Плач по мертвецам

Ки Хун больше не хотел думать об этом. Мысль о том, что ему предстояло сделать, давила на виски, но теперь, когда черная маска лежала на полу, обнажая лицо того, кого он ненавидел всей душой, даже эта тяжесть растворилась в пустоте. Всё потеряло смысл. Последней схватки не будет — он уже проиграл. И дело было не в том, что у него не осталось сил. Не в том, что сопротивление оказалось бессмысленным или силы неравны. Он мог бы сражаться, мог бы попытаться сломать систему, даже если шансов не было. Но в этом мире не существовало оправдания для того, кто стоял перед ним. Не было причины, по которой можно было бы простить человека, крутившего ручку этой бесчеловечной мясорубки, топтавшего жизни обычных людей ради удовольствия горстки ублюдков, жадно наблюдавших за чужими страданиями. Нет. И даже не в усталости было дело. Хотя он действительно был измотан — эти два года выжгли его дотла. Мозг, не переставая, лихорадочно прокручивал варианты, пока он носился по Сеулу, пытаясь выследить вербовщика. Но и это не стало причиной поражения. Всё оказалось гораздо проще. Он был готов убить любого, кто скрывался за маской фронтмена. Любого — но только не Ин Хо. И теперь, стоя на коленях перед дулом пистолета, он смотрел в глаза человека, сбросившего маску, и понимал: проигравший здесь — он. Ки Хун не верил своим глазам. Он отчаянно цеплялся за последние крупицы отрицания, отказываясь принять очевидное. Но правда, жестокая и неоспоримая, уже настигла его. Он отказывался верить — не потому, что не видел, а потому, что верить значило сдаться. Отрицание было не слепотой, а последней формой сопротивления, математической конвульсией разума, который, даже зная ответ, отчаянно подставлял в уравнение другие переменные, надеясь, что результат изменится. Но мир не алгебра. Здесь нет подстановок, нет обратного хода, нет "если". Есть только жестокая аксиома: Ин Хо — фронтмен. И мозг Ки Хуна, привыкший к расчетам, к логике, к холодному анализу, теперь корчился в попытке опровергнуть очевидное. Как если бы 2+2 вдруг равнялось 5, как если бы законы физики на секунду дрогнули, дав шанс на иной исход. Но реальность не дрожит. Она неумолима, как теорема, доказанная раз и навсегда. И в этом глубочайший трагизм. Потому что отрицание — это не просто нежелание принять правду. Это агония души, разрывающейся между знанием и надеждой. Между тем, что есть, и тем, что должно было быть. Между Ин Хо — другом и Ин Хо — монстром. И когда маска падает, остается только пустота уравнения, в котором все переменные наконец определены, а ответ — невыносим. Проиграл ли он в этот момент? Нет. Он проиграл тогда, когда впервые допустил мысль, что может убить любого… кроме одного. И теперь этот "один" стоял перед ним, и мир рушился не от выстрела, а от осознания, что единственное, что он не смог просчитать — это собственную слабость. Так же медленно Ин Хо поднял руку и отвел дуло в сторону. Он одержал победу здесь и сейчас без единого выстрела и уговоров о перемирии, просьб выслушать исповедь, чтобы понять поводы и следствия. Он знал, что так случится. Конец этой истории был определен тогда, когда Ки Хун пришел в клуб и Ин Хо увидел его спустя два года. Именно в тот момент был написан сценарий. И счастливый финал ждал только Ин Хо. Он получил то, что хотел и того, кого желал. Он был готов услышать крики, втайне даже мечтал о том, чтобы Ки Хун врезал ему или сломал пару ребер. Но проиграв, Ки Хун все-таки успел выиграть пару очков. - Ты убил Чон Бэ. Это все, что он сказал. Сухо. Без эмоций. Без попытки что-то доказать. И тогда Ин Хо решил, что до конца жизни Ки Хун будет расплачиваться за эту привязанность. Ки Хун не хотел думать о том, что произойдет дальше. Мысли цеплялись за стены сознания, как капли воды, стекающие по холодной плитке ванной комнаты, — медленно, неумолимо, оставляя за собой мокрые следы. Не его кровь, а чужая — тех, к кому он за эти дни успел привязаться, — теперь кружилась в сливном отверстии, унося с собой последние остатки сопротивления. Если бы он мог, он бы завыл. Громко, животно, раздирая горло в бессильной ярости. Рухнул бы на кафель, сжался в комок и перестал существовать. Но он не мог. То, в чем