Свет в конце тоннеля

Жанна не могла сказать, что её родители были сильно любящими и очень заботливыми. Отец нередко пил, мать пропадала на работе и занималась своей жизнью. У неё было две сестры: со старшей они не могли ни дня прожить, не соревнуясь, пытаясь доказать всем — или самим себе — кто из них лучше; а с другой, самой младшей в их семье, отношения были очень натянутыми. К моменту её рождения родители, видимо, поумнели, и она, может, была даже желанным ребёнком, так что внимания ей доставалось гораздо больше. Точнее, она купалась в любви всех родственников, получала всё, что хотела, и было бы глупо думать, что это положительно повлияет на её развитие как личности, потому что теперь она стала избалованным, ничего не понимающим подростком, и вечно искала повод кого-то задеть, что-то испортить, гадко пошутить. Как будто в жизни чего-то не хватало. Когда в гости приходила «тётя Катя» — вторая сестра матери — Жанна автоматически становилась бесплатной нянькой для её сына. И если она была не против и даже за посидеть с племянником, когда ей было лет семь, то с каждым годом радости такое времяпрепровождение доставляло всё меньше. Но наличие у неё желания и каких-либо планов никого в основном не интересовало. Зато теперь она терпеть не может детей. Любых. В особенности мелких, орущих и тупых. Нет, исключения, конечно, есть всегда, но пока что ей не довелось встретить ни одного ребёнка, с которым она могла бы найти общий язык и который не утомлял бы её одним лишь своим присутствием. В общем, с роднёй ей не особо повезло. Да и сама Хмелик не то чтобы сахар, так что из-за столкновения характеров ссоры в семье были регулярными. Сейчас, когда она переехала, стало легче, потому что взаимодействовать с родственниками она стала значительно меньше. В её планы не входило оградиться от них окончательно — семья всё-таки, как никак — но сепарация спровоцировала изменения в ментальном состоянии в лучшую сторону. Хотя обида на мать всё ещё сидела где-то глубоко внутри, но Жанна всё меньше обращала на это внимание. «То, что было в прошлом, — там и должно оставаться», — так мыслила рациональная её часть. Хотя противоположная ей всё ещё периодически не понимала, почему именно так сложились их отношения. Вероятно, стоило сделать шаг вперёд, как-то наладить контакт. Но пока это оставалось под вопросом. У неё и так какая-то запара в жизни, не хватало ещё и в семье разбора полётов. Это может подождать. В конце концов, может, и не время сейчас. Может, не созрела она ещё для этого. Хмелик могла долго убеждать себя в том, что прошлое должно оставаться в прошлом, но каждый раз, сталкиваясь с семьёй, она ловила себя на том, что старые обиды и раздражение никуда не делись — они просто притихли, затаились, ждали удобного момента. И вот этот момент настал. Мать решила отметить день рождения в кругу семьи. Жанна, хоть и не горела желанием, пришла — из вежливости, из чувства долга, а может, просто чтобы лишний раз убедиться, что ничего не изменилось.

