Немирские удовольствия

      Признаться честно, Невиллет не помнил себя несколько последних дней…       Всё дело было не в вине или каком-либо другом удовольствии — отнюдь, Верховный судья не пил и явно не собирался этого делать как минимум ещё несколько веков. Причиной столь странной потери самого себя стали события, смешавшиеся в голове в сплошную кашу: праздник морских фонарей на территории Золотого Бога, сам Чжун Ли, с которым юдексу так и не удалось встретиться (оно и к лучшему, кто знает, чем бы закончилась их встреча), мутное возвращение обратно в Фонтейн, смешанные воспоминания о произошедшем, пара усталых ночей и пустых дней, потраченных на полное возвращение контроля над своей жизнью.       Гидро дракон не страдал морской болезнью, которая могла бы его выбить из колеи, что по пути в Ли Юэ, что по возвращении в родную морскую гавань, будь он простым смертным. Но это даже звучит абсурдно. Но и понятно — причина состояния Невиллета не крылась в столь несуразной вещи, но отчего-то же он чувствовал всё это время недомогание. Недосып? Отнюдь. Более мягкой перины в жизни не найти. Переутомление? Нисколько. Гидро дракон хоть и обладал немалой силой и выносливостью, но никогда не доводил себя до пика своих возможностей, одной из причин этого, как мог бы кто-то предположить, было желание приблизиться хоть на толику к обычной жизни, понять, какого живётся людям Фонтейна. Но тот ошибся бы, ведь гораздо более простым был тот факт, что почти никто, даже из ближайшего окружения, не знал о настоящей сущности юдекса. И потому Невиллета нельзя было застать глубокой ночью во дворце Мермония в своём кабинете в компании беспросветного количества документов, к тому же в отличном состоянии, хотя обычного человека давно срубил бы сон или давление — о нём начнут беспокоиться, чего судья, признаться честно, не хотел, имея на хвосте журналистов, проявляющих нездоровый интерес к его личности. Так что же? Ответа на этот вопрос Невиллет не знал. Понимал только, что живётся ему гораздо спокойнее и свободнее в родной морской стихии, что путешествия, всё же, не для него. По крайней мере не такие затяжные…       Всё продолжало бы идти своим сумбурным, но постепенно приходящим в обычный ритм, чередом, если бы не один визит, нарушивший только сформировавшийся хрупкий покой.       Юдекс знал Ризли не понаслышке. Сам же с его делом разбирался — своими же руками выкроил ему репутацию и уважение. Своё же время тратил, проводя с ним часы, поскольку суд и тюрьма гораздо более взаимосвязаны, чем думалось Невиллету первое время. Безусловно, он прекрасно понимал эту истину. Да вот только не горел желанием видеться с Ризли, стоило ему сколько-нибудь обосноваться в Меропиде, то ли от усталости, наложившейся на плечи Верховного судьи, то ли от намерения дать парню побольше свободы, как бы это абсурдно не звучало в тюремных стенах. Впрочем, эти два фактора сложно отделить друг от друга, ведь оба являлись правдивыми. Тем не менее их встречи случались. Довольно редко. Исключительно по деловым вопросам. Невиллет не раз подмечал ещё в юношеских глазах полную отдачу делу, на которое его наставили, точно выбрав за него судьбу, и серьёзность, сколотившую Ризли неплохую моральную защиту за период, проведённый в роли заключённого, и это его успокаивало — хотя бы в столь уединённом от остального Фонтейна месте было относительно спокойно и мирно, если говорить о совокупности факторов, а потому юдекс мог не беспокоиться, что река выйдет из русла.       