О законах новой лжи

      Габриэль оглядывает зал, тянется к волосам, чтобы незаметно заправить прядь за ухо, но вспоминает, что с прошлой недели у нее на голове лазурное облачко кудряшек. Рука неуклюже падает вниз, ладонь касается кармана платья, где жжется маленький клочок бумаги.       Если есть что-то, в чем младшие Кимы хороши, так это хранение секретов. Вот только Габи в этом даст Тэхену фору. Главное — положить записку обратно в сумку, когда вернется домой, а он и дальше будет думать, что она ничего не знает. Уничтожит улику, как наверняка задумал, и забудет о ней, о своем манящем кошмаре. Она будет осторожна, и никто не узнает.       — Госпожа Ким, рады вас видеть, — церемониймейстер слегка кланяется перед ней, пропуская через высокие стеклянные двери.       — Спасибо, рада быть здесь, — она никогда не игнорирует обслуживающий персонал. Двери ведь могут и сами открываться, но раз здесь стоит человек, значит, в его присутствии есть смысл.       В честь балов сочетаемости залы всегда выглядят одинаково. На балконах над танцполом расположены секции тестирования мозга. И хотя всё оборудование рабочее и на них всегда присутствуют ученые и исследователи, по сути, эти проверки не приносят практически ничего нового. Карты мозговой активности и биоматериал всех гостей уже давно внесены в государственную базу данных, синхронизированы и проверены, у каждого уже есть внушительный список потенциально подходящих партнеров. В такие ночи это скорее игра, чем нечто большее. Пары выполняют различные задания, и датчики считывают мозговую активность, скорость реакции, сочетание их решений и действий. Иногда именно на таких балах организуют демонстрацию нового прибора или открытия и вызывают добровольцев для публичного тестирования. Это весело.       А еще есть вкусная еда, болтовня со знакомыми, скромный флирт между парами и там, внизу, танцы.       Ладно, танцы это громко сказано, учитывая, что музыка считается одним из следов Старого Мира и практически запрещена. Написание музыки доверено сейчас алгоритму искусственного интеллекта, только эта музыка считается достаточно чистой, но и она разрешена лишь на официальных церемониях, где ее контролируют чистильщики.       Габи знает, что раньше музыка считалась одним из основ человеческой культуры, что из всего, что творил человек, музыка считалась голосом души. И понимает почему.       Как можно чувствовать вину за нарушение закона, если только так она может доставать настоящие истории и музыку из Старого Мира? У нее совсем маленькая коллекция, но она стоит того, чтобы рискнуть всем.       Так что да, искусственная мелодия, созданная из тягучих звуков и мерных ударов метронома, звучит как-то тускло, уныло. Да вообще никак не звучит. Говорят, что в подпольных клубах у пестрых играет настоящая музыка — не Старая, конечно, но написанная новыми гражданами уже на И. Было бы здорово однажды пробраться туда и послушать.       Она не спеша ступает вдоль балкона, скользя ладонью по гладкому парапету, выискивает знакомые лица, машет тем, кто зовет ее по имени. Большинству плевать на ее яркие волосы — это светская вечеринка. Из строгого религиозного единения здесь практически никого нет, у них свои встречи, свои ритуалы, и вроде там не особо весело. А Департаменту Чистоты она ежемесячно выплачивает небольшой штраф, чтобы к ней не приставали.       — Эй, Габи, классный фасон, тебе на заказ сшили? — девушка, которая к ней обращается, старше на несколько лет, и Габи не помнит ее имени, но это неважно. Здесь все свои, все хотят одного, и нет смысла держаться только знакомых.       — Даже не знаю, мне папа подарил, но я могу спросить у него, — она пожимает плечом и берет предложенный бокал с чем-то ярко-зеленым. Иногда ей кажется, что все краски в секторе А слили в еду. Наверное, благоразумные предки посчитали, что даже самая яркая еда отправляется прямо в желудок и не может плохо повлиять на сердце и разум.       — Что ты, — девушка смеется, на ее платье на плечах прикреплены погоны с серебряными полосами, она из чистильщиков и довольно милая для таких снобов, — мне и так по уставу запрещено носить такое.       — Жуть какая, — Габи показательно морщится и закатывает глаза, — почему ты вообще поступила на службу, если вам даже цивильную одежду выдают?       — Все не так плохо, — собеседница облокачивается на парапет, — может, у нас строгие правила и работа жесткая, но мы видим и слышим много всего интересного.       Тэхен бы наверняка испугался, видя повсюду врагов и шпионов, Габи же просто понимающе кивает, замечая:       — Знаю, но все же всем нужно веселиться.       — Разве не для этого мы тут?       Габи собирается ответить, но к девушке подходят друзья, и, вежливо поздоровавшись с дочерью президента, утягивают собеседницу прочь — веселиться.       Она права: именно для этого большинство и собирается на балах сочетаемости, и это правда очень весело, не то что раньше.       Так странно, что для многих Закон об Узах кажется очередной общественной обязанностью; бесконечные тестирования и проверки в последний год старшей школы, заполнение бесконечных документов перед подтверждением брака между парами, которые не соединила государственная система. Но в этом практически нет проку, всего лишь остатки проекта, начатого полвека назад и давно утратившего львиную часть финансирования. Мало кто из очищенных верит в то, что слияние разумов действительно возможно. Скорее всего, проект и вовсе закрыли бы, если бы не президент Ким.       