***

Хмелик стояла в дверном проёме гостиной, наблюдая, как сестра расставляет тарелки: каждый столовый прибор ложился под строгим углом в девяносто градусов, салфетки были аккуратно сложены. Даша поставила на стол бутылку вина, а после переложила в тарелку салат, который — Жанна видела — она принесла с собой в пластиковом контейнере с этикеткой ближайшего «Магнита». — Сама готовила? — с притворным удивлением спросила она, подойдя к столу и повертев тарелку. — Я восхищена. — Хочешь помочь — помоги. Не хочешь — не мешай, — отрезала Даша, снова поправляя всё, как было. Из кухни донёсся голос отца, говорившего что-то про «недосолено». Мать рявкнула в ответ что-то вроде: «Сам вари, если знаешь как!» — Что, ещё не сбежал от нашей чудесной мамы? — она кивнула в сторону кухни. — Жанн, ну хватит, — отрываясь от сервировки стола, сказала сестра. — И вообще, я считаю, что тебе пора попытаться наладить отношения с ними. — Год назад ты орала, что больше сюда не придёшь, а теперь что? Брачное сосуществование плохо на тебя влияет, — Жанна скривилась, будто говорила о чём-то до ужаса неприятном. — Не завидуй. — Было бы чему, — передразнила Хмелик. — Ты когда-нибудь перестанешь быть такой сукой? Или у тебя, может, недотрах, и ты поэтому так бесишься? — У меня всё отлично, — ну, ладно, не совсем, но пусть будет так. — А у тебя? — Хочешь услышать подробности моей интимной жизни? — О, нет, спасибо, как-нибудь переживу. Боюсь, это будет примерно на одном уровне с всратыми порнофильмами, снятыми ещё до нашего рождения. И они засмеялись, обе, потому что так и работали их сестринские войны — пять минут ненависти, а потом перемирие в виде смеха. — Стерва. — Есть в кого, — подмигнула Жанна. Они могли колоть друг друга словами до крови, но всё равно знали: несмотря ни на что, они оставались самыми родными друг для друга людьми. Раздался звонок. Потом — ещё один. Гости приходили с подарками, улыбками и заготовленными вопросами, которые годами не менялись. Будто её жизнь — это список галочек, которые нужно отметить, чтобы получить одобрение. Особенно усердствовала тётя Катя — смотрела на неё с тем же снисходительным любопытством, словно проверяла. Блевать хотелось от одного только запаха её дешёвых духов, который смешался с ароматом оливье. — Жанночка, — приторно позвала она. — А как ты добилась успехов в карьере? Ты же никогда особым умом вроде не отличалась. Не в обиду, конечно. — Через постель, — легко, но с издёвкой отозвалась девушка. Не ожидав такого ответа, женщина поперхнулась вином. — Что, прости? — придя в себя, переспросила она. «Лучше бы ты гортань выхаркала и никогда больше не имела возможности говорить», — мелькнуло в голове, но Жанна тут же повторила, удовлетворённая такой реакцией: — Сплю с начальством. И пусть пока было непонятно, что там у неё с этим «начальством» — она старалась не думать об этом — но ложью это всё-таки не было. Но и знать им об этом тоже было необязательно. В комнате повисло молчание, но его тут же нарушила бабушка, будто не замечая диалога: — Ой, а вы знаете, у Светки из соседнего подъезда квартиры дочь замуж вышла, за программиста! Квартиру купили! Восторженной реакции это заявление не вызвало. Ого, блять, удивительно. — Счастья им, — сухо кинул кто-то. — Жанн, а ты-то когда? — снова вклинилась бабушка, но от неё это звучало хотя бы не так противно. И на этом спасибо. — Никогда? — задумчиво сказала Жанна, забавляясь всем этим зрелищем. — Ну как так-то? Нужно, Жанна. И детишек твоих увидеть нам тоже нужно. Дети — это же цветы жизни... — Ну вот кому нужно, тот пусть и замуж выходит, и детей рожает, и борщи готовит. А меня как-то не интересует. Две минуты. Ровно столько они смогли просидеть без дурацких расспросов. — А ты случайно... не из этих? — прошептала она, озираясь, словно боялась, что кто-то подслушает. — Не случайно, — улыбнулась Хмелик. — Жанна! — шикнула мать, а после обратилась к гостям: — Она шутит, не обращайте внимания. У неё всегда был сложный характер. Жанна закатила глаза и снова почувствовала, что время здесь будто застыло. Никакого прогресса. Прошлое не осталось в прошлом. Нихуя. Оно сидело за этим столом, разлитое по бокалам, спрятанное за фальшивыми улыбками. И она всё так же не знала, что с этим делать. Не знала, пока мама пыталась исправить ситуацию, рассказывая что-то о том, как много она вложила в своих детей. — ...