Но-таки вышла. Сложно на самом деле сказать, когда Невиллет ослабил бдительность, вследствие чего раскрылся герцогу куда больше, чем следовало. Он не доверял ему безоговорочно, порой сторонился, откладывая встречи как можно дальше, лишь бы не видеть его чуть больше времени, чем, на самом деле, было положено, но никогда не искал оправданий, если они сталкивались вне государственных зданий. Ясно и чётко давал знать о причине, по которой не могут обсудить рабочие вопросы, и безэмоционально радовался пониманию с чужой стороны, упорно не желая замечать капли отчаяния, мелькающие то в глазах, то в голосе. Так всё и продолжалось бы, если не прошедшие десятилетия, которые для такой древней сущности, как дракон, проходили за одно моргание. Что уж там говорить, столетия на первых парах одним днём ощущались, пока юдекс не стал делать дни более разнообразными — пусть это и было каплей в бескрайнем океане, — чтобы они откладывались в памяти на более длинный срок. А дальше дело привычки. И в случае с Невиллетом, ему незазорно было говорить, что помнил он Ризли чуть ли не мальчишкой ещё вчера, а сегодня уже взрослый мужчина, хотя никогда эту мысль вслух не озвучивал, сам же — ни на грамм не изменился. И странным было то, как судья не замечал, что раутов становилось постепенно больше, а расстояние между ними, отсчитываемое ранее в месяцах, сокращалось до недель, а там ещё меньше. Не стоит понимать это по-другому, Невиллет не испытывал к Ризли презрения или неуважения. Всё крылось в личных границах, которые так упорно отстаивались до поры до времени, пока всё не перевернулось с ног на голову. К тому же свою жизнь, больше похожую на омут с стольким количеством чертей, юдекс считал личным делом, исключительно своей обязанностью, не требующей помощи со стороны. Только проник всё-таки волчий клок через вековые стены.       Те встречи, которых стало благодаря Ризли больше, не назначались в большинстве по какому-либо поводу. То ли наученный горьким опытом, то ли сообразительностью, но герцог находил всегда такое время, когда у юдекса выдавалась свободная минута, почти полностью прекратив заранее назначать рауты из-за малого толка этой затеи. В первое время Невиллет настороженно относился к задумке, устроенной надзирателем Меропида. Только послушайте: в его кабинет заходят без суда и следствия, без видимой на то причины, которую вечно искал юдекс, и начинают говорить одновременно обо всём и ни о чём. Да это было настолько странно, как если бы его драконья сущность в один из моментов решила проявить себя, показав переплетённые светящиеся рога и хвост с тонкой кисточкой, прямо на людях, будто бы крича: «Посмотрите! Этот господин, которого вы нарекаете Верховным судьёй, оказывается, дракон, а не человек, испивший бессмертия! А ему вы безоговорочно доверяете, хотя он такое скрывал от вас!» Точно комедия, не иначе. И всякий раз, как это случалось, Невиллет с опаской смотрел на герцога, который, видимо, никакой угрозы не замечал или, по крайней мере, не ощущал, сидящий на одном из диванчиков для ожидания и говорящий сначала о государственных делах, что делалось с одной целью — сбить сосредоточенность судьи, а после уже о том, что обсуждают закадычные друзья после вечера, проведённого за кружечкой веселящего напитка. Но чем больше становилось таких посиделок (иначе не найти более подходящего названия подобному), тем сильнее болтливость, из-за которой, признаться честно, юдекс хотел пару раз вырвать язык Ризли, рушила давно устоявшуюся защиту. Пусть Верховный судья оставался молчалив, но более не пропускал слов мимо ушей, внимал и вникал в сказанное, поражался тому, как засевший в тюремных стенах надзиратель гораздо лучше осведомлён о кипящей жизни Фонтейна, погружался в этот опасный омут только больше и больше. Заходил ведь добровольно, хотя никогда бы не сделал этого, даже если на месте Ризли был бы кто-то другой.       Однако всё равно погружался. Сначала в омуте оказались стопы: в перерывах во время обсуждения какого-то дела одного из заключённых, начавшего отбывать срок в Меропиде, проскальзывали ненавязчивые вопросы об эмоциональном состоянии собеседника, о солнечной погоде, сохраняющейся несколько недель подряд.       –Как Ваши дела, Верховный судья? Выглядите последние дни нагруженным.       В первый раз Невиллет натурально опешил, тупо уставившись на Ризли глазами с монету. Пусть быстро всё замялось непонятным бурчанием и явно надуманной причиной, однако ночь элементальный дракон провёл без сна, намёка на который не было ни в одном глазу, ни в другом, а тучи над Фонтейном сгустились такие, что даже слабого блика от звёзд не увидеть. Проведённое в полубодром состоянии время юдекс только и делал, что думал. Обо всём и ни о чём. Одновременно. Для него было поразительным то, как, несмотря на вопрос Ризли, заставший судью врасплох, удалось сохранить самообладание и продолжить разбирать документы, перемешавшиеся из-за маленькой мелюзины, которую даже мысли не было корить за её неаккуратное действие. А ночь буквально захватила его в путы смешанных чувств да удерживала так, что силой не выбраться. Он не ворочался, но и не смыкал глаз, а только смотрел в потолок, слабо освещённый из-за светильника, который так и не был погашен — Невиллет думал заняться делами, связанными с работой, но после тёплого луча откуда-то возникла преграда, из-за которой подниматься не хотелось от слова совсем. Раз к документам ему не прикоснуться сегодня больше, значит пришла пора долгих размышлений. Никто ещё ни разу так бессовестно не прерывал его, бестактно не интересовался настроением, бесчестно не ворошил внутренности, беспорядочно не разговаривал о неважном в стенах государственного здания. Никто ещё ни разу так несерьёзно к нему не относился. Что Ризли вообще себе возомнил?! Как он посмел выставить судью посмешищем, без должного уважения обратившись с таким вопросом? Каким образом ему вообще в голову пришла мысль нарушить спокойный мирок души Невиллета? Да как он вообще посмел приходить без назначенной встречи?! На каком основании мелюзины пропустили его?! А если бы в это время в кабинете был кто-то другой? Из-за Фурины юдекс не стал бы переживать — не первый век работали вместе. Ненавязчиво всё же узнали друг друга, чтобы подобное не вызывало вопросов в самых неоднозначных ситуациях. К тому же вряд ли бы переговоры Архонта с её подчинённым кто-то посмел прервать. Но если бы Клоринда присутствовала с докладом? Или малышка мелюзина рассказывала, сколько писем сегодня доставлено судье и от кого?       Несчётное количество вопросов за эти бессонные часы посетили голову Невиллета, однозначно давая понять, что просто так спускать всё с рук в случае Ризли нельзя. Ему не дозволено бессовестно проникать в жизнь судьи и устраивать там кавардак, с которым герцог уже не спешил помогать, трусливо прячась в своих стенах, в своём Меропиде — по сути, в собственном мире. К тому же под слоем воды — стихии Невиллета.       Одно было ясно как белый день — решать вопросы с личными границами, пожалуй, сейчас важнее любой работы, даже неотложной…       Следующими в омут погрузились колени.       Несмотря на важный разговор, состоявшийся между герцогом и юдексом в одну из встреч, о личных границах, дозволенном и порицаемом, Ризли не прекратил уделять Невиллету внимания. Только старался это делать куда более осмотрительно, ненавязчиво и постепенно — нужно было видеть мрак, таящийся в глазах гидро дракона в тот день, когда как гром среди ясного неба послышался его голос, говорящий с полной серьёзностью про стены вокруг своей личности. Пусть после произошедшего случая прошло достаточно времени и судья утихомирил пыл, когда услышал здравое разъяснение мотивов надзирателя, а затем и вовсе, конечно же, не сразу и неохотно, но принял их: банальный интерес — Ризли не стал торопить время. От этого юдекс не столько успокоился, сколько посчитал теперь все эти пустые, бессмысленные и ненужные разговоры