Столетие унижений

Тень удлиняется в тусклом свете жёлтой лампы, закрывает кровать глухой алтарной завесой. Белые перчатки скользят по саквояжу. Щёлкают застёжки — крышка откидывается, обнажая чёрное нутро. Внутри по отсекам разложены хлопковые свёртки. Перчатки вынимают их из объятий бархата, разворачивают. В шкатулке гребень из слоновой кости, витые шпильки, заколки-булавки с подвесками — он выкладывает их на подушку полукругом. Оскаленные драконы впиваются когтями в узор украшений — ярость заточенная в золоте. В следующем свёртке — нательная одежда. Молочный шёлк перетекает между пальцами и спадает на кровать водопадом. Печатью прошлых веков его накрывает верхнее платье, сотканное из золота. Токио смотрит на лежащий под его тенью силуэт. Отступает. Желтый свет струится по ткани, и она вспыхивает, переливается, словно ластится к свету — свет ластится к ней. Корабль под ногами пошатнулся. Тень колышется, тяжелея. Не отводя взгляд, Токио снимает перчатки. Руки, ладони, пальцы проводят по ткани — едва касаясь. Медленно. Оглаживая драконов, заколки, ворот и вниз. Вниз. Вниз... Перчатки остаются лежать на подушке.

***

Токио сидит за столом, поправляя перчатки. Его люди заняли места с той стороны, что напротив двери — как в родных кабинетах. Оставшиеся стулья пустуют дольше положенного — Китай не оставляет привычки заставлять гостей ждать. Они тянули три месяца. Японская делегация поставила ультиматум: финальная версия соглашения будет подписана до шести часов сегодняшнего вечера. Токио ждёт. Дверь распахивают с той стороны: двое слуг в старомодных одеждах берутся за створки и останавливаются, пропуская процессию. Внутрь вносят паланкин — лёгкий, изящный, юркий — чтобы плавать по коридорам и кабинетам. Ажурная резьба на стенках трагически чужда этой комнате, расчерченной прямоугольниками республиканской мебели и европейских костюмов. Четыре носильщика опускают его бережно, почти нежно — так обращаются с вещь, которую боятся разбить. Паланкин замирает у стола. Сквозь щель между занавесками видно, как Пекин сидит, опустив голову. Он не выходит. Два вдоха. Три. В комнате повисает неловкость. Кто-то из японской делегации переглядывается. Затем занавеска резко откидывается. Взгляд Пекина проскальзывает мимо лиц, к полу. Не страх, не усталость — сосредоточенность, с которой готовятся к публичному испытанию. Или к боли. Пекин опирается на подлокотник и подаётся вперёд, делает шаг... почти, не сам: слуги подхватывают его, чтобы не позволить упасть. Платье волочится по полу, медленное и тяжёлое. Он делает шаг, второй, опираясь на слуг, и оседает на стул. Лицо остаётся неподвижным. Пальцы, вцепившиеся в подлокотник, белеют. Никто не начинает говорить. Токио едва удерживается от усмешки — она вспыхивает в глазах и обжигает через взгляд. Он знал о слабости республики, но не представлял, что её столица не способна даже восстановить собственное физическое тело. Вот, что они прятали за "коллективным представительством", за Нанкином, Шанхай, за Гуанчжоу, Тяньцзинем... И всё же, Пекин здесь — в шёлке, золотом шитье, драконах и жемчужных подвесках. Но Токио видит: наряд собран нелепо, будто на столицу навешали всё самое дорогое, что нашли. Верх — цинский: церемониальный крой, тёмный цвет, стоячий воротник, драконы с пятью когтями — знак мёртвой императорской власти. Пояс — минский, с драконами о четырёх когтях — уже на ранг ниже. Из-под манжет выглядывает рубаха с круглым воротником, какого Токио ни разу не видел при китайском дворе. Нефритовый диск с траурной символикой мог бы быть иронией или политическим высказыванием, но на фоне остального — просто постыдство. Пекин из его памяти никогда не позволил бы вырядить себя как пугало. Токио вскидывает взгляд к лицу Пекина почти с вопросом. И встречается с отсутствием. Не туманным — равнодушным. Будто единственным испытанием этой встречи были те несколько шагов, которые Пекин уже преодолел. И теперь от него требовалось только присутствие. Токио сжимает губы. Это придётся переделать. Движение возвращается: стук печатей, шелест бумаги, скрип стула. Документы ложатся перед Пекином — один за другим. Он опускает взгляд: "Правительство Японии и правительство Китая, стремясь к поддержанию всеобщего мира и дальнейшему укреплению дружественных отношений..." — понятно. Дальше можно не читать. Кто-то пододвигает к нему чернильницу, кладёт кисть. Пекин берёт её в руку и наклоняется к столу, задерживаясь на секунду. — Мы не можем подписать это. — Нанкин откинулся на стуле. — При всём уважении, многие пункты содержат вмешательство во внутренние дела и нарушение суверенитета, с чем... действительно трудно согласиться. Взгляд Киото сузился — мягко, по-кошачьи. — Вы хотите внести какие-то возражения? — Да, здесь необходимо постатейное обсуждение и участие международных наблюдателей... — Нет, мы обсуждаем весь перечень вопросов. Между нами. — В таком случае, это потребует значительного времени. — Сейчас. — Это невозможно. Мы выдвинем правки не раньше чем через неделю. — Значит завтра. Поймите, — она вздохнула, — наши войска в Цяочоу не могут стоять на месте вечно. В её голосе не было стали. Только тяжесть. Совещание шло без столицы. Четвёртое только за последнюю неделю. — Вашингтон выразил озабоченность, — Шанхай бросила телеграмму в центр. — "Глубокую". — Мало. О требованиях должны узнать. Пусть пресса поднимет шум. — Уже. — Шанхай усмехнулась, глядя в пустоту, — С утра вышли статьи с призывами к бойкоту японских товаров. Экспорт начал падать. Гуанчжоу сложил руки на груди. — Англичане оскорблены тем, что Япония действует у них за спиной. Лондон обсудит пятую главу с японцами. Нанкин поспешно повернулся: — Остальное? — "Не затрагивает интересов Великобритании". — Понятно... Значит, суверенитет отобьём. Уже что-то. Продолжаем тянуть и... Тяньцзинь молча прервал его, мрачно пододвигая к центру военные сводки: — Четыре транспорта за две недели. Они усиливают позиции. Над столом нависла нервная тишина. В сгустившемся молчании Пекин окунает кисть в краску под взглядом Токио. Ставит подпись. Следующий лист. Подпись. Следующий. Молча. Не глядя.

***

О личной встрече договорились заранее. "Совместная политика". После подписи Токио задержался на несколько часов в переговорной; Пекин унесли сразу — время для отдыха и лекарств. Теперь Пекин ждёт. Не в переговорной. В покоях. Сидя на кровати и сложив руки на коленях. Окно затянула ночная темнота, луну тучи. Дверь открывается и закрывается тихо. — Раздевайся. Белые перчатки держат чёрный саквояж. Пекин не спорит. Он уже делал это по приказу. Руки сами находят застёжки — движение, въевшееся глубже стыда. Но тело отзывается плохо: пальцы соскальзывают, не гнутся. Взгляд убегает в себя. Ткань тяжело сползает по плечам, застревает на локтях, связывает запястья. В тишине шорох падения — единственный звук. И дыхание Токио. Глубокое, быстрое. Нательной одежды на Юшенге нет, только верхняя. Наоки видит локтевой сгиб. Там — точки. Как бусины на нитке вены. Старые, уже пожелтевшие, и одна свежестью в несколько часов, с припухшим красным ободком. — Что это? — Лекарство. — Юшенг отвечает без задержки, но через мгновение будто вспомнив кто перед ним (или что перед ним не кто-то другой) поясняет, — Морфий. От болей. Он снимает всё. Шёлк стекает с бёдер на пол бесформенной лужей. Наоки провожает его взглядом и приближается — ровно настолько, чтобы поддеть носком ботинка и отбросить в сторону. Саквояж ложится на кровать. Щёлкают застёжки — крышка откидывается, обнажая чёрное нутро. — Одевайся. — Наоки отходит. Юшенг моргает в усилие осознать команду, которая не укладывается в