ну, и я считаю, что всё-таки я немало сделала для того, чтобы их будущее сложилось довольно... неплохо. Жанна откинулась на спинку стула, скрестив руки на груди. — Сделала настолько немало, что я практически нихрена подобного не помню. — Что ты несёшь? — Да ничего, — она безучастно пожала плечами. — Просто на первом месте у тебя всегда была работа, на втором — своя жизнь, на третьем — ещё какая-нибудь херня, а потом уже, может быть, семья. Наша семья. Хмелик встала со своего места, проходя к выходу, но в последний момент обернулась, чтобы услышать уже заезженное: — Я, вообще-то, ночами не спала, чтобы... — Чтобы что? Чтобы папа пил? Чтобы тётя Катя сваливала на меня своего сопляка? Чтобы ты тусовалась с друзьями, пока мы отсчитывали минуты до твоего прихода с работы? — Прекрати. Ты можешь хотя бы сегодня обойтись без... Но в этот раз дослушивать она не стала — просто вышла сначала из гостиной, а после — из квартиры, захлопнув за собой дверь, из-за чего с вешалки слетела старая папина кепка. В подъезде пахло сыростью, дешёвым табаком и чем-то... родным. Она прислонилась к холодной, шершавой стене, вжавшись в неё, как будто пытаясь раствориться в штукатурке. Что было бы очень кстати. Зажигалка уже три раза подряд выдавала только искры, и каждый щелчок отдавался в тишине подъезда гулким эхом. — Ну что за пиздец, — выдохнула Хмелик, откидывая уже не работоспособную вещь куда-то на подоконник, где лежали многочисленные окурки и пожелтевшая газета. За спиной послышался голос, хрипловатый, с лёгким присвистом: — Держи. К ней подошёл отец, держа в руке свою зажигалку — старую, потрёпанную, с гравировкой «Лучшему сварщику завода». Жанна машинально провела пальцем по гравировке — когда-то он ведь и правда был лучшим. — Знаешь, вы обе хороши, — начал он. — В твои годы... — В мои годы ты уже вовсю бухал, — резко перебила девушка. — Помнишь, как в мой десятый день рождения ты чуть скандал не устроил из-за недолитой рюмки? Отец поморщился, будто проглотил что-то горькое. Пальцы нервно постукивали по сигарете, осыпая пепел на и без того грязный пол. В его глазах — не агрессия и не туман, а какая-то непривычная, жалкая усталость. — Водку, значит, помнишь... А как я тебе на ту «Волгу» копил — это нет? Жанна резко повернулась, пытаясь сообразить, что вообще сказать можно в этом случае. — Ты копил? Это мать копила, пока ты просаживал зарплату в гаражных посиделках! Они стояли в звенящей тишине, нарушаемой только капанем воды из проржавевшей трубы где-то подвале. Отец, неожиданно трезвея, вдруг сказал, почти шёпотом: — Хотя... а ведь правда... Мы с мамкой, ну, дерьмо, да, — он тяжело вздохнул. — Но ты-то... ты молодец. Хмелик, не зная, как реагировать, просто протянула руку, чтобы отдать зажигалку обратно. — Оставь себе, — отмахнулся отец, и в этом жесте было что-то окончательное, будто он отдавал не просто вещь. Жанна смотрела, как он уходит обратно; как его силуэт качается в дверном проёме. И вдруг поняла, что впервые за много лет не злится на него. Вместо привычной злости подкатило что-то другое — тягучее, кислое. Жалость. К этому ссутулившемуся человеку с потухшими глазами, который когда-то был лучшим сварщиком, и, кажется, навсегда застрял в тупике собственной жизни. Жалко. И... стыдно за эту жалость. Сигарета давно потухла, но она всё ещё держала её между пальцев, машинально прикусывая фильтр. В подъезде снова стало тихо. Она не знала, сколько прошло времени — десять минут, полчаса? — когда снова раздались шаги. Быстрые, лёгкие. Знакомые. — Нихуевое шоу ты устроила. Чуть бабку до инфаркта не довела, — сестра