У Габи каждый раз мурашки бегут по коже, когда она думает о том, насколько отец любил маму, что в память о ней посвятил всего себя «Проекту Н» и развитию законодательства, связанного с ним. Не ради стабильности власти, а ради счастья пар: чтобы каждый мужчина мог прочувствовать боль своей жены, когда она рожает их ребенка, чтобы ни одна женщина не мучалась от того, что любимый ее не понимает. Чтобы узами брака сочетались те, кого природа создала друг для друга. Разве это не прекрасно?       Мама умерла при родах, и Габи никогда не видела любовь родителей своими глазами, но чувствует ее в том, как отец развивает свое наследие, и знает, что у него все получится, у них все получится. У Габи будет та самая идеальная любовь истинных. Как в незаконной литературе, которую она прячет под виртуальной кроватью в интернете.       — Дочь.       — Папа! — она резко оборачивается. В последний раз они расстались в ссоре, а затем он был слишком занят, чтобы встретиться, но прислал ей новое платье, а значит, больше не злится. И теперь Габи еле сдерживается, чтобы не наброситься с объятиями на главу государства. Престиж власти все же следует беречь.       — Спасибо за подарок! Тебе нравится, как оно на мне смотрится? — она кружится, и длинная юбка взлетает гладкими волнами.       — Ты похожа на мать, — папа улыбается, его глаза прячутся в морщинках. Он выглядит намного старше своих лет, но не пользуется доступными средствами косметологической медицины — говорит, что у Власти должен быть солидный вид.       — Я похожа только на себя, — Габи отвечает, как всегда, хотя ей нравится, когда отец сравнивает ее с мамой.       — И это тоже правда. Ты моя неповторимая головная боль.       — Тэ тоже так говорит. Вы случайно не родственники?       Между ними повисает неловкая тишина. Может, отец и не злится, но они оба помнят, о чем спорили в последний раз.       — Пап…       — Не надо, Габриэль. Давай хотя бы не сейчас.       Габи прикусывает губу, но молчит. Почему ее постоянно все пытаются заткнуть? Она же хочет как лучше, чтобы ее любимые люди перестали делать друг другу больно. Это что, так сложно?       Ладно, и отец, и Чимин, и даже Тэхен — взрослые и самостоятельные, пусть грызутся, сколько угодно, раз им так нравится. Ей есть чем заняться.       Отец неуклюже пытается перевести разговор на новую тему.       — Как продвигаются дела с выбором института? Не надумала еще попробовать стажироваться у меня? Не думай, что тебе будут делать поблажки, — да кому он лжет, конечно, будут, — но может, через пару лет сможешь руководить «проектом Н».       — Прекрати меня заманивать в проект, пап, а то я возьму и заманюсь. И ничем хорошим это не кончится. Мне нужно осознанно сделать выбор.       — Ты пытаешься прийти к этому путем проб и ошибок?       — Ты говоришь так, словно перепробовать по списку сотню парней, как невкусные бутерброды, это весело.       — Габриэль, тебя не учили, что врать родителям нехорошо?       — Ладно, порой это весело, — особенно некая часть знакомства, которую отцы с дочерями обычно не обсуждают, но и та крайне редко оказывается приятной. Это одна из причин, почему она уверена в том, что для каждого человека есть идеальный партнер, майндмейт, а если такового нет, его необходимо сотворить.       Перецеловать тысячу лягушек, чтобы найти любимого.       Жаль, что Тэхена рядом нет. Она бы шепнула эти слова ему на ухо, и он наверняка побледнел бы, испугался, потому что она смеет не только знать про лягушек-оборотней, но и говорить о них. Но он бы понял. Глубоко внутри он бы улыбнулся и оценил — практически единственный во всем секторе А.       — Кажется, вон там стоит твоя лучшая проба, — она прослеживает направление взгляда отца и замечает внизу стройную фигуру с черной макушкой.       — Скорее, лучшая ошибка, — она улыбается, — я пойду, папа. Эта наша ночь, а вы, старики, всего лишь наблюдатели.       Послав отцу воздушный поцелуй, она бежит вниз, каблучки стучат по ступенькам звонче и веселее недо-музыки, которую вскоре включат.       Чимин оборачивается в ее сторону еще до того, как она зовет его. То ли дело в ее ауре, ведь Габи всегда притягивает к себе внимание, даже если не старается, то ли это потому, что Чимин всегда ведет себя так, будто у него глаза на затылке. Ему, как офицеру-следователю, они выданы вместе с оружием и униформой.       — Это ты, — вместо приветствия, как всегда, устало.       — Я, — на каблуках-шпильках Габи чуть выше Чимина, и ей как всегда хочется потрепать его по волосам и посмотреть, не откусит ли он ей пальцы. Пока, несмотря на то, что они знакомы практически с детства, она ни разу не посмела. Ведь он мог.       — И из всех присутствующих здесь прекрасных кавалеров ты выбрала именно меня.       — Ты отлично двигаешься и мне нравится танцевать с тобой.       