сценарий. Шёлк внутри хлопкового свёртка — невесомый, струящийся — онемелые пальцы не могут его удержать. Юшенг пытается натянуть нижнюю часть облачения ку, и боль простреливает от ног в позвоночник. Дыхание сбивается. Он пробует снова, и ткань застревает, сбивается. И снова боль. Снова. Резче, отчаяннее. Пытается дёрнуть с силой... и... шёлк выскальзывает из пальцев... Юшенг замирает, уставившись на выпавшие из рук штаны. Губы у него дрожат. Дыхание Наоки тяжелеет. Шаг вперёд. Руки Юшенга убраны в сторону. Наоки одевает его медленно, словно готовит алтарь. Молочный шёлк по коже — как вода, как лунный свет, как туман и Наоки чувствует кончиками пальцев, как рябью от прикосновений расходится дрожь по чужому телу. На мгновение он перестаёт дышать. Потом сглатывает. Верхнее платье давит Юшенгу на плечи, ставшее слишком тяжёлым. Шёлк висит там, где раньше бы облегал, собирается складками. Наоки расправляет их — одну за другой, — и в этом движении больше терпения, чем во всей его жизни. Пояс затягивается на талии туже, чем следовало бы. Рука на мгновение замедляется у ключиц, спускается в ямочку между ними, но Наоки тут же отдёргивает пальцы. И снимает перчатки. Обе. Обнажённые ладони сжимают плечи Юшенга. Лицо Наоки растрескивается нетерпением, раздражением и трепетом. Он помогает Юшенгу встать и усаживает перед зеркалом. Юшенг не поднимает взгляд к отражению. Там — Наоки стоит за его спиной. Там, за спиной, Наоки берёт гребень из кости. Зубцы входят в волосы мягко, спускаются почти нежно — но пряди цепляются, волосы остаются на гребне. Сухие, безжизненные. Наоки ведёт снова — волоски падают на пол. Тогда он дёргает, резко, намерено, вырывая целую прядь. Юшенг не вздрагивает. Не отдёргивается. Сидит тихо, уронив взгляд в пол. Гребень в пальцах Наоки подрагивает. Он откладывает его, берёт лицо Юшенга за подбородок. И направляет к зеркалу. Наклоняется к самому уху. Дыхание царапает: — Посмотри. На себя. Посмотри на дракона. Говорят, луна украла у него покой. Пальцы проходят сквозь волосы. Наоки собирает причёску и закрепляет шпильками. Его руки всюду: на волосах, на висках, на затылке, на шее. Прикосновений так много, что кожа под ними горит. — Я помню, в какой шок повергла весь Восток новость о падении Империи. Должно быть, такие раны не заживают... Подвески на заколках звенят как колокольчики. Одна из них соскальзывает, оставляя тонкий красный след. Наоки берёт следующую заколку, и его пальцы касаются ранки. — Но Империи имеют свойство возвращаться. Особенно если у них есть покровитель. Юшенг поднимает взгляд с пола к зеркалу. — Мне всё равно, — слова тихо падают с губ. На заколке блестят маленькие рубины крови. Тень Наоки колышется, тяжёлая. Корабль под ногами покачнулся, жёлтый свет солнца вытянул его тень. Над головой кричали птицы — берег уже разрезал горизонт чёрной полосой. — Читаешь? — послышался мягкий голос Киото и тихие шаги. — Повторяю правила определения ранга и ведомства чиновника Мин по внешней атрибутике. Она вздохнула, наклонилась и аккуратно отодвинула тетрадь от его лица. — И как определить ранг чиновника? — По буцзы. По цвету. Красный халат — первый и второй ранг. Синий — третий и четвёртый. Зелёный — всё, что ниже. На поясе у высших — нефрит, у низших — рог. И жемчуг на шапке: у девятого ранга — один ряд, у первого — девять. Киото улыбнулась — с тенью тревоги. — Молодец. Даже я всего не помню. — Понятно. — Лицо Эдо не выражало ничего кроме вежливого холода. — Знаешь, ты... — она помедлила, погладила его по плечу, — не воспринимай это всё слишком серьёзно, ладно? Новая военная власть, наращивая влияние, поспешила засунуть свою юную резиденцию в состав посольства. Будто Киото — не императорская столица, а нянька. И все же, ей... было жаль этого ребёнка. Он слишком впечатлителен. — Мы получаем право