О законах новой лжи

      Виновен. Виновен. Виновен.       Что, Тэхен, доволен?       Чимин будет каяться, опустится на колени, сам нажмет на кнопку, и… Нет, конечно, Тэхен доволен не будет. Наоборот, он бы прижал ладонь ко рту, чтобы скрыть прилив тошноты, и хрипло сказал бы:       — Чимин, ты уверен… что это нормально, что так можно… с собой, с другими?       Можно. Нужно. Необходимо, чтобы снова иметь право дышать, натягивать на ладони ослепительно-белые перчатки.       Чимин твердо ступает по мраморному полу, который кажется прозрачным, будто под ним вверх ногами, как летучая мышь, идет еще один Чимин. А ведь так и есть: два Чимина, два греха, перед истиной и перед другом, что противоречат один другому. Нижний Чимин, которого верхний пытается придавить каждым шагом, тянет за собой по белому полу колючие мысли о Тэхене, которые сейчас совсем не к месту. Верхний же заставляет себя вздернуть подбородок, оторвав взгляд от пола.       В его мыслях место только Призраку, которого он сейчас изгонит вместе с воспоминаниями о его касаниях и мальчишеской улыбке.       Двери зала высшего собрания Единения Великой Пустоты еще открыты, до начала слияния остаются считаные секунды. Он заходит внутрь, окидывая взглядом амфитеатр, заполненный сотнями белых фигур. Большинство верующих одеты в простую свободную одежду, на вестниках и их учениках, которые стоят в первых рядах — одеяние, которое вошло в регламент совсем недавно: длинный кусок ткани, который они оборачивают вокруг тела, крепя одной булавкой на плече.       Пустота — так они говорят — любит простоту.       На нем самом — форма чистильщика. Ее достаточно, чтобы заявить о том, кто он.       Далеко не все его сослуживцы верят в Великую Пустоту, но даже не ведая этого, они служат одной цели, очищают город от грязи, чтобы все жители И стали более достойными пришествия.       Чимин занимает свое место в третьем ряду, недалеко от выхода. Нет смысла быть ближе к внутренним дверям и тому, что за ними — мать проследит, чтобы он был последним. Это его маленькая привилегия, как ее сына, и его защита от злых ушей.              Вот и она — выходит в пустой центр зала. Чимин не знает, во что люди верили раньше, за уничтожение осколков религий отвечает другое подразделение. Поэтому он даже не может представить, каким образом и чему они служили. Люди старого мира были порочны и грязны, но уже тогда, может, с самого первого восхода солнца над только сфомировавшейся планетой, они знали, что им следует обратить свои сердца к тому, что выше их жалкого эго.       Он представляет их обряды чем-то темным, грязным, заполненным словами и эмоциями, ведь не может быть, чтобы они делали это правильно.       Вот так.       Зал стихает. Туфли на тонкой подошве ступают почти бесшумно, и чтобы расслышать тихое шуршание, с которым они скользят по полу, нужно закрыть глаза и обратиться лишь в слух. От своего места до центра Вестнице требуется пройти ровно семь шагов. Говорит она тоже тихо. В ее голосе нет ни одной эмоции, будто в ее теле нет ничего, кроме предназначения, чистого служения цели.       — Укажет он вам путь пустоты и свяжет души ваши воедино и чистыми и свободными выведет во свет. Так было обещано и так будет. Эль ждет нас, нашей готовности принять его посланника.       Она поворачивается на месте, невидящим взглядом окидывает всех присутствующих. Чимин встречает ее жгучие черные глаза и на миг улавливает в них мысль.       Я вижу тебя. Насквозь.       Не ее слова. Всего лишь взгляд, и ему хочется содрать с себя кожу, начиная с пальцев и заканчивая губами и языком.       Но нет, это неправильная реакция. Избавиться нужно не от кожи, а от того, что под ней. От самого себя.       — Станем же достойными, возвысимся на своим разумом и телом. Станем большим, — она запрокидывает голову, и ее длинные, едва тронутые сединой черные волосы струятся по прямой спине. Вестница расправляет руки как чайка, и сотни людей разделяют с ней глубокий вздох.       Больше нет слов.       Раньше был метроном.       Раньше были электроды, провода путались под ногами и били в затылок разрядом, заставляя вздрогнуть и изрыгнуть себя из себя, став одним импульсом.       Сейчас нет ничего, кроме холода и одного вдоха на всех.       Они вдыхают холодный чистый воздух, в котором нет и намека на запах. Мужчины, женщины, слабые легкие ученых, сильные легкие чистильщиков.       Черные глаза, голубые глаза, медовые глаза — смотрят в пустоту, пока пустота не посмотрит в ответ. Смотрят, пока не перестают видеть.       Ладони стоящих бок о бок единиц тянутся друг к другу, едва касаются, замирают.       Один вздох.       Не все это понимают, не все чувствуют. Не у каждого получается.       