простой и быстрой разрядкой, чтобы глаза не начали замыляться от тонны текста, а язык развязался, чтобы окончательно не отсохнуть. К тому же в драконьем сердце поселилась мысль, что границы удалось отстоять, а значит никто не посмеет больше зариться на них. Да и герцог, чему Невиллет был не против, хоть никак не показывал этого, стал больше уделять внимания лёгкой и безнапряжной жизни, кипящей в Фонтейне, а не чему-то абстрактному, что не имело и капли пользы. Безусловно, происходили стычки. Иногда Невиллет даже гнал Ризли вон из кабинета от неосторожного и слишком личного, по каким-то странным меркам юдекса, вопроса. Конечно, бывали и такие случаи, когда судья напрямую требовал, чтобы герцог не языком мелил, а занимался куда более важными делами, ждущими его в собственном кабинете, пусть от встречи и проходило от силы минут пять. Но в остальном всё, в целом, наладилось. Всё же Ризли удалось каким-то невообразимым образом нащупать почву в этом бескрайнем океане, по которой можно было ходить без боязни быть утопленным на самом дне водяной пучины. И такой расклад воспринимался Невиллетом неоднозначно. Ещё далеко до куда более серьёзных переживаний. Сейчас он лишь пару раз побурчит на Ризли, назвав легкомысленным, но по-настоящему волноваться его сердце начнёт куда в более далёком будущем.       Окончательно забываясь, Невиллет выходил на улицу. Такие дни случались с такой же вероятностью, с какой метеориты создавали сколько-нибудь видимую угрозу для Тейвата. Можно много шутить про нелюдимость элементального существа, но сейчас это ни к чему. Прогулки Невиллета были долгими, словно он каждый такой раз дышал свежим воздухом на столько, чтобы хватило ещё пять лет не изменять затворническому образу жизни.       Прогулки его совершались в полнейшем одиночестве. В такие дни он молча покидал свой кабинет, оповещая лишь мелюзину об уходе, или дом, если на дату выпадал выходной, и уходил, держа трость за спиной, чтобы не создавать лишнего шума. Совершал короткую поездку на аквабусе и неспеша прогуливался вдоль водной глади, тянущейся к нему белой пеной и волнами, но вольности позволял себе только вдали от Фонтейна, там, где его никто не обнаружит, хоть и по рассказам очевидцев можно будет узнать лишь направление ушедшего от суеты мужчины, но не точное местоположение. Плевать было на одежду, начинающую липнуть к коже от соприкосновения с водой, поскольку сейчас всё нутро наполнялось спокойствием, что хотелось довольно, но тихо урчать. От ощущения, как гидро энергия начинает течь по венам глаза закрывались сами собой, а голова пустела, освобождаясь от невидимых оков. Руки омывали расслабленное лицо, наполняя силами, скользили по воде, создавая рябь, бегущую по поверхности, и невольно привлекали выдр, кружащих неподалёку. С ними Невиллет давно был знаком, хоть и виделся не всякий раз, предпочитая каждую прогулку корректировать маршрут, добавляя разнообразия; и нежно улыбался, принимая из их лапок бело-розовые ракушки, поднятые со дна. Все их он хранил из-за оставшейся почти неуловимой гидро энергии, наполняющей в самые сложные моменты моральными силами, которая ощущалась на кончиках пальцев, стоило прикоснуться к ребристой поверхности. В ответ юдекс позволял милым зверькам прикасаться к рогам, струящимся вдоль волос, заколке, сдерживающей другую сторону чёлки, отливающей золотом под лучами солнца и интересующей выдр из-за блеска. Иногда уходил ближе к берегу, собирая темнозвёздники и ромарины, раскрывающиеся в его руках и наполняющиеся влагой, которые, в качестве подарков, отдавал зверькам, что кружились вокруг его ног, плавали на спинке или делали кувырки, на короткое мгновение выныривая. Не было ничего приятнее осознания, как его стихия радует столь крошечных и беззащитных созданий, готовых плескаться в ней хоть вечность, будь на то воля и возможность.       