он никогда не признается даже самому себе, лихорадочно пульсировало под кожей, выворачивая душу наизнанку. Он знал, что это случится. Знал, что где-то в глубине — хочет, чтобы это случилось. Предвкушение сжимало горло, смешиваясь с отвращением, и с каждой секундой он ненавидел себя все сильнее. Но тело не обманешь. Ноги подрагивали, мускулы непроизвольно напрягались, уже представляя то, что ждет его за дверью. Жаркое. Страшное. Болезненное. Насильственное — и в то же время добровольное. Он закрыл глаза, в последний раз пытаясь убежать от самого себя. Не вышло. Ки Хун повернул кран и, набросив полотенце на бедра, вышел. В личных апартаментах фронтмена ничего не изменилось. На главном экране застыл тот самый кадр — груда мертвых тел в зеленых спортивных костюмах, застывших в неестественных позах. Так выглядела заставка их сериала. Финал, который повторялся снова и снова, как дурной сон, от которого невозможно проснуться. Ин Хо сидел в кресле, откинувшись назад, с ногой, небрежно закинутой на колено. Его поза кричала о полном безразличии — даже серую мантию он не снял, будто эта встреча не стоила того, чтобы потратить на нее лишнюю секунду. Полное равнодушие. Но оба знали — это всего лишь декорация. За этим показным спокойствием скрывалось нечто иное. Что-то, что не требовало слов. Что-то, что висело в воздухе между ними — тяжелое, невысказанное, но очевидное. Игра продолжалась. Просто теперь правила изменились. Тишина в комнате была настолько плотной, что казалось, будто воздух кристаллизовался между ними, превратившись в хрупкую, но неразрушимую преграду. Оба мужчины замерли в ожидании — нервное напряжение достигло своего предела, и теперь все зависело от того, кто первым не выдержит этого молчаливого поединка. Кто первым сорвется, дрогнет, сделает тот самый шаг, который разрушит хрупкое равновесие между ними. Игра в отстраненность. — Привык видеть тебя в корпоративной одежде, — наконец произнес Ин Хо, и его голос, тихий, почти ласковый, прозвучал в тишине как лезвие, медленно вонзающееся между ребер. Взгляд мужчины скользил по обнаженному торсу Ки Хуна с нарочитой медлительностью, словно он изучал не живого человека, а экспонат, выставленный для его личного осмотра. В этом взгляде не было ни стыда, ни смущения — только холодное любопытство, приправленное едва уловимым насмешливым оттенком. Ки Хун не ответил. Он даже не вздрогнул, не отвел глаз, не подал ни малейшего признака того, что эти слова или этот взгляд хоть как-то задели его. Внешне он оставался абсолютно безучастным, но внутри… внутри он уже давно ушел. Его сознание отчаянно цеплялось за любую возможность оказаться где угодно, только не здесь. Пусть здесь останется лишь его тело — пустая оболочка, лишенная мыслей, эмоций, боли. Потому что сейчас он не мог позволить себе чувствовать. Прошло слишком мало времени — он еще не успел даже начать оплакивать тех, кто погиб из-за него. Ин Хо, не спеша, снял перчатки, движения были отточенными, почти изящными, будто он разыгрывал какую-то давно заученную роль. Затем он налил в стакан виски — ровно столько, чтобы напиток не казался ни слишком щедрым жестом, ни откровенной насмешкой. — Выпей, Ки Хун. Тебе надо расслабиться, — произнес он, слегка кивнув в сторону стакана. В этих словах не было ни капли искренности. Это был не жест заботы, а очередной тест — проверка на покорность, на готовность подчиниться даже в таком малом. Ки Хун едва не рассмеялся. Расслабиться? Серьезно? Разве он выглядел напряженным? С чего бы? Всего лишь погибли все, кого он за эти дни успел назвать друзьями. Все, кого он узнал, с кем смеялся, кому доверял, кого пытался спасти. Их больше не было — и теперь он стоял здесь, перед человеком, который отнял их у него, и должен был… что? Пить виски? Делать вид, что ничего не произошло? Но смех так и не сорвался с его губ. Вместо этого он почувствовал, как где-то глубоко внутри, в самой сердцевине его существа, что-то ломается. Окончательно. Безвозвратно. Осознав, что Ки Хун не намерен ни пить, ни говорить, ни даже смотреть в его сторону, Ин Хо медленно поднялся с кресла. Каждый шаг отмерял расстояние между ними с пугающей точностью. - Я пытаюсь быть вежливым, Ки Хун, - произнес