Пары постепенно начинают стекаться на танцпол, становясь на черно-белых плитках пола, как камушки в го. Чимин берет ее под руку и ведет в центр первого ряда танцоров. Их провожают заинтересованными взглядами. Дочь президента и сын Вестницы Великой Пустоты. Многие знают, что они уже год как находятся в списках сочетаемости друг друга, и гадают, почему их до сих пор не пригласили на главную свадьбу десятилетия. И если Габи не делает секрета из того, что ждет свою Большую и Светлую Любовь, и верит, что технологический прорыв их ожидает прямо за углом, то о мотивах Чимина она вежливо помалкивает.       Не объяснять же отцу и толпе любопытствующих, почему всё это — глупая и смешная ошибка.       Потому что Чимину не нравятся девочки.       Он, конечно, никогда не признается в этом, но у нее есть глаза и женское чутье. Это очевидно, и она не откажется от своих слов, даже если он ей шею свернет.       Он идеальный партнер для танцев, полностью контролирует каждое движение, касается ее там где нужно и когда нужно, и рядом с ним никогда нет сексуального напряжения. Между ними оно есть, но совершенно другого рода, не потому, что он молодой мужчина, а она девушка. Потому что Пак Чимин — нервная ледышка, которая не хочет таять и отчаянно сопротивляется, хотя обычно это только для вида.       Сейчас же все по-настоящему. Потому что Габи никому не позволит обижать Тэхена, даже общему лучшему другу. Даже если скорей всего Тэ сам виноват со своей гиперчувствительностью.       Танец построен как схема игры. Пары в такт передвигаются по расчерченному полю, каждая — в порядке, определенном номерком, который ей выдали. Это как игра, но в конце всегда ничья и никого не едят. И все в белом. В другом сюда не допускают.       Каблуки туфель и ботинок выстукивают ритм, никто не делает ни одного лишнего движения. Чисто. Аккуратно. Может, бездушно, но Габи не жалуется.       В следующим танце партнеры будут меняться, но пока у нее есть шанс поговорить с Чимином, а он не может сбежать.       — Просто извинись, — она говорит прямо, склонившись к его уху.       — Мне не за что, — он еле шевелит губами.       — Конечно есть. Тэ больно. Что бы это ни было, извинись за то, что сделал ему больно. Это что, так сложно?       — До невозможности, — в его голосе она слышит что-то, напоминающее сожаление, но смысла оно не меняет.       — Упрямый козел.       — Зато честный, — фраза звучит незаконченной, будто он собирался добавить еще кое-что.       — Кому сдалась твоя честность! — она шипит, с трудом контролируя голос, чтобы не закричать. — Вы что, так и будете играть в прятки, пока вас не прижмут к стенке?       Лицо Чимина каменеет.       Нужно признать, это не лучшая метафора, но Габи не останавливается: зная, что собеседник свалит отсюда, как только танец закончится, пользуется тем, что ему и в голову не взбредет нарушить порядок. Танец только способствует ее намерениям, они становятся напротив, двигаются в такт, отражая движения друг друга и глядя в глаза.       У Чимина они по-змеиному холодные, но она помнит, как они сияют, когда они на крыше дома втроем пьют и едят острую лапшу, которую Тэхен принес из нижнего города, как он смеется над ней, запугивая историями о серийных убийцах. Как они с Тэхеном сидят на парапете крыши, болтая ногами, и Тэхен склоняет голову на плечо Чимина, прямо на вышитые звезды на его погонах.       Ей просто нужно подтолкнуть их, и все станет как раньше. Нет, даже лучше. Не отрывая взгляда от его глаз, она говорит одними губами, чтобы никто из окружающих их гостей не услышал:       — Вам просто нужно сделать это. Ты же знаешь, часто тело говорит лучше, чем слова.       Музыка смолкает, они замирают на местах. Тем, кто стоит на балконах, видно, что танцующие образовали собой симметричную розу ветров, и зал заполняется аплодисментами.       — Знаешь что, Ким Габриэль, — он говорит отрывисто, неожиданно зло, — тебе не помешает перестать совать нос в чужую постель.       Чимин отпускает ее руку и уходит.       Ну вот, третий раз за ночь, а ведь она только старается, чтобы все были счастливы.       Начинается очередной танец, и поскольку партнеры поменялись, без парня осталась не она, а девушка, стоящая наискосок от нее. На секунду все заминаются, но, видимо, из схемы вытолкнули девушку, стоящую с краю, и танец продолжается.       Ни один человек, даже Пак Чимин или Ким Габриэль, не может нарушить систему. Это догма, по которой Габи живет. У ее действий не может быть глобальных последствий, от того, что она нарушает закон, каким бы важным он ни был, никто не может пострадать.       Поэтому она продолжает порхать по залу, переходя из рук в руки. Пара мальчишек отдавливают ей пальцы на ногах, но никто не смеет скользить ладонями туда, куда не следует. Может, из-за того, чья она дочь, а может, потому что за ними, как всегда, наблюдают. А она, ярко-голубой одуванчик среди пересохшей на солнце травы, не может не приковывать взгляды всех присутствующих.       Правила и законы — это хорошо, они создают рамки мира, в котором она живет и который любит, не дают их маленькому уголку человеческого порядка скатиться обратно в хаос, что, по словам тех, кто писал учебники, царит на всей планете. Но Габи может позволить себе быть маленькой аномалией, жить так, как хочется ей, брать то, к чему взывает сердце. И в этом не может быть вреда.       Записка не жжет кожу сквозь ткань платья, а мягко греет сердце, будит сладкое предвкушение. Завтра ночью ее не будет здесь. Нет, она будет далеко внизу, в шумном и безумно интересном секторе C, и встретится с людьми, у которых есть целая библиотека.       Которые наверняка хранят тысячи историй о Любви.