Как уже было сказано, Невиллет редко выбирался из берлоги-кабинета на природу, не в силах для самого себя обозначить причину, по которой так нечасто это делал. Гулял вдоль воды, нередко по щиколотку погружаясь в неё и забываясь окончательно. Не существовало никакого мира. Только вода, холодящая кожу маленькими приливными волнами. И занятие это было сугубо личным, сродни самому тёмному секрету. Не справится с гневом, готовым обрушиться на того, кто в момент уединения Верховного судьи на его территорию войдёт и потревожит...       Но-таки потревожили. Грубые руки в митенках аккуратно подобрались к талии дракона, а рядом с ухом раздался полушёпот.       –Верховный судья не замёрзнет в холодной воде?       О-о-о, эта вода похолодела сразу, стоило Ризли прикоснуться к ней. До него тёплые капли, наоборот, согревали бледную кожу. И то непонятно, от чего та стала холодной: дело в его крио глазе бога или безжизненном взгляде Невиллета, в котором без утайки плескался гнев, сродни божьей каре всех семи Архонтов и Селестии в придачу. Дракона потревожили в родной стихии. Какое неуважение.       Отбросив все предрассудки о драконах, можно задаться вопросом: «А что, собственно, не так?» Руки Ризли. Ответ простой. Безусловно, снова остро встал вопрос о личных границах, на которые вновь наплевали, о дозволенном и неправильном в понимании юдекса, с чем герцог, судя по мнению судьи, не был готов мириться не то что полностью, даже частично, что в общем понимании было неприемлемым, раз он решился ответить на прежние знаки внимания надзирателя, разговаривая, и между ними возникла крошечная, почти невидимая, связь. Для Невиллета были недопустимы подобные касания. По-другому обстояло бы дело в случае, если бы между ними наклёвывались романтические отношения, о которых и речи идти не могло, знай герцог гидро дракона гораздо лучше, чему сам юдекс противостоял, в крайнем случае если Ризли был бы тем, кому Верховный судья мог позволить узнать, если не все, то бòльшую часть секретов. Однако ни под одно обстоятельство ситуация не подходила…       В тот раз Ризли отделался достаточно легко. Впредь между ними появилось негласное правило: касания рук только для рукопожатий или передачи каких-то вещей, всё остальное же недопустимо.       Тем временем Невиллет погрузился в омут уже по ключицы. Осталось совсем немного, прежде чем с головой оказаться в цепях Ризли.       Заседание, длящееся с раннего утра, с самого начала не понравилось Невиллету. Он никогда не любил судебные процессы настолько, чтобы с головой отдаваться этому делу, тратя моральные силы, но занимал пост юдекса из чувства долга. Голова кипела и гудела, за стенами Эпиклеза сгущались на небе тучи. На заседании присутствовали все важные подчинённые — Клоринда и Ризли, — а сверху за ними с любопытной улыбкой наблюдала Фурина. Невиллет никогда не понимал концепции судебного процесса-театрального представления, но в этот раз все мысли не то, что были сброшены в грот, а утоплены на дне океана. Как же тяжело…       Выражение лица судьи было непреклонно, как обычно, только этот случай отличался от предыдущих. Нутром чувствовалось, какие муки испытывал юдекс. Меньше всего Невиллет хотел, чтобы у кого-то хоть мимолётно пролетела мысль от шестого чувства, что с мужчиной что-то не так. Спасал тот факт, что зал увлечённо спорил, разделившись на несколько радикальных фракций. Было время перевести дух и быстро незаметно для публики вздохнуть.       –Тишина в зале суда! — человек с отличным слухом точно мог услышать, как голос Верховного судьи и удар тростью раздались в тот момент, когда за стенами Эпиклеза прогремел пока ещё отдалённый гром.       