он тихо, и в его голосе не было ни капли раздражения. Только холодное, почти научное любопытство. Когда он остановился вплотную, пространство между ними перестало существовать. Их дыхание смешалось, горячее и неровное со стороны Ки Хуна, ровное и контролируемое со стороны Ин Хо. Хотя физически фронтмен был немного ниже, это не имело никакого значения – власть в этом помещении принадлежала ему полностью, и оба это прекрасно понимали. Ки Хун упорно избегал встречи взглядов. Его глаза были прикованы к точке где-то за плечом Ин Хо, словно там, в несуществующей дали, он мог найти спасение. Но это лишь раззадоривало фронтмена. Уголки его губ дрогнули в едва уловимой усмешке, когда он поднял руку и положил ладонь на еще влажный от душа живот Ки Хуна. Кожа под его пальцами была теплой, почти горячей. Легкое движение – едва ощутимое поглаживание кончиком пальца – и мышцы живота непроизвольно дрогнули. Ин Хо почувствовал это мгновенное предательство тела и улыбнулся шире. Даже сейчас, когда, казалось бы, Ки Хун полностью сломлен, его тело продолжало реагировать. Рука двинулась вверх, скользя по телу невесомым касанием. Кожа действительно оказалась такой мягкой, какой Ин Хо и представлял – гладкой, податливой, но в то же время упругой под тонким слоем подкожного жира. Пальцы очертили контуры ключиц, прежде чем ладонь наконец обхватила шею. Резкий вдох, мгновенное напряжение всех мышц – Ки Хун не смог сдержать реакции, когда пальцы слегка сжались вокруг его горла. Веки дрогнули и закрылись, пытаясь отгородиться от реальности. Ин Хо воспользовался моментом, приблизившись так близко, что его губы почти касались уха Ки Хуна. - Игрок 456, ты готов начать? - прошептал он хрипло, и горячее дыхание обожгло кожу, оставив после себя мурашки. Ответом стало лишь сжатие челюстей и попытка отстраниться, но пространства для маневра не было. В этом отказе, в этом напряжении читалась вся противоречивость ситуации – Ки Хун не хотел этого. Но если не с ним... то возможно, только с ним. Парадокс, который Ин Хо намерен был исследовать до конца. Мозолистая ладонь фронтмена скользнула вниз по влажной коже, пальцы зацепились за край полотенца с нарочитой небрежностью. В воздухе повисло напряжение — плотное, почти осязаемое, как предгрозовая тишина. — Ки Хун, — голос Ин Хо осел, стал глубже, грубее, в нем появились новые, доселе незнакомые нотки. — Тебе известны правила игры? Я могу озвучить их для тебя. Игрок 456, привыкший побеждать, привыкший выходить сухим из воды, теперь стоял, стиснув зубы, потому что эта игра была ему в новинку. Во всех предыдущих раундах он понимал условия, видел цель, мог просчитать ходы. Но сейчас перед ним был не очередной испытатель, не безликий противник — перед ним был Ин Хо, и это меняло всё. — Я научу тебя, — пообещал фронтмен, и в его голосе не было ни снисходительности, ни злорадства. Резкий толчок — и Ки Хун, не успев среагировать, потерял равновесие. Спина ударилась о матрас, пружины мягко прогнулись под его весом, и на мгновение ему показалось, что он проваливается куда-то в бездну. Ин Хо не спешил. Он поставил одно колено на край кровати, пальцы медленно, почти лениво расстегивали застежки мантии. Никакой спешки, никакого лишнего напряжения — только размеренные, выверенные движения. Потому что этот раунд не ограничен временем. Здесь не будет оглушительной сирены, не будет внезапного конца, не будет посторонних глаз. Здесь он сам устанавливает правила. И самое главное — никто не умрет. Потому что Ин Хо не позволит Ки Хуну совершить последнюю ошибку. Мантия соскользнула с плеч, упала на пол беззвучным серым пятном. Фронтмен остался в штанах, и даже теперь, когда дистанция между ними сократилась до минимума, Ки Хун не шевелился. Он лежал, вцепившись взглядом в потолок, будто там, среди белых матовых плит, были спрятаны ответы на все вопросы, которые он боялся задать вслух. — Наконец-то ты не делаешь глупостей, — прошептал Ин Хо, нависая над ним. Расстояние между их губами сократилось до миллиметров. Дыхание фронтмена было горячим, обжигающим, и Ки Хун почувствовал, как его собственное предательски участилось. Он ощущал каждую деталь этого мучительного контакта. Возбуждённая