***

      Улицы шумные. Люди кричат, смеются, из десятков динамиков звучат реклама и музыка, но вокруг него сохраняется островок тишины. Прохожие обходят стороной, несмотря на плотный поток движения, будто боятся запачкать.       Он не смотрит по сторонам, чтобы проверить, что за ним не следят. Это бессмысленно. Камеры повсюду — не увидят сейчас, увидят позже.       Он идет по уже выверенному маршруту, все дальше от центра, в спальные кварталы, где камер и стражей правопорядка практически нет, и ныряет в один из громадных блоков зданий, стены которого и внутри, и снаружи практически полностью покрыты граффити. Освещение во внутренних дворах слабое, да и камер нет. В своих домах новые граждане получают больше свободы, и за ними не следят так пристально. Они платят за это тем, что, если кого-то столкнут с крыши или вонзят нож в спину, этому не найдется безмолвный свидетель. И даже если бы их это не устраивало, порядок вещей не изменится. Не пока есть достаточно тех, кто пользуются слепыми зонами.       Таких, как он.       Коридоры становятся уже, с двух сторон тянутся ряды дверей. Они стоят так близко друг к другу, что видно, насколько квартиры маленькие. Дверь с номером сорок восемь встречает его миганием на треснутом экране над ручкой. Он приставляет к нему большой палец, нетерпеливо стучит по экрану, пока алгоритм медленно считывает отпечаток. Дверь отрывается, и он спешит проскользнуть внутрь.       Сменная одежда уже ждет его, аккуратно лежит на стуле у входа. Он не включает свет. Знает, что куртка не вывернута наизнанку, что штаны лежат задом наперед, что ботинки стоят в левом углу нижней полки пустого стеллажа в двух шагах от входа.       Он торопливо избавляется от белого облачения, снимает с себя даже трусы и складывает в такую же аккуратную стопку, только мундир вешает на спинку стула. Секунду он стоит неподвижно, чувствуя, как на нем виснет свободная ветровка, как нижнюю часть лица обхватывает маска. На ней нарисована скалящаяся пасть зубастого монстра. Все сказки были уничтожены, но монстры выжили, они живут под кроватями во все времена; люди всегда выдумывают существ, чтобы бояться их больше, чем себе подобных.       Он судорожно выдыхает.       Смена одежды не меняет сущности, дышать не становится легче, но когда он так же быстро и беззвучно покидает квартиру и направляется обратно в центр сектора C, прохожие трутся о него, парни и девушки с блестками на каждом обнаженном сантиметре кожи зазывают его в клубы и бары, некоторые из них законные, другие не очень. Теперь он не выглядит угрозой, теперь он один из них.       С виду. Об этом важно помнить.       Он все еще может запоминать эти места и лица, закоулки, по которым можно пройти только по наводке, тайные подпольные помещения. Создавать в мыслях списки, чтобы однажды, когда желание очиститься возьмет вверх над ним, сдать их. Сдать, по сути, самому себе.       Эти мысли заполняют его, заменяют безмыслие, которое он натянул на себя, пока был в белом. Вспоминать, карать и винить стало для него частью собственного обряда, уступкой самому себе.       Если я скажу себе еще раз, что я падшая шлюха, мерзость и грязеед, может, вины станет чуть меньше.       Скоро его отпустит, и ненадолго он сможет перестать думать и не-думать.       Он поднимается на третий ярус улицы, пересекает дорогу, просачиваясь сквозь голограмму танцующей пары девушек, и те шлют ему вслед воздушные поцелуи, когда он проходит в распахнутые двери под вывеской «Вакханалия». Он не знает этого слова, но раз оно крупными буквами светится ярко-розовым, значит, внесено в государственный словарь и разрешено к использованию.       Здесь он еще не был, но слышал об этом месте такое, от чего в животе всё сжимается, будто он выпил литр кислоты и теперь его разъедает изнутри. Яркой, сладкой, умопомрачительно вкусной кислоты. Как сморщенные красные ягоды, которые в маленькой коробочке привез посол из Старого Мира.       Чтобы искупить вину за такую ночь, придется дорого заплатить.       И как всегда, Чимин готов на это.       Голод толкает его вперед.       В холле сумрачно. Здесь никто не требует допусков и разрешений, только оплату черными деньгами с неопознанных счетов в такую же черную дыру. Он спускается по винтовой лестнице. Поручней нет, не дают упасть лишь светящияся в темноте полоски. Он скачет вниз, перепрыгивая через ступени, позволяя телу по-мальчишески легко нести его вниз, пока он один и его никто не видит, проходит сквозь очередную дверь и чуть не врезается в стойку.       Он не видит скрывающееся в темноте лицо, но по голосу понимает, что перед ним женщина.       — Есть предпочтительный цвет?       — Белый, — он выпаливает, не задумываясь.       Какой белый в таком месте?       Чимин мысленно бьет себя в живот. Как он вообще смеет думать о чистой части себя?       — Белого нет, — говорит женщина, и он облегченно выдыхает, — я дам тебе красный, он подойдет тебе.       Ощущение, будто его уже раздели, уже видят насквозь.       Он… красный?       Чимин не спорит, стоит неподвижно. Рядом что-то хрустит и булькает, дальше, за толстыми стенами, звучит оглушающая музыка. Он чувствует ее вибрацию в полу, чувствует, как она ревом отзывается в нем.       