Все взгляды в ту же секунду обратились на Невиллета. Промедли ещё немного, и точно простыми криками дело не решилось — пошли бы в ход кулаки и шпильки. Смотря на людей собравшихся внизу, Верховный судья чувствовал, как с каждым взглядом, магнетически прикованном к нему, ком в горле становится больше. Как же жабо давило на шею…       «Представление» продолжалось еще несколько часов. Этот день запомнится фонтейнцам самым мрачным — небо буквально было чёрным и не от ночи, а туч. В зале суда с наступлением тишины повисала тревога и неловкость. Невиллет не справляется.       Пора заканчивать со всем…       Вердикт выносился громоподобным голосом — виновен. Жандармы тут же подскочили к осуждённому, в чьих глазах разгорелся гнев от несправедливого, по его усмотрению, приговора…       Шёл дождь…       Стихия разбушевалась не на шутку. Улицы подтопило, так что ходить по ним — верное самоубийство. Гидро дракон плакал…       По зданию разносились тихим эхом шаги массивных ботинок, разбивая тишину на сотни мелких осколков.       –Месьё Невиллет у себя?       –Мсьё Невиллет просил никого не пускать к нему. — мелюзина тут же засуетилась. Перед ней стоял Ризли, не раз наведывающийся во дворец Мермония, но слово Верховного судьи — закон.       –Я по одному важному делу. Это не займёт много времени.       –Мсьё Невиллет никому не разрешает входить. Просил перенести все встречи и важные дела на другой день. Ничем не могу помочь.       Герцог вздохнул, тяжело, и потёр переносицу.       –Это не займёт больше пяти минут. По их прошествию можете гнать меня всем, что под руку попадётся, если я не выйду. — и не дожидаясь ответа, надзиратель развернулся, открывая двери в кабинет юдекса.       Поначалу ему показалось, что помещение пустует. На столе, как уже было принято, лежали книги и пара бумажек, остальные куда более важные документы хранились чуть ли не под десятью замками. На кресле никого не было. Только подойдя ближе, герцог заметил, что мантия не висит на спинке, а лежит на сидении — так она более незаметна. Значит, всё-таки здесь.       Только пройдя вглубь комнаты, надзиратель заметил Невиллета. Он не сидел на диване, не смотрел в окно на паршивую погоду, способную омрачить любого оптимиста, не разбирался с бумагами, не писал рапорт — забился в угол и плакал. Плакал так, что рукава длинной рубашки, даже отсюда было заметно, пропитались слезами; ревел навзрыд, кусая губы и держась за голову, точно умалишённый, или тот, над кем провели психологическую пытку; задыхался, хватаясь руками за грудь; не смотрел; не слышал; был не здесь; не чувствовал; не звал. Плакал; переживал; страдал; мучался. Не слышал, как Ризли подошёл к нему ближе, не чувствовал его руку на плече, хотя в обычном состоянии точно дёрнулся бы из-за неприемлемости касания, не видел обеспокоенного взгляда, обращённого к нему. Тяжело…       Почувствовал только то, как на плечах оказалась тяжёлая куртка с множеством цепей и густым мехом, а Ризли… Не передать словами, насколько сильно Невиллету стало противно от себя за проявленную перед кем-то слабость. Его утешали. Это было самым ужасным чувством, которое он переживал в своей жизни. В большинстве случаев мало кого интересовало состояние Невиллета. Его заинтересовало. Не каждый, да даже никто не видел его плачущего. Он увидел. Гидро дракон не сближался с людьми, не хотел видеть их сожаления, направленного на него, не доверял, не хотел переживать муки приговоров, вынесенных тем, если бы кого-то всё же пропустил в жизнь, разлуки, смерти, потому что, сюрприз, люди очень даже смертны! Трудно убить божество, в то время как эти крохотные человечки могли погибнуть от любого неосторожного чиха по велению самой судьбы. Не из-за этого, конечно, Невиллет по жизни не проявлял острых эмоций в отношении кого-то, но могло со стороны показаться, если знать всю правду о его сущности, достаточно веской причиной для отстранённости и нелюдимости. Не желал привязываться, потому что тогда сам оказался бы в заточении собственных чувств и мучался бы от отвращения к себе же самому и фанетовским созданиям. Не каждые расы способны заводить межвидовые отношения. Драконы и люди уж точно относились к подобному случаю даже не столько из-за разной физиологии, ведь дело обстояло в куда более тонких и сложных материях.       