плоть Ин Хо, твёрдая и требовательная, давила на его мошонку, заставляя яички напряжённо подтянуться. Его собственный член болезненно пульсировал, предательски выдавая желание, которое он так отчаянно пытался подавить. Глухой стон вырвался сквозь стиснутые зубы, когда горячая кожа фронтмена прилипла к нему всей своей площадью, разливая по телу волны неконтролируемого возбуждения. Запах мужчины — терпкий, с примесью дорогого парфюма и пороховой гари — заполнял лёгкие, кружил голову. Тяжёлый живот Ин Хо прижимал его к матрасу, и это сочетание силы и неоспоримого доминирования пробуждало в Ки Хуне что-то первобытное, животное. Тело мужчины отвечало на прикосновения с постыдной готовностью, тогда как разум кричал о предательстве. — Хороший мальчик, — прошептал Ин Хо. — А теперь посмотри на меня! Но Ки Хун лишь сильнее вжался щекой в простыню, веки сомкнулись так плотно, что перед глазами заплясали багровые пятна. Он не мог. Не мог поднять взгляд, не мог позволить себе поцелуй — это стало бы окончательным падением. Уже сам факт, что он лежал здесь, раскинувшись под тем, кто уничтожил всё, что ему было дорого, казался чудовищным предательством. Предать ещё и память погибших, слившись в страсти с их убийцей — этого его израненная совесть не выдержала бы. — Не обижай меня, — тихо сказал Ин Хо, и его пальцы, привыкшие с лёгкостью нажимать на курок, теперь с неожиданной бережностью скользнули по скуле Ки Хуна. Он поцеловал его дрожащие веки — сначала одно, затем другое. Губы фронтмена были удивительно мягкими, и это несоответствие между тем, что они творили в играх, и тем, как они касались сейчас, сбивало с толку. Руки, способные ломать кости и душить без малейших колебаний, теперь медленно исследовали грудь Ки Хуна. Пальцы нашли затвердевшие соски, обвели ареолы, заставив тело вздрогнуть от сладкой волны, которая тут же перетекла в адское тепло внизу живота. Член Ки Хуна дёрнулся, выдавая его возбуждение, и Ин Хо, заметив это, ухмыльнулся. Не спеша, фронтмен опустился ниже. Его губы обхватили один из коричневых бугорков на груди, и Ки Хун не смог сдержать резкого вдоха. Язык скользнул по напряжённому соску, заставив его ещё сильнее затвердеть. Ин Хо знал, что делал — каждое движение было выверенным, каждое прикосновение вызывало ответную реакцию, которую Ки Хун уже не мог скрыть. Тело предавало его, отвечая на ласки с постыдной готовностью, тогда как разум цеплялся за последние остатки сопротивления. Но с каждым новым прикосновением, с каждым горячим выдохом Ин Хо на своей коже, Ки Хун чувствовал, как границы между ненавистью и желанием становятся всё тоньше, пока, наконец, не начинают стираться вовсе. Ки Хун выгнулся, пальцы впились в простыни, сминая ткань в плотные комки. Он ждал — ждал, что его накроет волна отвращения, что тело взбунтуется против этого кощунственного наслаждения. Но вместо тошноты по жилам растекался горячий мед, а внизу живота сжималось сладкое, невыносимое напряжение. Мысли о бывшей жене, о дочери — обо всех, кого он предавал, просто лёжа здесь, — на мгновение пронеслись в сознании. Но их тут же смыло. Горячий рот Ин Хо, его губы, обхватывающие сосок, влажный хлюпающий звук языка, скользящего по воспалённой коже — всё это заполнило сознание, не оставив места ничему, кроме ощущений. Ин Хо кусал его, сжимал грудь ладонью так, хотел оставить синяки — словно боялся, что Ки Хун исчезнет, если не закрепит его здесь, в этой реальности, болью и удовольствием. Он впивался в него с жадностью человека, который наконец получил то, чего желал годами. Отстранившись, фронтмен с удовлетворением осмотрел свою работу: сосок покраснел, набух, блестел от слюны. Он лизнул его ещё раз, медленно, наслаждаясь вкусом кожи, прежде чем переключиться на другой. Его пальцы скользнули по уже измученному первому соску, заставляя Ки Хуна снова вздрогнуть. Тело предавало его снова и снова. Бёдра дрожали, непроизвольно подрагивая в такт каждому движению языка Ин Хо. Волны удовольствия катились от груди вниз, оседая тяжёлым теплом в мошонке, заставляя ягодицы непроизвольно напрягаться. Он хотел потереться о матрас, облегчить это нарастающее давление, но не смел — не давал себе даже этого. Ин Хо