торговли, они сохраняют лицо. "Дань" — это просто название. Её вернут подарками, часто более ценными. Это просто... игра. А игры не стоит принимать близко к сердцу. — Ясно. Киото снова вздохнула, сжала его плечо и выпрямилась. Эдо мрачно проводил её взглядом. "Не воспринимать всерьез"? И опозорить честь своего господина? Как можно было произнести подобное вслух? Впрочем — он поджал губы — что может знать женщина о чести самурая? Он повернулся к приближающейся полосе берега. Зал влился в них светом и золотом. Эдо зажмурился, не от боли — от избытка. Он читал о минских дворцах. Он думал, что готов. Он не мог представить какого это — стоять внутри. Как благовония оседают на языке. Как колонны уходят вверх, теряясь в тенях — не потолок, а тёмное небо. Как смотрят сверху вниз хмурые драконы. Эдо чувствовал себя крошечным. Он — мальчик с островов, где горы подпирают облака, а море диктует законы. Здесь нет ни гор, ни моря. Только величие, несоразмерное человеку. Их поставили на колени. Эдо опустился на подушку, заставил себя дышать ровно: "Не смотри в глаза. Не заговаривай первым. Не ускоряй шаг. Не замедляй. Поклон земной, поклон поясной, снова земной. Отходишь обратно пятясь". Он услышал, как вызывали следующего, и понял, что это он. Ноги дрожали. "Поклон земной, поклон поясной, снова земной. Поклон земной, поклон поясной..." — в паузе между вдохами он осмелился поднять взгляд. Пекин не смотрел. Ни на него, ни в зал. Он отвернулся к окну. Высокому, в три человеческих роста. А за стеклом цвёл сад и блестел пруд, и на воде покачивались уточки-мандаринки. Солнце гладило его лицо: слишком правильное, слишком застывшее. Он был... красив. Не по человечески, не как мужчина или женщина, а как... горы, как острый гребень волны, как отражение звёзд в тёмном зеркале моря. Красив как вечность. Ткань вспыхивала, истончалась в обволакивающих лучах — и Эдо казалось, что ещё мгновение, и она исчезнет, растворится в сиянии, и за ней не окажется ничего, кроме света. Дыхание перехватило от восторга и ужаса. Он сбился. И сам не понял — продолжал считать про себя такты, пока не почувствовал, что тишина облепила его и сотни взглядов-булавок впились в затылок. Эдо поднял голову и увидел: ритуал остановился. Все смотрели на него. Киото и японская делегация — с ужасом; чиновники — с брезгливостью. Он понял, что сделал — поясной поклон вместо земного. Это оскорбление. Осознание накрыло волной. Холодной. Тошнотворной. Он стоял, — неправильно-неправильный, не так-не такой — не мог пошевелиться, только краснел и сжимал кулаки от того, как щипало глаза и билось сердце. Он лишился чести. Он опозорился. Перед собой. Перед господином. Перед... этим существом, которое нехотя поворачивало голову от окна. Все взгляды потянулись к Пекину и Эдо тоже вскинул голову, чтобы посмотреть в глаза своему судье. Но судья не собирался выносить приговор. Он сидел, прикрыв лицо веером, и глаза его горели весельем, а подвески на заколках тихо звенели. Он смеялся. Среди чиновников тоже прокатились смешки — короткие, сухие. Затем Пекин сделал взмах веером и отвернулся к окну. Ритуал продолжился, будто ничего не было. И это было хуже, чем если бы его пытали. Юшенг забыл. Как забывают муху, мешавшую наслаждаться спокойствием сада. Но Наоки запомнил. Каждую деталь, каждое украшение в волосах, каждую жемчужину на одежде. И сейчас Юшенг смотрит на него через зеркало, и когда тишина затягивается — отворачивается к окну. А за стеклом ночь и темнота. Лунный свет падает ему на лицо и одежду и тут же гаснет, задавленный тучей. Наоки вырвал его из лап Запада: отбил у России Маньчжурию, договорился с Лондоном о разделе интересов, забрал Шаньдун у немцев, оттеснил влияние Парижа в тень собственных концессий, добился признания США особых прав Японии на Китай. Воссоздал его: одежда