На одну долгую минуту отказаться от себя, от своих лишних мыслей, от самого бытия. Быть тишиной, вздохом, приоткрытыми губами, готовыми принять Свет.       Чимин вздыхает и честно пытается найти в себе покорность, открытость и покой. Быть человеком без секретов. Чистым.       Но это ложь, а лгать самому себе с каждым разом становится все труднее. Расфокусировав взгляд, он стоит, не шевелится, чувствует, как холод сушит рот изнутри, не давая сглотнуть.       И в тишине, которую другие должны были помочь разделить, у него получается лишь заполнить себя собой, соленым сожалением затопить все свободное место, где нет звуков и запахов, а глаза видят лишь размытый свет.       — Ты лжец, Чимин. Худший из всех, кого я видел.       Губы Тэхена бледные, искусанные. На этот раз Чимин сделал все, чтобы его не касались, чтобы доверились его словам. Поэтому сейчас он слизывает красные следы не своей боли. Он защитил Тэхена, смог сберечь, чтобы больше никогда его единственный друг не был центром страшной картины. И все равно, он смотрит так.       — Но Тэ, я же… я не должен был… тогда… это было только ради тебя.       Голос дрожит, обрывается, не хочет озвучивать мысль до конца. Как, если ее нет, если треснувшие губы и мокрые глаза напротив не дают вздохнуть?       — Ты говоришь, что твоя работа очищать, что значит — служить справедливости. Но ты ее отмеряешь только по твоему сердцу. На чужую боль, боль тех, кто для тебя чужой, тебе плевать! Ты просто стоял и смотрел, пока она дергалась и кричала, и ты ведь знал, насколько ей больно. Ты знал, потому что однажды спас меня!       Тэхен продолжает резать словами, бросая их жесткими надрывными фразами. Он — человек, который так осторожен с каждым слогом, каждой интонацией — сейчас сжимает кулаки, будто готов наброситься и ударить. Тэхен, который презирает тех, кто выбирает силу вместо слов.       Это как удар железной дубиной: кости хрустят от того, насколько это нечестно. А может, именно потому, что честно. Искренне и правильно.       Он стягивает в комок отхлынувшие под натиском Тэхена слова, устои его жизни, его работы, бросает их тому в лицо, прикрываясь ими:       — Она преступница, Тениэель! Это ее и наш путь к правде, иначе такие, как она, засыплют осколками весь город! Я защищаю нас, наши семьи, наши разумы от таких, как она!       — Ты в это веришь? Правда веришь в то, что бить током девушку, которую ты за волосы притащил в зал суда, и бить, бить, бить, пока у нее раскрошатся ногти, кровяные сосуды полопаются и она захлебнется собственной кровью? Вбивать в ее мозг единицы и ноли, которые стирают ее в порошок, чтобы извлечь из нее то, чего возможно там не было — это справедливость?!       Тэхен задыхается, останавливается, только когда больше не может кричать. Прислоняется к стене, тонет в темноте, уходя от света уличного фонаря. Чимин делает шаг к нему, не отдавая себе отчета, нежно касается запястий, придерживает за предплечья, потому что чувствует, что Тэхен ускользает.       Касанием, попыткой заглянуть в опущенные глаза он стремится сказать самое важное.       Ты мой мир, моя тихая гавань, мой дом, я сойду без тебя с ума. Ты прав, ведь ты помогаешь быть человеком.       Просто ты не понимаешь…       Вслух он говорит другое. Мягко убаюкивая, произносит:       — Тэ, это ужасно, я знаю. Но так надо. У меня не было выбора.       — Выбор всегда есть. Ты можешь ненавидеть его, ненавидеть себя, завираться до тошноты, но он есть.       Он отвечает устало, не вырываясь, но и не поднимая голову.       — Ты хочешь, чтобы я выбрал смерть?       — Я хочу, чтобы ты перестал лгать, чтобы не пачкал руки, чтобы я больше не врал себе, смотря на тебя, что ты не монстр.       Тишина схлопывается. Снаружи ее заполняют шорохи ткани, частые, сбитые вздохи, несколько стонов безграничного счастья.       Чимин тоже вздыхает. Облегченно.       Не-думать легче так, в одиночестве, отвлекаясь на людей вокруг, чтобы больше не впускать в себя непрошенные сомнения. Он никак не может научиться опустошению, он никогда не чувствовал то, о чем сейчас тихо переговариваются вокруг.       Чувство единения, уверенность в том, что без технологий, не дожидаясь чуда, они могут стать одним светлым естеством.       Пока остальные единицы становятся целым, Чимин борется с виной, которая режет его со всех сторон. Вина за то, что он ее чувствует. Вина перед Единением, перед долгом и матерью, перед Тэхеном и его осколочной моралью. Все это, сталкиваясь в нем, должно было давным давно взорваться и оставить его в покое, но продолжает грызть. И заткнуть эти мысли можно только ненадолго похоронив под шумом, служением, действием.       — Внимание, — сейчас говорит не мать: голос мужской, незнакомый. Говорящего Чимин не видит — он стоит на своем месте в первом ряду, спиной к нему. Первой Вестнице достаточно поднять руку, чтобы в амфитеатре воцарилась гробовая тишина, ее голос рассекает зал и без микрофона. Вестнику же приходится пару раз призвать ко вниманию, перекрикивая гул.        — Все желающие очиститься перед дежурным Сосудом — оставайтесь на своих местах. Остальных прошу покинуть помещение. Никому из нас не нужны лишние свидетели нашего несовершенства.       Большинство уходят. Возможно, им легче достичь гармонии, но только потому, что у них лучше получается обмануть самих себя. Никто не может быть чист настолько, чтобы вот так спокойно встать и уйти, улыбаясь.       Чимин заставляет себя стоять неподвижно, не сжимать кулаки, не кусать губы.       По крайней мере, у него хватает мужества, чтобы платить за свои ошибки.       Ждать приходится долго. Люди спускаются по ступеням, заходят в одну из трех дверей в задней стене зала. Некоторые выходят спустя считанные минуты, другие задерживаются. Один мужчина провел внутри полчаса, и вышел насквозь вспотевшим, с легкой, почти возвышенной улыбкой. Смотреть на его довольное лицо было омерзительно.       Люди выходят разными: бледными и заплаканными, свободными и окрыленными. Он старается не смотреть ни на кого напрямую, не запоминать их лица, уважая их право на приватность, но считывает язык их тела, движения мышц лица, чтобы не дать тем же эмоциям позже отразится на своем.       Все это время мать сидит на нижней скамье в окружении младших Вестников и обслуживающего технического персонала, тихо переговаривающихся между собой, сверяясь с данными на планшетах. Скорей всего они не смотрят трансляцию происходящего во внутренних помещениях с камер наблюдения. Вестница не позволила бы этого в его посещение, но все может быть.       Ведь за это время она ни разу не посмотрела в его сторону.       Ноги устают, и хочется присесть, но Чимин запрещает себе подчиняться слабости. Не важно почему. Нельзя и все.       — Пак Чимин, — снова не мать.       Он мог бы сделать вид, что сейчас он ей не сын, а всего лишь офицер, очередная безликая единица. Но это не так. Иначе он не был бы последним. Иначе не проходил бы это каждый гребанный раз. Даже будучи Первой Вестницей, Пак Лираз не повернется к нему спиной.       Нет. Она будет смотреть.       Даже если кажется, что нет.       На еле гнущихся ногах он проходит мимо нее, чувствуя, как ее взгляд прожигает спину, и направляется к открытой перед ним крайней слева двери. Помещение закрывается с тихим хлопком и жужжанием электрического замка.       Чимин идет по узкому белому коридору с запертыми дверьми к той, над которой горит зеленая лампочка. Его ждут.       Он заходит.       Табуретка и перегородка в первой половине комнаты предназначены для слабаков, для тех, кто не может смотреть в глаза своему Сосуду, своей цене. Чимин не такой. Он знает имя того, кто всегда ждет его, и оно отзывается старой незаживающей раной внутри.       — Это я, — он тихо зовет, облизывая пересохшие губы, как будто в этом есть смысл.       Как будто на этот раз его узнают.       Он обходит перегородку, и останавливается напротив пристегнутого к креслу молодого мужчины. Все оборудование уже установлено и включено. Корона проводов и датчиков давит на коротко стриженную голову, электроды липнут к вискам, за ушами и у основания шеи. Где-то в соседней коморке технарь следит за жизненными признаками Сосуда. Год назад была пара несчастных случаев, и с тех пор они действуют с большей осторожностью.       — Здравствуй, единица.       Всегда этот отстраненно приветливый, пустой голос человека, у которого с мясом выдрали воспоминания. Жертва неудачного эксперимента — так написано в документах. Личное наказание — вырезано у Чимина на сердце.       Чимин смотрит в лицо, которое так изменилось за последние годы. Обострилось, лишившись мягких линий, веснушек, озорной искры в глазах, на губы, вкус которых теперь точно другой.       — Ты не помнишь меня Сокджин, да?       Он спрашивает каждый раз, но не потому, что надеется, а потому что это единственный повод назвать его имя.       — Я помню, что зовешь меня так каждый раз, потому что включаешь систему обнуления после приветствия, и каждый раз делаешь это вручную. Но твои секреты надежно защищены даже от меня.       Когда Сокджин был собой, он никогда не был вежливым или мягким. Он громко смеялся, говорил быстрее, чем думал, и действовал быстрее, чем говорил. Казалось, он ничего не боится, тем более тайн.       И все же их тайна была тем, что привело их сюда. Одно действие — быстрее слов и мыслей. Всего один поцелуй, и Чимин потерял его, а Сокджин самого себя.       Так что нет.       Ни один поступок Чимина, ни одна его эмоция никогда не остается тайной.       — Тебе это мешает?       — Имя, которого у меня не должно быть? — ремни удерживают Сокджина от лишнего движения, но то, как дергается его плечо, знакомо до боли. Мозг разобрали на кирпичики и построили снова вверх ногами, но тело до сих пор помнит, кем он был.       — Нарушу порядок вещей и признаюсь тебе, что нет. Разумеется, я не помню открытие, которое толкнуло меня пойти добровольцем служить Сосудом Единения, несмотря на все риски. Видимо, я был тогда более бескорыстным, чем сейчас. Мне приятно ненадолго иметь его, — Сокджин улыбается, — знаешь, когда мы доработаем технологию опустошения и Сосуды смогут вести паралельно обычную жизнь, или когда не будет больше нужды в нашей службе, я возьму это имя себе. Оно мне нравится. Что ты об этом думаешь?       Что даже сейчас ты говоришь слишком много. Слишком легко доверяешься. Она наверняка слушает. И если решит, что ты слишком болтлив, слишком ты, тогда ты забудешь даже эти крохи.       — Мне это нравится, — Чимин все же говорит, рискует. Но кто, кроме него, сможет подарить Сокджину хоть каплю человеческого тепла? — Слушай меня, Сокджин, — он подходит, смотрит тому в глаза, а не на панель управления и кнопки, на которые он нажимает. Он произносит имя не для него, а для нее.       Смотри, мама, я делаю это с ним, с человеком, который был моим солнцем. Я знаю, что это правильно. Я верен тебе, я твой.       Старт. На экране зажигается секундомер. Теперь они во временном пузыре, который скоро лопнет.       Столько грехов давят на его сознание, столько грязных поступков, которых Эль, созданный верой Единения, презирает. Столько же поступков, которые названы путем к свету, но заставляющие его терять все, чувствовать себя отвратительным ублюдком.       Но о них приходится молчать, нести это бремя.       Поэтому он давит воспоминания о Тэхене, не думает о Габи, о маленькой, глупой, такой ценной девчонке, которая думает, что просить прощения легко.       Чимин опускается на колени и, запрокинув голову, встретившись взглядом с полными принятия глазами Сосуда, рассказывает о вчерашней ночи, когда он позволил телу править и получил намного больше, чем просил.       — Вчера я встретил одного парня… он зовет себя Призраком, но он мне показался таким живым… даже горячим… он… мы провели ночь вместе. Двое мужчин в одной постели. Он был такой… он мог сломать меня изнутри — кажется, он уже начал. Я даю эти воспоминания тебе, чтобы сжечь их и сделать вид, будто сам забыл и этого никогда не было, чтобы больше не повторялось. Но… я знаю, что не смогу. Что буду искать его и возвращаться к тебе.       Приходится на миг зажмурится, перевести дыхание, сжать кулаки, чтобы унять дрожь. Секунда молчания, в которой натянуто гудит электричество. Все. Дальше. Смотреть. Говорить.       — Тебе снова будет больно. Я знаю, будет, несмотря на все эти инъекции, и мне будет больно на тебя смотреть. И ему тоже… хотя он сказал: «И в этом и есть вся жизнь». Наверное, поэтому я и стану снова… кажется в нем есть та сила, коротая заставит меня быть… не знаю… собой? Я не могу объяснить, я вообще говорю лишнее. Это только доказывает, что весь я — сплошной грех. Я… — нет, хватит мямлить, тянуть время.       Конец он жёстко чеканит сквозь стиснутые зубы. Коротко и ясно, как и нужно было.       — Я переспал с мужчиной. Мне это доставило столько удовольствия, что меня бы стоило сжечь заживо. Но я нужен И, я служу Элю и Единению. Сожги все это.       Не поднимаясь на ноги, он дотягивается до черного рычага. Дергает. Сам.       Счетчик обнуляется.       Россыпь молний пробегает вдоль проводов, бьет Сокджина в виски. За последние годы они проходили это бесчисленное количество раз. Были периоды, когда у Чимина получалось контролировать себя, когда он стоял и смотрел, не чувствуя ничего. Когда ему казалось, что это его стерли, заменив механическим алгоритмом.       Не сегодня.       Он подается вперед, сжимает холодные ладони Сокджина, держится за него, когда у того напрягаются мышцы, раздуваются вены на шее и краснеют глаза. когда нано-иглы впиваются ему под кожу, уничтожая нейронные связи, стирая из его воспоминания последние минуты, каждый раз рискуя разрушить его.       Он трясется, сдавленно воет, как покорный щенок пьяного хозяина.       Чимин сам дернул за рычаг, заставляя того, кто был его первой любовью, платить за него.       Он держит Сокджина за руку, как будто в этом есть смысл, пока не раздается тревожный писк и тело безвольно обмякает. По экрану бегут ноли.       Под его пальцами медленно, но мерно бьется пульс.        Надо встать, отойти. Скорее, пока в динамиках не зазвучал чужой голос, пока в комнату не зайдут технари и не вытащат его сами. Это ничем хорошим не кончится. Он знает, проходил.       