знал. Конечно, знал. Он видел, как дрожат мышцы живота Ки Хуна, как его член, твёрдый и явно недополучающий внимания, подрагивает на животе. И потому, убедившись, что Ки Хун не сделает первый шаг — слишком гордый, слишком запертый в своём чувстве вины, — фронтмен прижался к нему сильнее. Его член скользнул по промежности, и оба застонали одновременно. — Нравится, игрок 456? — Ин Хо выдохнул прямо в его приоткрытый рот, прежде чем снова впиться зубами в сосок. — Забудь своих мертвецов. Будь со мной сейчас. Ки Хун проиграл. Он знал это. Здесь не было зрителей, не было необходимости притворяться — Ин Хо не нуждался в его показных муках совести. И всё же он сжимал зубы, подавлял стоны, отказывался признать, насколько ему это нравится. Но самое страшное было в другом. Даже если он поддастся, даже если позволит себе всё, что предлагает фронтмен, — этого будет мало. Ему никогда не будет достаточно Ин Хо. Фронтмен медленно отстранился, ладони с ощутимым нажимом скользнули по разгоряченному торсу Ки Хуна, оставляя на покрасневшей коже алые полосы. Пальцы с наслаждением исследовали каждый сантиметр – вздувшиеся вены на предплечьях, напряженные мышцы живота, припухшие от интенсивных ласк соски, приобретшие насыщенный винный оттенок. Перед ним наконец предстало то, что он так часто представлял, наблюдая за игроком через мониторы: абсолютно податливое, отзывчивое тело, дрожащее от каждого прикосновения. Но его фантазии всегда шли гораздо дальше. Правило номер один, - голос Ин Хо звучал низко и хрипло, пока его мощные бедра совершали томный толчок, заставляя Ки Хуна впиться зубами в собственную губу. - Никаких правил. Пальцы фронтмена зацепили край полотенца, и началось мучительно медленное обнажение. Ткань сползала, обнажая сначала вздувшуюся головку члена, покрытую блестящей каплей предэякулята, затем – весь напряженный ствол с рельефными венами, пульсирующий в такт учащенному сердцебиению. Аккуратная мошонка, поджавшаяся от возбуждения, заставила Ки Хуна инстинктивно свести ноги, но Ин Хо тут же раздвинул их коленом. Реакция тела Ки Хуна не требовала долгих прелюдий – оно отвечало мгновенно, выдавая желание, которое разум так яростно отрицал. Всегда достаточно было одного насмешливого, но уверенного взгляда фронтмена, одного лишь намека на возможность прикосновения. Несмотря на все сопротивление, взгляд Ки Хуна самопроизвольно скользнул вниз, к паху Ин Хо. Темное влажное пятно на ткани штанов говорило само за себя – он не единственный, кто оказался в плену этого запретного влечения. Скрутив полотенце в плотный жгут, Ин Хо с уверенностью профессионала зафиксировал запястья Ки Хуна над головой. - Для успокоения твоей совести, - прошептал он, и в голосе звучала странная смесь сарказма и подлинного понимания. Глаза фронтмена потемнели, зрачки расширились до предела, превратив радужку в узкую кайму. Его грудная клетка тяжело вздымалась – каждый вдох давался через силу, как будто он прикладывал титанические усилия, чтобы сохранить хотя бы видимость контроля. Чтобы не сорваться, не причинить боль, не разрушить хрупкое равновесие между ними тем, к чему ни один из них, возможно, не был готов по-настоящему. — Правило номер два, — горячий шёпот Ин Хо обжёг кожу Ки Хуна, прежде чем его губы коснулись лба в почти что нежном, отеческом поцелуе. — Читай правило один. Голос фронтмена звучал как приказ, но в нём сквозила тёплая, почти шутливая снисходительность — словно он обращался к непослушному ребёнку, который всё равно будет прощён. Опустившись ниже, Ин Хо подхватил Ки Хуна под колени, сильные руки без труда приподняли ноги, разведя их в стороны. Напряжённые мышцы предплечий фронтмена выступили под кожей, синие вены налились кровью, а пальцы впились в нежную кожу внутренней поверхности бёдер, оставляя после себя багровые отпечатки — метки, которые завтра будут напоминать о сегодняшней ночи. Ин Хо замер на мгновение, его взгляд скользил по обнажённому телу под ним с почти что благоговейным любопытством. Он изучал каждую деталь. Лобок, покрытый редкими светлыми волосками, уже влажными от предсеменной жидкости, блестящими под тусклым светом лампы. Ствол члена, гладкий и напряжённый, с тонкой, едва заметной линией