Появляется новый источник света. На стойку опускается бокал с фосфорно-красным густым напитком.       — Пей до дна.       Он подчиняется, стянув маску и сунув в карман. Глотает, запрокинув голову, чтобы густая жидкость не попала на язык. Попадает. Жжет так, что кажется, язык распух и покрылся щетиной, а горло изнутри стянулось в липкую узкую трубочку, через которую едва проникает воздух. Жжет так, что вкус, каким бы он ни был, не ощущается. Его сгибает пополам, и он с хрипом втягивает воздух, чувствуя, как жидкий огонь расползается по венам.       — Сейчас отпустит, побочка долго не действует, — слова доносятся издалека, сквозь пылающую рябь перед глазами.       Едва контролируя свои движения, он стягивает c себя ветровку и рубашку, майка намокает и липнет к телу, но ее он не снимает. Постепенно жар отступает, оставляя за собой стекающие вдоль позвоночника дорожки пота. Он зажмуривается, сглатывает. Ужасные ощущения во рту прошли, теперь тело покалывает изнутри, заставляя одновременно чувствовать всего себя, каждую клетку. Нет, каждый атом. Хотя бы об этом его предупредили.       Он открывает глаза и видит, как под кожей разливается мягкое свечение. Оно становится ярче, концентрируется, и вскоре, вытянув перед собой руки, он видит алые кости, шевелит пальцами и удивляется тишине, с которой двигаются маленькие костяшки.       — Эффект длится около часа, если захочешь, вернешься за добавкой, не бесплатно разумеется. Одежду можешь оставить тут, — фигура напротив шевелится, в чужой руке появляется фонарик, свет которого направляется на ячейки с чужой одеждой. Чимин складывает вещи туда.       — Наслаждайся.       Сверху доносится топот шагов очередных посетителей, и Чимин спешит пройти вперед, чтобы не столкнуться с ними. Он подходит к высокой двери. Справа от нее висит окруженное фонариками зеркало. Он знает, что увидит, но все равно отшатывается.       Из отражения на него смотрит сияющий багровый скелет. Точнее, не смотрит, глаз же нет. Только пустота посреди глазниц. Вот кто он, если снять мундир.       Мертвец. Ходящий. Голодный до чужой плоти.       Отвернувшись от зеркала, он входит в зал.       Оглушающие басы бьют по ушам, вытесняя мысли, а перед глазами чернота и сотни танцующих разноцветных скелетов.       Вантаблэковый пол, потолок и стены втягивают в себя те капли света, что источают человеческие кости. Он словно в космосе, где вместо холодных звезд — горячие пропитанные фосфором скелеты.       Люди танцуют. Одни, парами, группами. Они жмутся друг к другу, но из-за окружающей кости невидимой плоти, кажется, что их расталкивает темная энергия. Мерные, равные, томные движение круглых тазовых косточек, выгнутые позвоночники — эти скелеты занимаются другим.       И все улыбаются. Ряды неоново-зеленых, синих, фиолетовых зубов в черепах с дырами вместо глаз.       Красный скелет вступает в их круг, и его встречают по-человечески теплыми, живыми касаниями, утягивая в танец.       Бешеный, беспорядочный.       Его швыряет из рук в руки, то гравитация притягивает к другим, то он отталкивается от чужих пальцев и двигается один, как комета.       Мир вверх ногами, и он летит сквозь него, и космическая пыль режет его поцелуями, астероиды бьются о ремень брюк, и он отдаляется, потому что рано еще, не так, не в пустоте, теряя контроль, ведь контроль терять нельзя, даже сейчас нельзя, а дикие биты быстрее сердца, подгоняют в центр галактики, туда, где…       Он.       Единственный белый скелет.       Он движется в одиночестве, и никто не подходит к нему. Все, не только Чимин, знают, кто в этом пестром мире носит белое, но все же принадлежит ему. Царствует в нем. Ответ на эту загадку ни для кого не секрет.       Даже будучи скелетом, Белый Призрак движется не так как все, пригвождает к месту своей аурой. Как и все остальные, он сверкает пустотой в глазницах и жуткой улыбкой, но его знают, видят насквозь, будто специально для него зажгли луну.       А может, только Чимин не настолько пьян, чтобы полностью потерять голову. Только он, замерев и наблюдая, как пляшут в черноте белые косточки, видит совсем другое.       Белого Призрака знают многие и многие хотят, но он танцует в одиночестве. Всем известно, что где бы он ни появился, он сам выберет, с кем встретить рассвет.       Так, по крайней мере, говорят.       И сейчас Призрак идет в его сторону.       Секунды ускользают. Вот он стоит, со стороны наблюдает за самым известным ночным танцором сектора. А вот белые скелетные руки уже ложатся ему на плечи.       Чимин не просит разрешения — он скользит ладонями вверх по гладким предплечьям, касаясь точеных ключиц, словно вор с развязанными руками, он добирается до обнаженной груди, задерживаясь на ней. Пальцы исследуют манящую кожу, будто пытаются всосать чужое тепло, без которого он замерзает.       Разум орет, бьется в клетке: остановись, нельзя, нельзя, нельзя! Цена, цена, ужасная цена!       Но тело не слушается, не хочет думать и помнить.       Хотя бы на одну пьяную ночь, которая выворачивает его рассудок, он позволит желанию, нет, нужде, овладеть собой.       