Чимин выходит из комнаты, и в мыслях опускается барьер. То, что был сказано и испытано внутри, остается там. Всего на миг он прячет лицо в руках, зачёсывает волосы назад и наконец-то, наконец-то в душу приходит долгожданное спокойствие.       Больше ничего не имеет значения.       Он готов служить всем, что в нем осталось.       Шаги твердые, спина ровная, лицо расслабленно. Ни капли пота или слез.       Так-то лучше.       Мать ждет его в амфитеатре. Одна.       — Ты должен это увидеть, — она редко обращается к нему по имени, в этом нет нужды. Когда она говорит с ним и он становится мишенью ее замыслов, ей оно не нужно.       Она передает ему планшет, на котором движется запись с улиц в Секторе С через тепловое излучение. Чимин вглядывается в фиолетовые пятна зданий и красно-желтые точки людей, рисуя в голове карту улиц. Он не спрашивает, что именно он должен увидеть, а ищет сам.       Находит. Бледные следы, которые оставляет за собой один человек, как будто за ним тянутся облака пара. Он всматривается, увеличивая изображение. Картинка размыта, но все же можно разглядеть, что след не сплошной, а соткан из обрывочных волн.       Он озвучивает догадку осторожно.       — Это… звук? Закодированный?       Мать одобрительно кивает.       — Мы смогли расшифровать его, это ритм, часть мелодии.       Внутри все холодеет.       — Кто об этом знает? В Департаменте его уже засекли?       — Без вашего ведомства мы не нашли бы его, ты сам знаешь, у нас нет такой технологии отслеживания. О нем было доложено капитану Ли, который поспешил к нам, — тонкие, но цепкие пальцы сжимают его запястье, — ты же понимаешь, что это значит?       — И найдете вы его, умеющего играть… — фраза срывается с губ, и осознание догоняет ее, — я?       — Найди его. Нет никого, кто заслужил этой судьбы больше тебя, никого, кто будет вернее Единению. Ты должен отыскать его первым и привести ко мне.       Обычно спокойное лицо вспыхивает торжеством и чем-то еще, что ускользает до того, как Чимин дает ему название. И снова хрустально-острые черты застывают.       — Ты не подведешь нас.       — Не подведу.       Приказ, просьба, угроза, безэмоциональное утверждение.       Вот она, его награда, место в мире, которое он заслужил.       Если это правда, если их вера обрела плоть, и Посланник явился, кто как не он послужит ему проводником в грязный мир людей?       Если это правда, значит все было не зря.

***

      К.Х: Господин Ким памагите пажалуста вы сказали я могу папрасить помош моему другу нужен переводчик       На И невозможно скачать клавиатуру на иностранном языке без особого разрешения от Департамента Чистоты, так что Кайсе приходиться вымучивать С01. Тэхен ждет, когда к первому сообщению придет продолжение. У Кайсы проблемы с тормозами, она не будет темнить и умалчивать.       К.Х: У него умер отец. Сказали серце разбито. Но вчера он был впорядке, его семья хочит открыть дело, не дают. Тело забрали и тоже не дают.       Разбитое сердце? Наверное, она имеет ввиду остановку сердца.       Тэхен сверяется с часами. У него осталось последние заседание, на этот раз ничего серьезного, парочке хулиганов выпишут исправительные работы и отправят на заводы. Переживут.       Ким Тениэль: Ты сейчас с ними? В больнице? В участке? Пришли адрес, приду через три часа.       Кайса присылает адрес участка чистильщиков на окраине города.       Ну что ж, раз он дал слово, придется послужить адвокатом трупа.       Запрос на встречу с командиром участка он посылает сразу. В том районе высокая преступность, а значит, пока чистильщики дойдут до его сообщения, пройдет пара часов. Скорее всего придется ломиться в физические двери, но попытаться стоит.       Заседание пролетает незаметно. В кои-то веки у него получается абстрагироваться от происходящего, дать словам проходить через уши и вылетать изо рта не задумываясь. Кажется, дежурный чистильщик подмечает его поведение. К вечеру в его личном деле может появиться редкая зеленая галочка, у которой есть шанс трансформироваться в право на лишний выходной.       Тэхен стремительно покидает здание суда. Солнце еще не село и жарит вовсю. Раскаленный ветер несет с гор песок, и чтобы добежать до ближайшей станции гидро-поезда приходится натянуть на лицо маску и очки.       К.Х: Господин Ким, вы скоро? Нас хотят вышвыруть отсюда!       Разумеется, хотят. Не важно, по какой причине умер человек, чистильщикам не нужно, чтобы у них на пороге толпились новые граждане, на ломанном С01 требуя ответов.       Свободных мест в вагоне нет. Тэхен прислоняется к полупрозрачной стенке и, одной рукой ухватившись за поручень, продолжает обновлять страницу сообщений на планшете. На запрос ответили неожиданно быстро, но ожидаемо отрицательно.       