шва, соединяющей два тяжёлых, подтянутых яичка. Запах — густой, мужской, смесь пота, кожи и чего-то неуловимого, что заставляло Ин Хо наклоняться ближе каждый раз, когда они оказывались рядом. Комната наполнилась этим ароматом, и фронтмен глубоко вдохнул, как будто хотел навсегда запомнить этот момент. Ки Хун постанывал, но не от боли — от стыда, от невозможности контролировать своё тело, от мучительного предвкушения того, что вот-вот произойдёт. Его дыхание сбивалось, лёгкие не успевали наполняться воздухом, кровь пульсировала в висках и внизу живота, где головка члена налилась тёмно-багровым оттенком. Ноги, беспомощно повисшие в воздухе, слегка дрожали. Пальцы рефлекторно сжимались — маленькие, почти детские судороги, выдававшие его нервное напряжение. Ин Хо наблюдал за этим с тёмным удовольствием. Он знал, что Ки Хун боится. Но ещё больше — хочет. И это делало его абсолютно беспомощным. - Правило номер три, - фронтмен облизал пересохшие губы. - Ты никогда не покинешь это место. Переместив ладони ниже на бедра, он закинул ноги Ки Хуна себе на плечи. Провел дорожку поцелуев по чувствительной коже, и широко лизнул мясистый, твердый от возбуждения ствол. Ягодицы Ки Хуна задрожали. Он зашептал что-то невразумительное и выгнул поясницу, сам того не желая, раскрываясь еще больше перед Ин Хо. Неумело, но уверенно, фронтмен увлажнял член игрока, как будто это раунд на выживание и от того, на сколько Ки Хуну понравится ласка, зависит его жизнь. Когда он весь блестел от его слюны, Ин Хо втянул в рот багровую головку. Пухлая и гладкая она уперлась в его небо. Почувствовав наконец его вкус, Ин Хо начал двигать головой, совершая новые в его жизни движения. Горячая плоть во рту и мокрые от пота бедра под ладонями, заставляли фронтмена потереться о матрас от нахлынувшего вожделения. Мужская горечь на языке, смешиваясь со слюной, опьяняла Ин Хо, он хотел поглотить член Ки Хуна полностью, высосать до одуряющей пустоты. Потерявшийся от ощущений Ки Хун метался по кровати, выдыхая сквозь сжатые губы короткие, желанные для фронтмена стоны. Ступни уперлись в сильную спину Ин Хо, принуждая склониться ниже, зарыться носом в паховые волоски. От вида склонившегося над его членом мужчины с очертившимися от напряжения мышцами, от его прикрытых в наслаждении глаз от акта отсасывания его, Ки Хуна, члена. игрок 456 уронил голову и подкинул бедра вверх, заставляя фронтмена взять член в рот до самого основания. Так, чтобы яички задели небритый подбородок, оцарапываясь. Ин Хо прохрипел и с влажным хлюпом выпустил член изо рта. Но тут же лизнул шов между яичек и взял одно в рот. Бархатистая нежная кожа попала в плен мокрого, обжигающего жара. Язык оглаживал складки кожи и губы чувственно всасывали маленький сгусток. Попробовав на вкус, одинаково обласкав каждое яичко, Ин Хо еще раз широко лизнул их и посмотрел на Ки Хуна. Их почерневшие зрачки встретились. Игрок начал сдавать позиции. Он ненавидел то, что Ин Хо делал с ним. И он боялся, что Ин Хо не захочет заходить дальше. Фронтмен знал, что победил во втором сезоне. Но сейчас, когда такой Ки Хун был перед ним, он признавал свое поражение. Он снял ноги с плеч и с нажимом провел по напряженным, сильным икрам, разминая каменные мышцы. Ласково поцеловал сначала одно, затем второе колено. Он хотел этот момент, и боялся, что, сделав это, совершит самую страшную ошибку в своей жизни. От нежных, даже невинный ласк, Ки Хун плавился и терялся. Его сознание пыталось продолжить сопротивление, но сладостное томление в промежности и ягодицах, его физическая беспомощность, гасили надежду. Он уже ни по ком не плакал. Он стал одержимым чудовищем. Все, что заполняло сейчас его мысли, это момент, когда он кончит под Ин Хо. Ин Хо не стал медлить. Сильные руки прижали колени Ки Хуна к груди, согнув тело в самой унизительной, самой животной позе — обнажив то, что обычно скрыто, опустив человека до состояния, когда стыд и желание становятся неразделимы. Кожа вокруг тугого розового отверстия дрожала от каждого выдоха фронтмена. Ин Хо замер на мгновение, наблюдая, как мышцы рефлекторно сжимаются от одного только его взгляда, а затем медленно, с почти ритуальной торжественностью, коснулся кончиком