та же, причёска та же, свет — почти тот же. Это, перед ним, — всё, что осталось. И даже то, что осталось от него отвернулось. Челюсть сводит. Он разворачивает Юшенга к себе — тот поддаётся, как кукла. Стул скрипит по полу. Глаза — два глухих провала без света, без жизни. Наоки смотрит в них и хочет вырвать — может, хотя бы на дне глазниц что-то есть? Его дрожащая ладонь ложится на скулу Юшенга, большой палец давит в провал глазницы. Мышцы натягиваются, сопротивляясь — но не Юшенг — он отводит взгляд. Палец Наоки замирает. Опускается вдоль переносицы... касается губ. Обводит контур — сухие, без трещин. Останавливается в центре и чуть надавливает, чтобы ощутить мягкость. Но губы приоткрываются. На мгновение дыхание обрывается, а потом под пальцами проступает судорога — и сразу затухает. Но Наоки успел почувствовать. Не страх — неприязнь. Глубокая, тошнотворная, всепоглощающая. Юшенгу не безразлично. Ему отвратительно. Зубы всё ещё сомкнуты. С почти маниакальной улыбкой Наоки давит на щёки— много усилия не требуется. Его пропускают. Внутри горячо, влажно, плотно, податливо. Он двигается вперёд и обратно, с нажимом, чтобы Юшенг почувствовал вкус его кожи. Давит пальцем на корень языка — и слышит ровное, громкое дыхание через нос. Никаких рвотных спазмов. Только слюна, скапливающаяся во рту и отчаянная складка между бровями. От мысли об этом внутри скручивается узел. Наоки наклоняется к шее. Кожа пахнет больничной карболкой, старым шёлком и морфием: сладковатым, въевшимся в саму плоть. Он ведёт носом по линии пульса, и запах меняется — здесь теплее, здесь живое. Палец выскальзывает изо рта Юшенга, оставляя влажный след на щеке, рука ложится на затылок. Фиксирует. Губы касаются бьющейся жилки — едва, пробуя пульс. Потом зубы. Мышцы под кожей дёргаются — остро, мгновенно. Ни звука. Но дыхание сбивается и оседает. Наоки отстраняется, чтобы увидеть — тёмный цветок, прорастающий в коже — и снова касается шеи. Теперь иначе: медленно, жарко, томительно. Словно целует возлюбленную. Он отстраняется и дует на влажную кожу — холодок расходится мурашками. Тело под ним напрягается и тут же отпускает — трепещет. Снова укус — ниже, у ключицы. Он ставит колено на стул — между ног Юшенга, раздвигая их. Мышцы бёдер дёргаются в попытке сомкнуться, но вместо этого лишь плотнее обхватывают его ногу. Наоки замирает на мгновение, пережидая эту судорогу, и возвращается к шее. Ладонь с плеча спускается ниже — по груди, по рёбрам, прощупывая каждую кость. Шёлк скользит под пальцами, и сквозь него Наоки чувствует, как напряжен живот, как вздымается грудь. Он обводит пальцем сосок — сначала поверх ткани, потом, словно осознав что может, сдвигает шёлк в сторону и касается голой кожи. Сжимает. Тянет. Юшенг вздрагивает всем телом, из горла у него вырывается не то вздох, не то спазм: надрывный, тихий, подавленный. Наоки отстраняется. Колено сдвигается, давит на пах. Большой палец проводит по кадыку, чувствуя, как тот дёргается. Юшенг сглатывает. Ждёт. Он знает, что будет дальше. Поза — сжатая, застывшая, неудобная. — Вставай. Без паузы он тянет Юшенга вверх — не приказ, а неизбежность. Наоки знает, что тот не сможет встать сам. Четыре коротких, мучительных шага. Юшенг цепляется за его плечи, пытаясь не упасть, но всё равно падает, когда Наоки перестаёт держать — спиной на покрывало. Шёлк задрался, открывая бёдра, покрытые мурашками. Наоки стягивает остатки одежды уже не заботясь о ткани. Медленно, не спуская глаз с лица, разводит колени Юшенга в стороны — шире, чем позволяют суставы, — и тот вскрикивает. Горячо, остро. Живо. Наоки вдавливает этот крик обратно. Он берёт член в руку, ведёт головкой по внутренней стороне бедра — там, где кожа тоньше, где бьётся пульс. Юшенг лежит, глядя в потолок, и грудь его вздымается часто-часто. Наоки подносит