Он касается ареол сосков — это ощущение и бьющее по нервам осознание того, что он касается самого Белого Призрака, заставляют Чимина усилить прикосновение, потом прочертить невидимую линию вниз, к тонкой талии. Но пальцам мало. Они, ощутившие запретный жар, хотят теперь проникнуть сквозь плоть, рвануться в пустоту за ребрами.       — Тебе все равно, кто я? Не думал, что тебе плевать, кто тебя трахнет.       — Мне достаточно того, что ты знаешь, кто я. И твоих рук, — Призрак перехватывает его ладони, берет в свои, ведет пальцами по суставам и мозолям.       Чимин впервые слышит его голос. Он, звонкий и вибрирующий, будто сдерживающий смех или слезы, заставляет думать, что Призрак намного младше, чем выглядит.       Чимин склоняется ближе — так, чтобы в следующий раз слова Призрака заскользили по мочке его уха, оставляя вибрирующие следы мурашек на коже.       — Мне нравятся твои руки. Сильные, усталые. Работаешь на заводе? — Призрак ведет пальцами по его коже, останавливается на плечах; уверенные, легкие касания заставляют Чимина вздернуть подбородок и закусить губу. К счастью для него, темнота скрывает эту секундную слабость.       — Вроде того. — Они производят справедливость, правду и наказания.       Чимин пытается выдохнуть напряжение, но оно нарастает быстрее, чем он дышит.       — Хочу их на себе и в себе, — Призрак отпускает его руки, тянется к ремню брюк Чимина.       — Нет, — он жестко останавливает, сглатывая, — не здесь.       — Нас никто не видит. Ты же для этого пришел сюда. Здесь никто никого не видит. Никого нет. Только голые эмоции.       — И все же все будут знать, как долго и в каких позах нагибали Призрака. Так что нет.       У всего есть предел. Он не будет заниматься этим на глазах у толпы мертвецов, даже если это значит, что он никогда больше не коснется Призрака. Он может остановиться, отойти, найти другого. Это может быть любой парнишка, которых в нижнем секторе тысячи. Беспринципные, пылкие, доступные. Пестрые.       Но это Призрак. Нужно быть слепым, чтобы не тянуться к нему, не ухватиться за него. Чимин не слепой. Он просто изо всех сил держится за каждую каплю контроля. Разум снова замолкает, его заглушает требование тела. Он пришел сюда, снова дал слабину, так что хотя бы сам секс будет таким, как решит он.       — Как скажешь, Господин Красивые Руки, ты же не дашь мне пожалеть, да?       Призрак отходит от него и, перехватывая за пальцы, ведет к выходу, над которым висит одинокая лампочка. Чимин давит в себе недовольство — он идет за.       В этом нет ничего такого. Он просто не знает дорогу.       А ведь должен. Ему полагается вести на свет, нести свет. Идти впереди.       Даже в этом он облажался.       — Отведешь меня к себе? — бросает Призрак через плечо, пока они поднимаются вверх по лестнице.       С каждым шагом становится светлее. Чимин жадно вгрызается в очертания приобретающего оболочку скелета, у которого оказывается слишком человеческая спина с остро очерченными линиями, на которых он хочет оставить пару своих штрихов. Лохматые волосы едва поблескивают в приглушенном свете, но этого уже достаточно, чтобы представить, как пальцы сжимают их и притягивают к себе. Только спустя несколько секунд Чимин слышит заданный ему вопрос, который почти растворился в звуке собственного участившегося сердцебиения:       — Нет.       «К себе» — в каморку для переодевания — Чимин никого не приводит. Та квартирка — кривой шов, стягивающий воедино его личность, переход, а не место действий.       — Я тоже ценю свое личное пространство, — позвонки перекатываются под тонкой кожей, когда призрак кивает, — тогда пошли наверх.       Призрак нажимает нужный этаж в лифте и над ними зажигается свет.       Они снова два человека. Кости спрятаны глубоко под кожей и мышцами. Непривычно видеть Призрака неподвижным, разглядывать при ярком свете, будто это что-то запретное и неправильное.       Это действительно что-то запретное и неправильное.       Чимин быстро прогоняет эти мысли, снова впиваясь взглядом в парня рядом. Раньше он был лишь гибкой фигурой, разукрашенной цветами софитов и укрытой дымкой на маленькой круглой сцене, но теперь Призрак оказывается не просто светлым, а бесцветным.       Не только его волосы совершенно белые, но даже ресницы и брови, тонкие волоски на предплечьях, которые почти сливаются с безупречно бледной кожей, как у некоторых эмигрантов из Старого Мира до того, как их коснулось палящее солнце И. Даже глаза светло-серые, как стены под граффити — Чимин стоит к нему достаточно близко, чтобы понять, что дело не в линзах. Догадка его ядовитая, колючая. Призрак явно колется химией, которая выжигает из него все краски.       А еще он действительно молод. Пугаясь, что ему еще нет и шестнадцати, Чимин почти задает вопрос, но Призрак, тоже внимательно разглядывающий его, говорит первым.       — А я, оказывается, знаю тебя.       Воздух в легких становится кислотой.       Он не позволяет ни одному мускулу дрогнуть.       — Откуда? — получается прозвучать сухо, скучающе.       — Не так уж ты и любишь приватность.       Призрак ухмыляется и опирается на двери лифта, продолжая скользить взглядом по Чимину, но недолго. Когда лифт открывается, он почти падает назад, но делает это с игривой легкостью, с ухмылкой.       Возбуждение застревает в горле.       