языка. Прикрыв глаза, фронтмен отдался ощущениям, своему низкому давнему желанию, которое сбывалось прямо в эту секунду. Он неторопливо, разогревая мышцы, вылизывал чувствительные складочки, надавливал на них языком, разглаживая кожу. Ки Хун отвернулся и прикусил себя за плечо, чтобы никакими стонами, которые рвались из его груди, не показать то, как сильно это ему нравится и как он может кончить только от вылизывания ануса. Это было похоже на жуткий сон. С трупами за дверью и двумя старыми гомосексуалистами. Но, к сожалению, это не было сном. Вцепившись в полушария бедер, Ин Хо мял их сильными руками, оставляя царапины и кровоподтеки. Кусал и посасывал мягкую плоть до наливающихся синяков. Сжатое колечко припухло, размягчилось и Ин Хо подтолкнул внутрь напряженный кончик языка. Ки Хун дернулся и протяжно застонал, высоко подкинув бедра. Удерживая его, фронтмен жестче вцепился в ягодицы, шире разводя их в стороны, чтобы упереться носом в основание мошонки и проникнуть глубже. Он начал двигать головой, постепенно ускоряя темп, от чего Ки Хун уже откровенно скулил и подмахивал, давая понять, от какого ритма он получает большее удовольствие. Одной рукой фронтмен взял член Ки Хуна и стал медленно надрачивать, надавливая на взбухшие вены. В паху все стало мокрым от его слюны и жидкости, которой тек игрок. Рука задвигалась быстрее, Ин Хо хотел, чтобы Ки Хун кончил вот так, от его языка в нем. Вязкая, мутная сперма толчком выплеснулась на живот. Игрок 456 дернулся, хрипло всхлипнув, и затих. Мышцы тела расслабились и ноги разъехались в стороны. Грудь тяжело поднималась, ему перестало хватать воздуха в легких. Точка невозврата была пройдена. Он предал всех. Ин Хо навалился на него и начал выцеловывать шею, подхватив губами кадык, он прикусил его и отпустил, зализывая укус. Подняв руки и переплетя их пальцы, фронтмен провел носом по подмышечной впадине, спускаясь к соскам. Пососав каждый он провел дорожку ладонями по выступающим мышцам торса и слизнул капли спермы. Устроившись между ног Ки Хуна, он обхватил два члена и начал неторопливо дрочить, толкаясь бедрами, чтобы их яички терлись друг о друга. Член Ки Хуна снова затвердел, показывая, как мало ему надо. Сидя верхом и раскачиваясь, фронтмен не отрываясь смотрел на Ки Хуна, как тот наблюдает за ним из-за прикрытых ресниц. Как на его лице читается чистое наслаждение, и просьба продолжать. Последний раз мощно толкнувшись, так, что игрок ахнул и обхватил его спину ногами, прижимая ближе, Ин Хо погладил припухшее колечко мышц, влажное от их смешавшегося пота и жидкости и медленно ввел один палец. Ки Хун подхватил себя под колени, раскрываясь и стараясь расслабиться. Он закрыл глаза и отдался ощущению долгожданного растягивания, наполняемости. Не передать, как он любил эти сильные руки с длинными красивыми пальцами. Как давно он хотел их внутрь себя. Он не думал о толстом члене, который скоро заполнит его, о его пульсации и венах, которые он почувствует стенками кишечника. Это было слишком для него. Ин Хо сделал пальцем круговое движение, оглаживая и Ки Хун ахнул. Это не было приятно, как языком, это было волнительно по-другому. И это чувственное, новое волнение заставило бедра задрожать. Мышцы вокруг пальца Ин Хо сжались, затягивая палец глубже. Капли пота выступили на лбу фронтмена, как хотел он вдолбиться прямо сейчас в узкое, жаркое отверстие, которое так гостеприимно приглашало его внутрь. Он крепко сжал полушарие ягодицы и аккуратно ввел второй палец. Ки Хун начал постанывать в такт движения двух пальцев. Его член прижался к животу и Ин Хо дрочил себе, наблюдая за этим. Он скользил взглядом по губам Ки Хуна, его дрожащим ресницам, грудной клетке с хорошо обрисованными мышцами и торчащими сосками, подмышкам, переходящим в мужественные плечи. Это все принадлежало ему. И то, насколько мало времени у них осталось, заставляло глаза фронтмена увлажниться. Если бы только раньше и при других обстоятельствах. Когда они оба были молоды. Пальцы уже свободно входили в Ки Хуна. Бесстыжие, похотливые звуки, с которыми они потрахивали раскрасневшуюся дырочку, разносились по комнате, смешиваясь с хрипом игрока. Ин Хо приставил головку члена ко входу. Но