Имя Ким Тениэль для участкового командира ничего не значит, особенно учитывая строку профессии в его гражданском удостоверении.       Судя по внешнему виду участка С087-678, это должно быть из тех мест, где готовы согласиться на любые требования, лишь бы оставили в покое и позволили дальше бездельничать. Стены покрыты граффити, одно из окон на первом этаже покрыто сетью трещин, внутри пахнет острой едой, а кондиционер едва работает.       Тут стоит сказать спасибо за качественную форму с превосходной терморегуляцией, иначе пришлось бы обливаться потом, а в такой духоте думать затруднительно.       — Господин Ким! — Кайса подбегает к нему и, схватив за руку, подводит к группе людей, стоящих в дальнем углу холла.       Семья внезапно усопшего — невысокая женщина с малышом на руках и двое долговязых подростков. Все загорелые и сероглазые, у сыновей волосы выкрашены в ядовито-зеленый и густая сверкающая подводка вокруг глаз. Кожа, одежда, выражение лица и, в первую очередь, наличие родителей, говорит о том, что они должны прекрасно говорить на С01, даже если входят в число бунтарских семей, которые за закрытыми дверьми продолжают общаться на языке своих предков.       Следовательно, Кайса слукавила. Им нужен не переводчик, а чиновник из верхнего сектора со связями.       — Расскажите подробно, что случилось, я хочу услышать правду от вас перед тем, как пойду разбираться, — Тэхен обращается к женщине. Разбираться — это, конечно, громко сказано, но он постарается быть полезным. Сейчас он не на работе и может позволить себе помочь, чтобы не разочаровывать Кайсу снова. Не чувствовать, что, хотя он следовал закону, все равно предал ее.       — Энн Ливси, — она пожимает его руку, представляясь, как принято в Секторе С, называя сначала имя. У нее крепкая хватка и шершавая мозолистая ладонь. — Мой муж, Ричард, вернулся домой поздно. Он был очень встревожен и тяжело дышал, как после долгого бега. Он сказал мне, что все хорошо, но у него глаза метались, как будто повсюду призраки, и он… сказал, что ляжет спать. Он сильно кашлял перед тем, как уснул. А утром… утром он не проснулся.       Ее голос дрожит, но глаза сухие.       — Ваш муж был здоров? Он не работал на месте, где его здоровью мог быть нанесен вред?       — С отцом все было порядке! Он был бухгалтером на одном частном предприятии. Ему там угрожало разве что удариться о край стола! — вмешивается один из сыновей. В отличие от матери, у него нет и тени акцента. — Его кто-то преследовал вчера, его точно отравили!       — Но кто бы стал это делать? Разве у него были враги? — Тэхену тошно от этих вопросов. Он звучит будто сомневается, заранее не верит. Как будто пересел на место прокурора.       — Откуда нам знать? Пусть чистильщики откроют дело и узнают! Это их работа! — его крик разлетается по холлу, вызывая ненужное внимание. Мать сжимает его плечо, призывая держать себя в руках.       — Пожалуйста, — говорит второй мальчишка, — пусть хотя бы позволят нам попрощаться с ним. Как только мы сообщили о смерти, к нам приехал флайкар и его забрали. Пожалуйста, не дайте им кремировать тело, я хочу в последний раз…       Бури, бури, бури!       В какое темное дело он влез? Флайкар Отдела Чистоты, который забирает труп анонимного пестрого, как только приходит оповещение о смерти, и забирают именно они, а не Отдел Здравоохранения. В Секторе С, где на личную жизнь граждан всем плевать, пока они не переходят дорогу Закону, забирают тело, не дав семье опомниться, как будто заметают следы.       Вот это называется держаться подальше от проблем…       — Госпожа Ливси, не могли бы мы поговорить наедине? — он осторожно предлагает, хотя стоило бы бежать отсюда подальше и забыть обо всех своих благих намерениях. Но сказанного не вернуть, и он отходит с женщиной в сторону.       Кайса держит обоих братьев за руки, и, несмотря на то, что ей он помочь не смог, смотрит на него с такой пылающей надеждой, что внутри Тэхена выпрямляются сжатые пружины, толкая вперед.       — У вас есть основания полагать, что вашего мужа убили, и что Отдел Чистоты покрывает преступника, — сказать вслух, что у самого отдела мог быть повод тихо убрать с доски Ричарда, не хватает духу.       Энн твердо кивает.       Что делать, бури, что ему делать?       — Я прошу вас понять, что у меня нет никакой возможности вам помочь, кроме как пообещать, что о ваших подозрениях никто не услышит, — нельзя дать волю жажде справедливости. Если они скажут хоть одно лишнее слово — она и ее дети так же исчезнут, и возможно не так безболезненно, — вы меня понимаете? Подумайте о безопасности ваших детей.       