⠀
7 января 2025 г., 21:17
Море — яростная стихия, безжалостная и безнадёжно прекрасная даже во всей своей опасной непредсказуемости. Море невозможно заинтересовать, как невозможно и разозлить. У моря есть величие, но у моря нет эмоций, нет холодного расчёта и своих планов на крошечных бессмысленных живых существ. Зато у богов — есть.
Одиссей стоит, преклонив колена, на мокром тёмном песке, и волны огибают его. Накатывают на берег, с грохотом бьются о возвышающиеся вдалеке острые чёрные скалы, шипят жемчужной пеной, но на слишком самонадеянного — отчаявшегося — человека не падает ни капли. Волны будто в ярости, но воля их хозяина непреклонна. Она не даёт поглотить, убить, утянуть на дно. Бог хочет выслушать человека. Неспешно выходит на побережье, с привычным, естественным как дыхание величием глядит сверху вниз, тёмные щупальца оставляют на песке причудливые следы. Бог опускает трезубец у ног человека. Одно неверное слово — и взмаха хватит, чтобы вспороть ему горло одним коротким движением. Будь осторожен, человек, стихия опасна, а боги ещё опаснее.
Небо вот-вот прольётся дождём, тяжёлое, как море, серое, как скалы, оно дрожит и наливается опасной чернотой, но не смеет мешать. Бог должен услышать то, что скажет человек.
— Я прошу тебя о покровительстве, Посейдон, — говорит человек громко, чётко, настойчиво — непросто поверить, но ошибиться все-таки невозможно.
Одиссей ждёт ответа. Одиссей упрямо вскидывает подбородок, не дождавшись, но встречается взглядом с богом и видит лишь ироничную улыбку, и ещё — задумчивое любопытство. Это уже успех, это уже знак того, что его собираются выслушать. Возможно, безумная идея не приведёт его к гибели, возможно, есть ещё шанс. И им нужно воспользоваться.
— Наглый человек. Я должен убить тебя, ты знаешь это. Так с чего решил, что я возьму тебя под свое крыло?
— Ты не хочешь убивать меня, иначе сделал бы это ещё в первую встречу. Ты медлил. Почему? — человек смотрит прямо в глаза богу, даже в ответ на вспыхнувшую показную ярость не отводит взгляд. — Моя наставница оставила меня, Посейдон. Я больше не её ученик. Ты мог бы отомстить ей за Афины и забрать её ученика себе, сделать то, чего не смогла она. Я способен на многое, ты это знаешь. Поэтому ты не убил меня. Разве Олимп не примет это?
Шквалистый ветер бьёт в лицо, треплет волосы, мешает дышать, грозится сорвать человека с места и швырнуть на острые скалы, но угрозы своей не исполняет. Эол наблюдает за ними, Эол смеётся, ему очень нравится представление, которое разыгрывает его отец. А Посейдон не спешит, он тщательно выбирает подходящий ответ. Задумчиво хмурится, поглаживая кончиками пальцев рукоять трезубца, искоса глядит на склонившегося перед ним человека. Одиссей, пожалуй, даже прав, Олимп ждёт от него мести, но месть другому богу всегда превыше мести человеку, а использовать с этой целью того, кого стоило бы наказать, сделав целиком зависящим от себя и подчинив своей воле... Да, это звучит очень неплохо. Пожалуй, представь он это в таком свете, от него даже наконец отстанут.
— Ты мог попытаться сбежать от меня через Море Чудовищ и вернуться домой. Неужели испугался? И иного выхода не видишь? — Посейдон скалится и насмешливо щурит глаза, глядя сверху вниз на человека. Провоцирует, издевается, желает взглянуть на реакцию Одиссея. Станет ли огрызаться, попытается ли защититься?
— Я действительно не вижу иного выхода, но вовсе не из-за страха, — Одиссей отвечает без тени задумчивости, лишь с ещё большей мрачной уверенностью в голосе, смотрит прямо, не прячет взгляд. — Ты был прав, Посейдон. Если бы я был достаточно безжалостен с самого начала, мои люди не погибли бы. Мне было бы, куда возвращаться. Но я видел тень своей жены в Царстве Мёртвых, я знаю, что некому ждать меня дома. Мой сын не помнит моего лица, мой друг погиб, семьи моих людей никогда не дождутся их. Равносильно смерти будет вернуться туда. Всё, что я буду помнить — это то, насколько беспомощным и жалким я был. Я должен исправить это, пока ещё могу. Я должен стать тем, кто способен хоть кого-то защитить, даже ценой пролитой крови. Я готов пролить её сколько угодно, если это даст мне силу, которой мне не хватило тогда.
Одиссей изменился. Посейдон видит это очень отчетливо и практически мурлычет от удовольствия, глядя на этого маленького птенчика, гордо вскинувшего голову, пытающегося наконец-то по-настоящему расправить крылья. Посейдон молчит. Испытывает чужие нервы, хотя на самом деле принял решение едва ли не с самого начала.
— Имей в виду, если что-то не понравится мне, я просто убью тебя, — наконец говорит он. — Встань.
Одиссей встаёт, собрав в кулак, кажется, всю свою волю, чтобы не подскочить и не дать бурлящим в крови страху, ликованию и возбуждению бросить его в позорную дрожь. Назло себе поднимается медленно, величественно и спокойно, будто был заранее уверен в успехе своей дикой выходки. Богам нравится такое. Посейдон — не исключение.