По длинному коридору с вытоптанным ковролином они идут в молчании, пока Призрак не толкает плечом дверь в темную комнату и валится на кровать. Чимин тормозит только чтобы зажечь висящие вдоль потолка фонарики.       Призрак смотрит снизу вверх.       Взгляд светлых глаз напоминает, что у Чимина руки по локоть в чужой боли, надоедливый голос в голове заставляет спросить себя же, сможет ли он свернуть шею бледному мальчишке, чтобы защититься, не подчиняясь чужому приказу.       Сделает ли он это до или после секса.       — Это было много ночей назад. Или нет. Знаешь, я как-то перестал чувствовать время. Вы были на заднем дворе «Эйфории», похоже, вы решили, что ящики с пивом это что-то вроде повернутого ключа в замке, спрятались, и никто не помешает. Но вид был что надо.       Нельзя позволить телу рухнуть на пол от облегчения, нельзя позволить себе признаться в том, что он подумал об убийстве.       Что голос, которой кричал ему вслед, «Ты монстр, Пак Чимин, признайся в этом хоть сам себе,» был прав.       Он становится движением — быстрым, неумолимым. Чимин не слышит, что говорит безумно красивый опасный бесцветный мальчик, когда срывается с места и притягивается к теплому телу Призрака, вжимает его в постель, опуская руку на его шею. Бесцветные губы расплываются в тронутую безумием улыбку, но Чимина она окрашивает в яростно-красный. Эта рука могла убить его, задушить, свернуть шею, а он и не догадывается. Улыбается.       Я не убью тебя. Слава Элю, я не убийца.       Я не убью тебя.       — …тот парень рассыпался песком в твоих руках… в одних его ногах на твоих бедрах было столько чувств, — слова плавно скользят по губам Призрака, и Чимин борется с желанием заткнуть его. Пусть умолкнет, пусть слова перейдут в стоны и рваные крики.       Но не боли. Он не сделает ему больно, он должен извиниться перед ним за мысли о смерти.       Руки скользят по бледной коже, выискивают самые чувствительные места, дыхание Призрака учащяется, но он упрямо продолжает говорить.       — Ты так сжал зубы, что я подумал, они вот-вот расскрошатся. Только и смотрел перед собой. Даже кончив, ты не издал ни звука. Даже не выдохнул. А он старался.       Чимин помнит ту ночь. Не дрожащее тело, которое он вжимал в шатающиеся ящики, не липкие блестки, которые он слизывал с темной кожи, не охрипший, обиженный голос того парня: «Я что, совсем урод?»       Он видел перед собой только боль и отвращение в родных глазах, слезы на ресницах.       Слышал лязг наручников, стук молотка, жужжание электричества.       Думал о Тэхене.       — И я подумал, — говорит Призрак, протягивая руки под майку Чимина, царапая кожу короткими ногтями, — что будь я на его месте, я бы заставил тебя звучать. Сначала ты бы стонал сквозь стиснутые зубы, но я бы поцеловал тебя, и тогда ты закричал бы в мой рот, просил бы узнать мое имя.       Сердце снова надрывается, но уже по-другому. С ним никогда так не говорили, его никогда не видели второй раз. Парни, с которыми он был раньше, никогда не смотрели на него так, как будто знают его, может даже лучше, чем он сам. Никто не смотрел на него так победоносно, вооруженный знанием.       Призрака нужно заткнуть.       — Мне не нужно твое имя, — сдавленно выговаривает, позволяя тому стянуть с себя майку.       Чимин распрямляется, взглядом заставляя парня оставаться неподвижным, ведет рукой от его шеи к впалому животу, останавливаясь у резинки штанов. С силой он притягивает его за бедра к себе, чувствуя разгорающееся напряжение не только в себе, но и у него — порыв вынуждает его положить руку на горячий пах и через ткань сжать напряженный член.       — Мы квиты, Господин Красивые Руки, — улыбается Призрак, устраивает свою ладонь сверху, усиливая прикосновение к себе, — мне достаточно того, что сегодня ты мой.       — Ошибаешься.       Чимин выдыхает и приникает к шее, почти кусая ее; в последнее мгновение он сменяет укус на мокрый чмокающий поцелуй, он всасывает кожу губами, одновременно забираясь рукой под белье Призрака. Тот раздвигает ноги и, накрывая ладони Чимина своими, помогает стянуть сначала свои штаны, а потом и чужие. Чимин, чувствуя жар их обнаженных тел, клянется себе, что больше не скажет ни слова — не потому, что ему важно показать Призраку, что контроль в его руках, а потому, что так и есть. Неважно, кому принадлежит тело под ним, это ошибка, грех, и он не позволит себе получить столько удовольствия, сколько желает.       Не позволит тому, кто ниже, оказаться сильнее.       Не позволит… слишком моногое. Слишком много запретов, слишком сильно нужно натягивать поводья, у Чимина не получается держаться за них. И один за другим своей невидимой силой пестрый мальчишка вспарывает их.       С Призраком все становится борьбой, спешными рваными движениями, в которых горячие прикосновения сменяются требовательными поцелуями в шею, в грудь, в плечи. Это не только схватка двух сплетающихся тел, но и внутренняя борьба: кто первый сорвется на более глубокие поцелуи, начнет опускаться ниже, кто потянется первый к паху и раскроет свой рот для того, чтобы попытаться выбить первые стоны, кто первый протянет руку за смазкой.       Кто доставит больше удовольствия, заставит принимать его.       