пальцы к губам — те открываются сразу. Вталкивает их резко, глубоко, заставляя подавится. Слюны выделяется много — за пальцами тянутся прозрачные нити. Он вставляет пальцы внутрь, раздвигает, двигает вперёд назад пару раз — это не подготовка, это открытие пути. Затем входит уже не пальцами. Сухо. Туго. Толкается с медленной, неумолимой силой преодолевая сопротивление мышц. Он входит до конца и замирает, давая боли расцвести, разгореться пожаром. Гладит бёдра Юшенга, чувствуя, как те дрожат под ладонями. Неконтролируемо. Смотрит в глаза — и видит, как пустота затягивается трещинами, как из под неё прорывается горячее, острое, вырванное из самой глубины. И чувствует, как воздух расплавляется в собственных лёгких. Он начинает двигаться. Плавно, почти нежно, — и эта медлительность после сухого проникновения режет хуже ножа. Плоть вокруг пульсирует, отвергая, сжимаясь. Каждый толчок — усилие. И тогда Юшенг делает это. Наоки видит, как Юшенг сглатывает, пытаясь увлажнить горло, пытаясь справиться. Его пальцы — дрожащие, онемелые — тянутся к члену Наоки. Не для того, чтобы остановить. Чтобы смочить его слюной. Чтобы облегчить себе боль. Наоки перехватывает его руку. — Не смей. Ты будешь чувствовать. Запястье вжато в кровать. Он входит снова — резче, — из Юшенга вырывается стон. Громкий, грудной, болезненный. Тело под Наоки трясётся, сведённое судорогой. Он чувствует, как по члену скользит что-то тёплое и влажное. Кровь. Наоки опускает взгляд туда, где их тела соединяются, и видит тёмно-красный след на простыне. Почти как если бы он был первым, кто сделал подобное с этим телом. — Посмотри на меня, — его голос прорезает хрипота. Юшенг поднимает взгляд. Не в глаза — к подбородку. Дышит надрывно, свистяще, движения грудной клетки прерываются спазмами. Его глаза больше — не пустые провалы. Они заполнены блестящей влагой. Прекрасно. — Не молчи. Юшенг вздрагивает. Где-то за пеленой боли, голос пробивается и застревает. Он должен что-то сделать. Сделать, как хочет господин — и боль отступит. Боль забудется. Он должен заслужить. Не пощаду — награду. Улыбка выползает на лицо рывками, будто кто-то прошивает её белыми нитками по живому. Нить рвётся в углу рта, стежок соскальзывает, и улыбка искривляется. Он прогибает спину. Медленно, мучительно. Вместо плавного изгиба — судорожная волна: поясница отрывается от простыни, бёдра разворачиваются, открываясь через агонию. Шея выгибается, подставляясь под поцелуй или укус — Юшенг уже не различит. Рука, не прижатая к кровати, скользит по груди Наоки. — Спасибо, Господин. — голос, сплетающийся в паутину из шёлковых нитей, с хрипотцой, сломавшейся на середине. Наоки замирает. "Спасибо"? За то, что не вывернул сустав до хруста, разводя колени? За то, что не вошёл глубже, жёстче, сильнее? За то, что вообще остановился хоть на секунду? В ответ на предложение вернуть империю это было бы признанием силы и власти. Сейчас — это не благодарность. Это правильный ответ на вопрос: "что нужно сказать?" Образ мысли, впитавшийся вместе с лауданумом: ты получаешь то, что заслужил; если тебя не убили — скажи спасибо; если дали опиум — скажи спасибо; если просто тронули — скажи спасибо. Для него все — "господин". Лондон, Париж, теперь он. Просто следующий в очереди. Такой же, как четыреста лет назад, только очередь теперь другая. Наоки отшатывается. Выходит из тела Юшенга — резко, сухо, — и тот даже не вздрагивает. Он останавливается. Смотрит. Юшенг лежит неподвижно. Влажные губы, след слюны на щеке, темнеющие отметины на шее. Кровь, уже подсыхающая на бедре. Взгляд — в никуда. Он не понял, что сделал не так и за что ему причинили боль. Но если сказать "извинись" — он начнёт извиняться. Наоки отворачивается. Подбирает перчатки, но не надевает их. Сминает в кулаке. Дверь закрывается с громким хлопком.