Тяжёлая свинцовая волна с шипением обрушивается рядом, но не накрывает человека с головой, а подхватывает, поднимает, уносит от берега следом за своим богом. Одиссею удаётся опомниться даже быстрее, чем он сам того от себя ожидал, унять сковавшую тело внезапную панику — не вышло, не смог, недостаточно убедительным оказался? — и он садится на самый гребень, скрестив ноги, вглядывается в размытую линию горизонта между серым небом и таким же серым морем, ожидает чего-то. И дожидается. Силуэты целой флотилии вырисовываются на этом мутном сизом фоне, высвечиваются белесым бледным солнцем из тумана, как рисунки под толстым дымчатым стеклом. Волны швыряют корабли, словно детские игрушки, раскачивают из стороны в сторону и стремительно гонят их к скалистому побережью, прямо в лапы неминуемой гибели.
— Эти люди оскорбили моих нереид, поймали их и надругались над ними, даже зная о том, кто перед ними. Нереиды доверяют мне свои жизни, они всегда сопровождают меня, как по-твоему, могу я отпустить их обидчиков с миром?
Посейдон незаметно оказывается позади, садится на гребень, обвивая щупальцами Одиссея со спины, и ему больших усилий стоит не вздрогнуть, не обернуться, притихнуть и лишь продолжить молча разглядывать корабли. Разумеется, от него не ждут ответа.
— Как ты считаешь, что нам стоит сделать с ними? — бог наклоняется к самому уху, Одиссей не видит его лица, но отчетливо слышит злое веселье в его голосе, как будто именно сейчас он улыбается той самой зловещей улыбкой, как в тот день, когда уходили под воду его собственные корабли.
Одиссей оборачивается в сторону усеянного острыми, как штыки, скалами побережья. Одиссей почти не мешкает. Берет себя в руки, встряхивает головой, прогоняя непрошенные ассоциации. Сейчас они не нужны, жалость ему ни к чему, и Посейдон её уж точно не оценит. Что угодно, но только не бессмысленное милосердие. Он здесь именно для того, чтобы избавиться от этого. Его обучение уже началось.
— Если они налетят на эти скалы в такой шторм, едва ли хоть кто-то из них выживет, — его голос обманчиво холоден и предательски тих, но он не дрожит, и Посейдону нравится это.
— Хорошо, — он совершенно точно улыбается, сильнее прижимая человека спиной к себе, гладит по влажным волосам, как ручную кошку, и неожиданно хватает у самых корней, болезненно оттягивая, стоит ему попытаться отвернуться. — Это было твоим предложением. Ты должен смотреть.
Одиссей сглатывает, ежится и неосознанно запрокидывает голову назад, пытаясь высвободится, но больше не отводит взгляд. Болезненная хватка снова превращается в почти ласковые поглаживания, когда первый из кораблей волны с силой швыряют на острые камни, и Одиссею даже чудится, будто он слышит крики людей. Кажется, до него и правда доносится слабое "капитан", словно бы его самого зовут отчаявшиеся будущие мертвецы, а некогда — его верная команда. Но он продолжает смотреть.
***
На морском дне сегодня день особый. Пустой и мрачный тихий дворец бога приливов сейчас необычно светел и заполнен шумом голосов. Одиссей морщится, слыша его даже сквозь закрытые пока тяжёлые двери главного зала — слишком привык к спокойствию за последнее время, — и украдкой растирает наливающиеся чернотой синяки на своих запястьях. Он раздражённо фыркает и отводит взгляд, слыша совсем рядом тихий смешок — Посейдон расслаблен и, кажется, даже вполне доволен происходящим, не сводит глаз с человека, сидящего на подлокотнике божественного трона, как диковинная птица. Он откровенно любуется, и это даже льстит. Одиссей действительно старался показать себя с лучшей стороны, он очень удачно сломался для этого когда-то, ровно настолько, чтобы быстро и без лишних промедлений учиться тому, чего от него требовал новый наставник. И все же тот факт, что Посейдон откровенно благоволит ему вопреки всем своим давешним угрозам, кажется удивительным и странным, как будто не его он однажды... Впрочем, нет, это уже совершенно неважно. — Сейчас начнётся, — шёпотом сообщает Одиссею его бог, наклонившись ближе. И, придав своему лицу наиболее величественное выражение, взмахом ладони даёт команду открыть двери, впуская гостей. Боги редко собираются в подводных чертогах, но в этот раз случай был совершенно особенным. Давно Посейдон не брал учеников из людей. Этим стоило бы похвастаться перед всеми сразу, пусть они увидят, чем обернулась история, за которой они с такими интересом следили все это время. Одиссей не покидает своего места, с молчаливого одобрения бога остаётся сидеть на подлокотнике его трона, исподлобья глядит на заполняющих зал гостей, напоминающий своему покровителю дикого волчонка. Не волка ещё, но определённо собирающегося стать им в скором времени — уж он-то не допустит ошибки Афины, не бросит всё на полпути, доведёт дело до конца. Бывшая наставница тоже здесь. Как и все, кому стоило бы застать эту упоительную картину в числе первых. Одиссей предпочитает не встречаться с ними взглядами, но он совершенно точно знает, что они уже прибыли и теперь с любопытством разглядывают его. Но только ли с любопытством? Они ожидали совсем иного от него. Но Одиссей всегда любил искать интересные решения для своих проблем, и это решение, пусть и принятое в самой крайней стадии душившего его отчаяния, кажется, превзошло все предыдущие разом. Его безумная выходка удалась, сделка с совестью вышла на редкость успешной, остаётся лишь ждать и смотреть, что из этого выйдет. Не на то, что творится здесь и сейчас, конечно, это как раз вполне бессмысленно. Куда интереснее стало смотреть совсем в ином направлении, и опаснее — кратно. Одиссей даже думать не хочет о том, что теперь он увидит внутри самого себя.