не торопился вводить его внутрь, он покружил ей вокруг, завороженно наблюдая, как колечко то сжимается, то открывается навстречу. Он сжал основание и постучал бордовой, налитой кровью головкой по мышцам ануса. Ки Хун сдавленно охнул. Он облизал сухие, потрескавшиеся губы и подался вперед, задевая головку члена фронтмена промежностью. У Ин Хо перехватило дыхание. Ки Хун продолжал скользить на простынях, изображая движения полового акта. Вытянув ногу, он толкнул фронтмена в живот. Перехватив ее, Ин Хо поцеловал косточку лодыжки. И больше уже не дразнил. Головка начала погружаться в Ки Хуна. Складки вокруг расправились и края дырочки покраснели, раскрываясь навстречу. Медленно и туго член Ин Хо входил в Ки Хуна, и ни на миг фронтмен не оторвался от этого зрелища. Он ощущал каждым нервным окончанием как горячо и мокро внутри, как стенки крепко, вплотную обхватывают его ствол. До боли вцепившись в бедро игрока, Ин Хо тяжело дышал, сдерживая себя. Он пытался остаться разумным даже сейчас. Но Ки Хун не хотел так. - Ин Хо, - почти беззвучно позвал он, выстанывая, выхлипывая любимое имя. И Ин Хо толкнулся вперед. Они оба протяжно застонали, когда член вошел до конца и яички фронтмена ударились о ягодицы Ки Хуна. Он навис над игроком, удерживая себя рукой, давая привыкнуть к толщине и чувству наполненности. Его губы накрыли губы Ки Хуна, сухие и потрескавшиеся и так, не отрываясь от них, Ин Хо качнул бедрами. Ноги Ки Хуна обвили спину и прижали ближе, кожа к коже. Член игрока теперь был прижат между ними, истекая семенем. - Давай, Ин Хо, - прошептал Ки Хун, крепко обнимая за плечи. И Ин Хо дал. Толкаясь в жаркое, бархатное нутро, Ин Хо начал двигаться медленно, так, чтобы Ки Хун, игрок 456, перестал сдерживать скулеж, чтобы раскрыл губы шире, позволяя языку фронтмена вылизывать небо, посасывать язык, выпивая сладкую слюну. Он начал двигаться медленно, чтобы Ки Хун почувствовал его длину, каменную твердость и то, как набухшая головка вбивается во что-то внутри него, посылая электрические импульсы странного нового наслаждения. Затем темп ускорился. Ин Хо прижал колени игрока к груди и начал вдалбливаться, шире растрахивая нежную дырочку, края которой налились кровью. Ее темный цвет и то, как она принимала его, притягивали фронтмена. Он трахал Ки Хуна наблюдая как его ствол вбивается в анус игрока, как он растягивается до предела и член с влажным, хлюпающим звуком входит внутрь. Когда этого стало мало, когда Ки Хун, потерявшись в ощущениях, мог только хрипло подвывать в такт толчкам, Ин Хо развел его ноги до боли в мышцах и вытащил член. Он прижался к промежности игрока и начал отлизывать и сосать ее, ему было необходимо больше внутренней сущности Ки Хуна, его тела было катастрофически мало. Ему был нужен весь Ки Хун и его нутро. Его мысли, желания. Он хотел его пот и сперму, его слюну. Он хотел вытрахивать его на этой кровати до конца своих дней. Ин Хо желал выпотрошить Ки Хуна и сожрать. Эта одержимость никогда не излечиться. На этот раз Ин Хо мощно толкнулся без подготовки. Он больше не медлил. Обвив одной рукой поясницу Ки Хуна, вторую руку он использовал как рычаг и начал быстрыми властными толчками вгонять игрока в кровать. Ки Хун выл и метался в его руках, стонал и кричал от боли, пытался вырваться и отползти. Но Ин Хо знал, что на самом деле игрок 456 только этого и ждал. Ждал, пока его будут по животному грязно трахать, пока перевернут на живот и поставят на колени. В его любимую позу. Желал, что схватят за волосы и будут шептать на ухо бессовестные фразы и названия мест, где он будет отсасывать Ин Хо. Как будет сходить с ума от желания отсосать Ин Хо. От желания, чтобы его поимели на площадке первой игры. И не фронтмен, а Ки Хун хочет, чтобы он наблюдал по камерам, как игрок 456 дрочит в общем туалете, думая, что никто не увидит. Это Ки Хун желает, чтобы Ин Хо пришел и вставил ему в этой же кабинке. - Не хочу, - простонал игрок, задыхаясь от сильных толчков. Ин Хо надавил ему на шею, перекрывая доступ кислорода и теперь Ки Хун получал двойной кайф от придушивания. Вот чего хочет игрок 456. И только 001 может ему это дать. И так будет всегда. Потому что никто из них не покинет этот остров.