протянула стакан. — На, пей. Из папиных запасов, двадцатилетней выдержки. Как наши семейные травмы. Хмелик фыркнула, но стакан забрала. — Ты довольна? Наконец-то сказала всё, что думаешь. Жанна даже не посмотрела в её сторону. Бесит. Старше всего на почти два года, а всегда ведёт себя так, будто взрослее на херову тучу лет и умнее всех. — Не начинай. Ты всегда на их стороне, — отчеканила Хмелик, так, словно это за много лет стало очевидным фактом. Хотя, если честно, уверена она в этом не была, но это неважно. — Я ни на чьей стороне, — просто сказала Даша. — Но мне интересно... Это правда? — Что именно? — Ну, всё, что ты там сказала, — сестра мотнула головой в сторону квартиры, где за стеной едва слышались голоса. Вероятно, возмущённые, что неудивительно. — Нет, я, конечно, подозревала, но всё же... Жанна рассмеялась — коротко, беззвучно. — А какая разница-то? Та пожала плечами, мол, не хочешь — не отвечай. — Помнишь, — вдруг начала Даша, — как мама всегда задерживалась на работе? — Ну помню. — Ты сидела у окна. С книжкой. Каждый вечер, — она рассказывала медленно, будто вернувшись в то время. — А я говорила тебе, что она скоро придёт. Хотя знала, что нет. Жанна сжала зубы. Ебучий вечер воспоминаний. Словно Даша ткнула прямо в открытую рану, и из неё хлынул ледяной адреналин, заставивший сердце колотиться о ребра. Она вжалась спиной в стену, ища опору, которой не было тогда и нет сейчас. — Зачем ты об этом? Даша посмотрела на неё. Пристально, стараясь разглядеть что-то, что было запрятано где-то далеко. — Потому что ты до сих пор ждёшь. — Я ничего не жду. — Врёшь, — она сделала глоток. — Ты злишься, потому что всё ещё надеешься, что она извинится. Признает. Станет другой. — Замолчи, — понятия не имея, куда себя деть, простонала Жанна, но была успешно проигнорирована. — А помнишь, — голос стал тише, — как однажды она пришла в три ночи, а ты притворилась спящей? И как она села к тебе на кровать и гладила тебя по волосам, пока думала, что ты не видишь? — Заткнись. — Она плакала тогда, — Даша не отводила взгляда. — Я видела в щель. — И что? Это что-то меняет? — Нет, не меняет. Но... — она осторожно положила руку на плечо сестры, — может быть, она просто не знала, как быть матерью? — О, блять, вот оно что! И поэтому можно было... — Да я никого не оправдываю. Да, она ставила нас на последнее место, да, хуёво, — перебила сестра. — Только я научилась с этим жить, а ты — нет. — А я и не хочу. Я хочу, чтобы она хотя бы раз признала... — Она никогда не признает. Так же, как и они все никогда не изменятся, — закончила Даша, допивая то, что осталось в стакане. Жанна хотела что-то ответить, но вдруг осознала — впервые за вечер прозвучало что-то настоящее. Не колкость, не укор, а просто факт. Жестокий, но честный. — Ладно. Я вернусь, скажу, что у тебя срочный звонок по работе. Ты тоже приходи, — она уже взялась за ручку двери, но обернулась: — И если это всё-таки правда... про тебя... то мне, вообще-то, пофиг. Дверь захлопнулась. Хмелик осталась в подъезде одна, с так и недокуренной сигаретой и странным ощущением, что только что произошло что-то важное. Где-то наверху скрипнул лифт. Она могла просто взять и уехать. Прямо сейчас. Но в итоге вернулась. Хоть и с трудом, переступив через себя, и не потому, что хотела, а потому что иногда проще досидеть этот ужин до конца, чем объяснять, почему ты ушёл. Когда Жанна снова села за стол, она вдруг поняла – что-то изменилось. Может быть, в голосе матери. Может, во взгляде, в котором читалось что-то новое — не злость, а растерянность. Или просто она наконец перестала ждать у окна. — Жанна, а всё-таки... — опять этот сладковато-ядовитый тон, пробивавшийся сквозь общий гул — Хмелик даже глаз не оторвала от салата на своей тарелке, в котором ковырялась всё это время. — Хватит. Пусть поест спокойно. А нет, оторвала. Посмотрела с плохо скрываемым удивлением. Голос матери прозвучал резко, к концу сорвался на хрип, но в нём была металлическая твердость. Жанна