитки, опилки вечны. Они не подвластны разложению. Ещё тогда, когда ты дышала, я измерила каждый миллиметр твоего тела, так что создать это не составило для меня труда. Я создала для тебя новую, совершенную оболочку. А твоё земное тело... я с величайшей осторожностью поместила внутрь. Так мы остались вместе. Но в ту ночь я не спала. Я сидела и смотрела на твоё новое тело, пытаясь его принять.

***

— На восьмидесятый день я привыкла к тишине. Ты стала идеальной слушательницей. Я читала тебе вслух, а твои стеклянные бусины вместо глаз смотрели на меня с бездонным пониманием. Я даже нашла тебе парик в цвет твоим волосам. — Смотри, какая ты стала красавица, — я поправила прядь на твоём плече. — Куда лучше прежней. Но запах... Запах был препядсвием в наших отношениях. Ничто не могло его победить. Соседи ходили мимо моего этажа, зажимая носы. Я видела их взгляды из-за шторы — испуганные и осуждающие. Они все глупы. Не понимают, что такое вечная любовь.

***

— На девяностый день соседка с первого этажа начала настоящую войну. Она теперь специально поднималась под мою дверь и громко говорила по телефону: — Да, уже третий месяц! И с каждым днём сильнее! Неужели нельзя ничего сделать?! Я пыталась бороться. Но это было как пытаться вычерпать море ложкой. — Ничего. Пусть ненавидят. Они просто завидуют нашей связи.— говорила я тебе. Но вечером, возвращаясь из магазина, я увидела у подъезда участкового. Он разговаривал с ней, и та энергично показывала на мои окна. Он поднял голову, и наш взгляды встретились. Я знаю, что они придут. Возможно, завтра. Возможно, сегодня.

***

— На сотый день пришёл участковый. — Жалобы поступают.— сказал он, стараясь не дышать носом. — Проверить надо. Я впустила его. Водила по комнатам, показывала окна, открывала шкафы. — Видите? — улыбалась я. — Всё чисто. Просто старая канализация. Весь район на это жалуется. Он ушёл, но я видела его взгляд. Он ничего не нашёл, но что-то заподозрил. В ту ночь я не спала. Сидела с тобой на кухне и пила чай с мятой, говорят помогает с болью от головы. — Знаешь. — говорила я, глядя на твоё неподвижное лицо. — даже если они придут... они заберут только куклу. Ты ведь уже внутри меня. В моих мыслях. В моих снах.

***

На сто десятый день они нагрянули на рассвете.. Полиция оказалась настойчивой. Они вломились, пока я завтракала с Луз. Сначала они кричали что-то про "труп" и "кощунство", но что они понимают в вечной любви? Я не стала сопротивляться, держала тебя на руках, как младенца. И просто доела свой бутер, запила чаем. Поставила чашку в раковину. Они метались по квартире, кричали, чтобы я "отпустила куклу". Смешные. Они не понимали, что держу я её не из страха, а на прощание. Самый молодой полицейский подошёл ко мне. Руки у него дрожали. — Отдайте. — сказал он тихо. Я улыбнулась и протянула ему куклу. Он взял её как бомбу, двумя руками, и быстрыми шагами понёс к выходу. Другие продолжали обыск. Кто-то нашёл старые фото, наши дневники. Я не следила за тем, что они выносят. Для меня это больше не важно. Когда они увели меня в наручниках, я оглянулась на свою квартиру в последний раз. Пусто. Тихо. Ни тебя, ни наших вещей. Но я знала — это не конец. Теперь у меня есть комната с мягкими стенами. А может, я всегда была тут? Мне в принципе тут хорошо, тишина, любимое одиночество и ничего не мозолит глаза. Только ты больше не со мной, но я всё ещё верю, что ты всегда приглядывает за мной. По ночам я слышу, как скрипят плиты — это ты ходишь по палате. Они думали, что забрали тебя. Но самая главная часть осталась со мной.

***

Теперь моя любимая Луз всегда рядом. Иногда ночью я чувствую, как её тонкие пальцы гладят мои волосы. Она стала такой лёгкой, почти невесомой. Совсем как ангел, хотя говорила, что демон во плоти. Врунишка. Врачи пытаются говорить со мной о "реальности". Они не понимают, что настоящая реальность — это то, что живёт у тебя в сердце. А в моём сердце Луз улыбается. Иногда я просыпаюсь от звука вибратора. Это она играет с той игрушкой, что я подарила. Значит, ей там хорошо. Значит, мы действительно вместе навсегда. Медсёстры шепчутся за дверью, думая, что я не слышу. Говорят что-то про "необратимые изменения" и "утрату связи с реальностью".Какая наивность. Просто их реальность слишком серая и скучная, чтобы вместить такую светлую любовь, как наша.

***

Сегодня утром я попросила у санитара цветные карандаши. Буду рисовать нашу с Луз историю. На первом рисунке мы обе улыбаемся, а у меня в руке плётка. Правда же, красиво? Я знаю, они никогда не поймут. Но это не важно. Важно, что мы вместе. Даже если между нами теперь есть эти глупые стены. Любовь ведь проникает сквозь любые преграды. Правда, Луз? Мы будем вместе навсегда, несмотря ни на что. Со мной осталась только та самая первая страница моего дневника "экспонат №1"

***