Эликсир еще действует, в сумраке плохо освещенной комнаты все еще поблескивают кости, за мягкими покрасневшими губами безумно хохочет череп. Это страшно и отвратительно. Это срывает крышу. Заставляет торопливо изучать каждый сантиметр тела Призрака, касаться его губами везде, кроме губ, искать бешеный пульс и отсчитывать удары его сердца.       Кожа призрака тонкая — красные следы от пальцев Чимина расцветают почти сразу после прикосновений, как красные всполохи перед глазами от прикосновения электрошокера. Разряд, но вместо боли — наслаждение. Это опьяняет.       Сводит с ума и то, что до Чимина на Призраке не было чужих следов — значит, его давно не касались. Пытаясь перенять инициативу, Призрак пытается столкнуть с себя Чимина, но тот хватает его за запястья и снова заводит руки вверх над головой, фиксируя, запрещает касаться себя, пока Призрак шипит, прикусывая губу.       — Больно? — Чимин спешно отпускает его.       Призрак привстает на одном локте, влажной рукой окольцовывая член Чимина. Застывая в этом напряжении, Чимин понимает, что силы воли, чтобы приказать прекратить, недостаточно. Он жаждет продолжения, но не смеет признаваться в этом. Медленно, словно проверяя выдержку, Призрак ведет рукой вверх-вниз, хитро наблюдая за застывшим лицом Чимина, потом задерживается на головке, надавливая на нее пальцами, пока не появляется блестящий предэякулят.       — Господин Сильные Руки с нежным сердцем, — Призрак соскальзывает ниже, приникает к коже над соском, языком прокладывая себе путь к новому мокрому поцелую, но и это кажется насмешкой. Он совсем не боится, все еще продолжает играться, чувствует себя победителем.       — Замолчи, — цедит сквозь зубы, с усилием толкаясь в его сжатую ладонь.       — Давай уже, перестань сдерживаться. Я все приму, никто не узнает.       Бьет словами, не представляя, насколько глубоко.       Чимин молчит.       Даже сорванное дыхание Призрака звучит как смех.       — Мой красивый партизан, — он задыхается, когда Чимин вставляет в него первый палец, но не замолкает, разбивая слова на вибрирующие слоги, — ты что, боишься сделать больно? Думаешь, ты можешь напугать своим каменным лицом?       Ничего в жизни Чимина не указывает на то, что он этого боится. Скорее наоборот. И все же он медлит, аккуратно ощупывая горячую влажную кожу, медленно проникая все глубже, пока собственный член нетерпеливо пульсирует, а губы горят от звериной жажды, утолить которую способны лишь другие губы.       — Но ты…       — Хочешь быть Господином Нежные Руки? — Призрак, не умолкая, сам насаживается на пальцы, дрожит от напряжения, и Чимин смотрит на его застывшее в наслаждении лицо, останавливаясь на губах, которые еще больше хочется заткнуть поцелуем.       — Я позабочусь о тебе. Давай.       Не дает.       Резким движением Чимин снова заламывает его руки над головой и, еле сдерживая рвущееся из горла рычание, входит внутрь на всю длину сразу, заставляя Призрака вскрикнуть. Звук этот и пугает, и возбуждает одновременно: он делает больно. Это подстегивает снова толкнуться, продолжать цепко держать руки извивающегося под ним парня.       Он котролирует все… его… себя… каждый толчок, каждую пропитанную грехом секунду…        Но новый звук Призрака теперь будоражит его. Теперь это не только боль. Наслаждение тоже.       И даже лишь голос опьяняет настолько, что рука сама тянется к его члену и проводит по нему пальцами. Призрак раскрывает глаза и смотрит прямо в его зрачки — серость асфальта теперь блестит так, будто там разлили мазут и подожгли.       Чимин определенно точно знает: больно не может не быть — он входит резко, быстро, жестко. Такая боль не может быть желанной. Но Призраку по какой-то причине она необходима. Он звучит громко, выгибаясь, притягивая Чимина к себе за спину, тоже оставляя там россыпь цепких следов — обжигающие царапины распаляют, вынуждая забываться, все больше выпускать контроль из головы и из своих пальцев.       Между стонами Призрак проталкивает слова:       — Когда больно, это жизнь. Я… ты… ты же знаешь… тоже… чувствуешь… что жизнь такая… так… ах… надо…       Так надо.       Таков закон.       Призрак больно сжимает пальцами ягодицы Чимина, направляет их, вынуждая его замедляться и изменять амплитуду своих движений: это пламенем прокатывается по его позвоночнику, ослепляет настолько, что теряются любые ощутимые границы. Боль. Так надо. Когда больно, это жизнь.Чимин разбивается черным стеклом от прикосновений Призрака, от его стонов, от горячих губ, застывающих в такой манящей близости — волна бездумного желания накрывает его, и он впивается в искусанные, потемневшие до настоящего цвета губы Призрака. Поцелуй голодный, требовательный, безапелляционный. В нем Чимин бесконтрольно теряется, сплетается с чужим языком и тонет в беспорядочных мыслях, которые впервые за долгое время перестают слушаться его. Белесые густые капли окропляют его живот, когда он осознает, что и сам стал слышимым.       Поэтому он всегда молчит, приказывает молчать. Когда общие боль и удовольствие делятся на двоих, в словах слишком много силы. В надрывных, почти неосознаваемых словах, переполненных эмоциями, больше силы, чем в стенах, которые он строит.       Из сжатого горла рвется не стон, а надсадный рев, безумный надрывный вопль.       За эту ночь он на коленях будет молить о прощении.       Заплатит за нее болью.       И придет за добавкой.