переглянулась с сестрой. Поняла, что ей не показалось. Мать за все эти годы, наверное, впервые заступилась за неё. Пусть и с опозданием на двадцать лет. Ну, лучше поздно, чем никогда, собственно. Остаток вечера Хмелик провела, механически пережёвывая еду и отвечая односложно. Но когда отец, уже изрядно набравшийся, полез обниматься и говорить, как он всех любит, она не оттолкнула. А когда младшая сестра начала пускать шуточки и подколы по поводу представления, которое Жанна сегодня устроила, она просто послала её — не со зла, а так, чисто по-семейному. Перед уходом, когда Хмелик уже стояла в прихожей напротив зеркала, поправляя прядь, которая всё никак не хотела ложиться как надо, мать вдруг схватила её за рукав: — Ты... позвонишь? — что-то новое. Может, страх. Может, надежда. Тихо, надтреснуто как-то. Жанна повернулась, отрывая взгляд от отражения. Она увидела её лицо без прикрас — под слоем тоналки проступала сеть морщин у глаз, глубокая складка между бровей; губы подведены аккуратно. И глаза... обычно жёсткие, как сталь, сейчас они смотрели растерянно, с немым вопросом. Она смотрела на эту женщину — на призрак из прошлого, который вдруг стал просто... человеком. Усталым. Запоздало пытающимся что-то ухватить. — Наверное, — ответила Хмелик, и это слово повисло в воздухе тяжелее, чем что-либо ещё. Ни обещания, ни отказа. Просто — наверное. На улице холодный ветер сразу ударил в лицо. Даша, которая до этого стояла во дворе и ждала её, тут же достала сигарету, ловко прикуривая одной рукой, а другой — протягивая пачку Жанне. Это могла бы быть вторая за вечер, но первая так и осталась в подъезде, потухшая ещё вначале. — Ну что? Как ощущения после героического возвращения? — Не знаю. Странно, — она повернулась к сестре. — Спасибо? За... да за всё, короче. Даша сделала шаг, будто собираясь обнять, но в последний момент передумала. Вместо этого просто толкнула Жанну плечом, по-дружески. — Да ладно, хватит. Они посмотрели на небо — грязновато-оранжевое от городской засветки, без единой звезды. — Поехали ко мне, а? — вдруг предложила Даша. — У меня как раз завалялось вино, которое ты любишь. И... — она сделала паузу, — я обещаю не включать режим психолога. Только какой-нибудь тупой сериал, вино и мороженое. Шоколадное. Как в детстве. Жанна задумалась. Шоколадное мороженое... Последний раз они ели его вместе восемь назад, перед тем как Даша свалила в университет. Вкус мороженого всплыл в памяти — холодный, сладкий, чуть горьковатый от шоколада. Вкус времени, когда всё было проще. Ну, или просто так казалось. Жанна посмотрела на ключи от машины, после — на дверь подъезда, и напоследок — на окно, в котором ещё горел свет. Как последний отблеск того семейного очага, которого никогда по-настоящему и не было. — Ладно, — согласилась она. Долго уговаривать не пришлось. — Но только если оно будет с нормальным шоколадом, а не та дешёвая параша. — Элитное. С трюфелями, — парировала Даша, открывая водительскую дверь. — Специально для тебя. Хмелик села на переднее сиденье. Машина тронулась. Жанна откинулась на подголовник, прикрыв глаза, и глубоко вдохнула. Воздух, наполненный запахом города, бензина, духов сестры и свободы движения, наполнил лёгкие. Как будто огромная, невидимая плита, годами придавливавшая сверху, сдвинулась с места. Не радость. Не счастье. Облегчение. Как после долгой лихорадки, когда температура наконец спала, и ты можешь дышать. Без ожидания у окна. Без готовности к бою. Просто дышать. Огни улиц мелькали за окном, сливаясь в золотые и красные потоки. Позади — очередной скандал, признания, возмущения и этот странный, хрупкий шаг матери. Этого хватит с лихвой. А впереди... шоколадное мороженое, глупый сериал и тишина, не нарушаемая семейными демонами. И когда машина скрылась за поворотом, Жанна вдруг поняла, что впервые за вечер дышит полной грудью. Может, не всё потеряно. Может, когда-нибудь они даже смогут собраться за одним столом без скандалов. Но точно не сегодня.