С ним сблизился… И сам же злился на себя за это. За то, что подпустил, что дал надежду, что позволил подумать о том, что между ними могут быть тёплые отношения. Не такой исход предполагал Невиллет, когда помогал мальчишке изменить судьбу. Да и не думал вообще, что он проявит к нему интерес, увлечётся. Знал же, чем чреваты последствия. Знал. Подпустил…       Взгляда поднять не мог, слишком сильно обижался на Ризли, между тем к себе испытывая настоящую ярость, что чуть ли не рычал. Но отстранить не мог — руки и ноги затекли, да и подлая усталость не желала покидать его компанию после судебного процесса. Самого паршивого, который только мог произойти. И почему он не ушёл в отставку? Несколько сотен лет проходить по земле не такой уж и маленький срок, если подумать. Конечно же он знал ответ. Совесть сгрызла бы. Проклятый долг, проклятая жизнь, проклятый Ризли, который посмел прийти и начать его утешать! Противное слово, о котором думать не хотелось, не то что говорить. И ведь молчит, испытывая драконью волю, из-за которой мог бы разорвать его на кусочки прямо сейчас…       Не смог бы! В том-то и дело, что сам Невиллет начал бы сопротивляться дракону внутри с целью не допустить смерти.       Хуже состояния, которое было у Верховного судьи, никто не испытывал. Ярость, ненависть, боль смешались в одном смертоносном флаконе, испитом до дна.       Казалось, что пророчество наступило, и Фонтейн будет погребён под водой…       Увидеть герцога на пороге собственного дома Невиллет явно не ожидал. Он не успел привести себя в должный вид, чтобы принимать таких гостей.       –Не думал, что не встречу вас во дворце Мермония, а дома.       –Вы как узнали, где я живу, герцог? — не это, конечно, больше волновало Верховного судью, но всё же было важным.       –Разве это сейчас важно? — только улыбка появилась на лице надзирателя, как юдекс сильнее впился руками в дверь, контролируя желание закрыть её перед самым носом незваного гостя.       –Что-то случилось или снова пришли без цели?       –Хотел лишь узнать о самочувствии. Верховный судья редко не появляется на своём рабочем месте.       Контролировать себя. Не поддаваться провокациям, которых, возможно, со стороны Ризли и не было. Вот эта мысль и успокоила.       –Мы не обговаривали это, но заводить пустые разговоры, я предполагал, вы можете только на моём рабочем месте. Что-то ещё?       –Не будьте так грубы, юдекс. Не рады меня видеть?       Конечно же нет, но не озвучил этого.       –Герцог, я не обладаю необходимыми полномочиями, исходя из которых могу позволить проникнуть в мою частную собственность высоко стоящим должностным лицам вроде вас для допроса, исходя из которых вы могли бы узнать больше информации обо мне. Они доступны мне лишь в момент назначения встречи, что можете сделать во дворце Мермония, указав причину и желаемое время. Исходя из своего графика, я внесу её в список ожидания и напишу о том, когда назначена встреча. До свидания.       Дверь спешно закрылась. Невиллет не желал никого видеть ещё хотя бы этот день — ему нужно окончательно прийти в сознание после посещения территории Моракса. Ему дела не было до Ризли. Он только помешал бы в восстановлении душевного равновесия.       –Если вы устали, то могли бы так и сказать, — пожав плечами, самому себе произнёс Ризли, поскольку по ту сторону не послышалось ответа. — Что ж, раз Верховный судья хочет официальной встречи, то она случится…