Если бы Тэхен был на ее месте и его супруг своей незаконной деятельностью поставил своих детей под угрозу, он бы в последнюю очередь думал о теле, которое сейчас лежит в морозильнике. Живые дети дороже.       Он это может сказать с полной уверенностью, потому что делает все, что в его силах, чтобы не стать ему подобным.       Энн сжимает челюсти, крепче обнимает спящего малыша и бросает встревоженный взгляд на сыновей. Вот кто может сорваться с цепи, учуяв в воздухе опасные подозрения.       Давай, ты же мать. Защити их.       — Хорошо, — она сглатывает и шепчет, — вы правы. Я прошу только об одном, сделайте все что можете, чтобы мы могли увидеть его в последний раз. Это наше законное право, они должны будут начать объяснять то, о чем предпочитают умалчивать.       Все? Вот так прямо все? Ради незнакомки? Не слишком ли много?       — Я… я постараюсь.       Он начинает с препирательств с дежурным. Просто труп, просто жена и дети, ничего более. Он не делает ничего, что Энн Ливси не могла бы сделать сама, разве что у него голос лучше поставлен, утонченная правильная речь и форма, пусть и черная.       Тэхен знает, как улыбнуться одними губами и ровным, но непреклонным голосом говорить все правильные фразы: я, конечно, понимаю, в уставе написано, статья седьмая параграф восемьдесят четвёртый, инспекция из Отдела Здравоохранения.       Наконец, дежурному надоедает чувствовать себя тупицей, а поскольку он уже успел понять, чей сын перед ним, между приказом вышвырнуть Тэхена из участка и позволить ему пройти в кабинет командира участка он выбирает второе.       Командир, капитан Ли, судя по табличке на двери, сидит спиной ко входу и разглядывает изображения на настенном мониторе, принципиально игнорируя непрошенного гостя.       Тэхен прокашливается, переминается с ноги на ногу — возможность ворваться с ноги и показать, кто здесь главный, благополучно упущена. В любом случае, это было бы притворством, ведь у него нет никаких полномочий, чтобы отдавать здесь приказы.       Тут даже Габи с ее подходом «мир мне должен» не смогла бы ничего сделать сама. Даже ей пришлось бы звонить отцу или одному из его секретарей, а его, в отличие от сестры, в президентской канцелярии отправили бы далеко и надолго. Снова.       Сыновьих привилегий у него нет точно так же, как не было, когда он думал, что его отец был очередным никчемным партнером матери.       — Вы получили мой запрос, — он начинает.       — И отклонил его, — капитан Ли прерывает его, не утруждаясь отрываться от своих дел.       — Вам не следует наспех принимать такие решения, у людей могут возникнуть вопросы, — он говорит именно то, что посоветовал госпоже Ливси избегать, но говорит настолько спокойным тоном, будто целиком и полностью на стороне власти и заботится только о сохранении стабильности в отделе чистоты. — Если вы не дадите семье увидеть усопшего, пойдут разговоры и…       — И вы, несомненно, сможете сменить форму и помочь нам навести порядок, если его нарушат, — капитан соизволяет повернуться к нему, медленно ведет взглядом снизу вверх, кривя губы.       — Но…       Вот так выглядит его жизнь. Серые глаза девочки заставляют его поверить, что в его словах и поступках может быть сила. Черные глаза мужчины напоминают, что ему самому лучше смотреть в пол и помнить о своем месте.       — Закрой за собой дверь, когда будешь выходить, иначе я позабочусь, чтобы твою ораву пестрых вывезли прямиком на исправительные работы.       Тэхен давится словами, которые рвутся наружу, не имея формы. Он хочет говорить, не зная что, не зная как. Гордость, о существовании которой он редко вспоминает, воет, не хочет покидать кабинет поджав хвост, тянет выплюнуть дерзкую глупость, которая будет стоить слишком дорого.       Есть слишком много людей, о безопасности которых ему следует думать в первую очередь, так что гордость привычно, почти легко, отправляется в задницу.       Выходит. Закрывает дверь — осторожно, сжимая ручку до побелевших костяшек.       Все? Можно считать, что долг совести исполнен?       Тело нахлынувшей тошнотой и горящими щеками говорит о том, что нет. Не все. Он не может заставить себя сделать шаг в обратную сторону и признать, что пользы от него никакой. Что даже когда он имеет право прислушаться к сердцу, это бесполезно.       Ведь есть еще один звонок, который он может сделать. Человек, в чьих руках намного больше силы. Которого он не может простить за слепоту, за жестокость, за двуличие, но продолжает любить с той же слепотой.       Та самая справедливость, что привела его сюда, дергается, отказывается позволить ему быть первым, кто позвонит. А возможно, это гордость. Это он сказал столько колючих обвинений и ушел, оставив Чимина одного, он сделал шаг назад. Если он позвонит, то снова окажется бесхребетным, прогнется под обстоятельства.       Как, собственно говоря, делает и Чимин.       Они мало чем отличаются, а прогибаться Тэхен умеет лучше всего, так что мнется он недолго.       Он стремительно выходит на задний грязный двор станции, становится как можно дальше от окон и, укрывшись от ветра очками и маской, звонит.       С каждым гудком сердце взволнованно сжимается.       Он услышит голос друга, мягкое «Тэ, я скучал».       Звонки обрываются.       — Что-то случилось? — голос холодный, сдержанный, как будто пустой.       Понимание бьет током. Чимин только что прошел свой тайный обряд опустошения. После него он всегда сам не свой. Тэхен умудрился застать его в самый неподходящий момент.       — Чимини, — безвольно вырывается, потому что до ужаса больно слышать его таким, — Чимин, я пытаюсь помочь одной семье, у них умер отец, а твое ведомство забрало труп и не дает его увидеть.       Выходит сумбурно, но Чимин улавливает суть. Тэхен ожидает, что тот начнет прикапываться к деталям, расспрашивать, почему так вышло и кто в этом виноват, чтобы в итоге отказаться вмешиваться, он готов к спору, готов даже умолять на метафорических коленях.       И хотя надавить на его напоминанием о том, что случилось в их в последнюю встречу, вряд ли получится, Тэхен готов и на это.       Ты должен мне, я знаю тебя, ты не любишь чужую боль, и сейчас она не неизбежная необходимость. Я знаю, насколько тебе бывает противно от самого себя, так поступи сейчас по-другому, ты можешь. Мы можем сделать это вместе. Прошу тебя.        Эти слова выжгут ему язык и раскрошат зубы, потому что ими он ударит Чимина прямо в сердце, и такая сила ему отвратительна, несмотря на то, что сейчас Чимин стоит за стеклянной стеной, и, попробовав ударить, можно лишь разбить кулак.       Но ничего говорить не приходится.       — Напиши мне порядковый номер трупа, я найду его и вышлю допуск, — звучит четко, сухо, но как-то рассеянно, будто Чимин мыслями не с ним и едва соображает, на что соглашается.       Тэхен отправляет номер, и цифры всплывают в чате под старыми сообщениями:       Дурак в белом: Я спать не могу… все думаю… о плохом.       Тэ: Тебя отвлечь? Сыграем в Го?       Дурак в белом: Я тебя сделаю.       Тэ: Мечтай.       Дурак в белом: Предпочитаю верить.       Он не отключает звонок. Стоит, прислонившись к забору, смотрит в темнеющее рыжевато-серое небо и слушает, как на той стороне стук по клавишам, доносящиеся голоса и шаги, еле слышное дыхание Чимина.       — Он в морге при участке С007-001. Поезжай туда, вас пустят.       — Чимин… у тебя все хорошо? — он не должен спрашивать, в его планах не было мириться, звучать хоть на каплю дружелюбно, но иначе он не может. Без Чимина, каким бы он ни был, ему очень одиноко, и он знает, что тому тоже приходится нелегко.       Чимин молчит, Тэхен почти слышит, как он приторможенно перебирает все возможные фразы, и та, что он выбирает, совершенно непонятна.       — Все именно так, как должно быть.       Чимин отключается не попрощавшись.       — Береги себя, — шепчет Тэхен в беззвездное небо.

***

      Чтобы попасть в морг центрального участка сектора С, устной договоренности недостаточно. Приходится снова и снова показывать письменное разрешение, которое предусмотрительно прислал Чимин, и все равно детей к отцу не пускают, вынуждая ждать снаружи.       Тэхен не знает командира станции, но тот, похоже, знает его. То ли из-за презренного статуса переводчика, то ли чтобы насолить сыну президента, рослый чистильщик с жестким лицом приобнимает его за плечи и практически волочит вдоль узкого коридора впереди трясущейся госпожи Ливси.       — Раз вы умудрились весь наш отдел поставить на уши из-за одного мертвеца, то вам наверняка захочется посмотреть на него, — дышит прямо в ухо, от чего по спине бегут мурашки.       Они спускаются на минус первый этаж, и командир ведет их в небольшую комнату с железными ящиками и темными окнами, ведущими в другое помещение. Яркий белый свет бьет в глаза, заставляя смаргивать выступившие слезы. Дыхание вырывается облачками пара.       Тэхену доводилось служить переводчиком при опознании трупа не один раз. Он уже был в таких комнатах, смотрел, как сдирают простыню, открывая посиневшее лицо.       Но сейчас простыни нет. Тело лежит на узком столе совершенно обнаженным. Словно таким образом, обезчеловечивая эту пустую оболочку, наказывают их троих: Тэхена, Энн и Ричарда.       Энн Ливси подходит к столу, и, схватив безвольную ладонь мужа, медленно соскальзывает на пол.       Чистильщик подталкивает Тэхена вперед, и он смотрит на тело, не в силах оторваться. Взгляд цепляет маленькое черное пятно на бедре Ричарда.       Скользящие линии, как брызги чернил.       Ледяной страх застревает в горле.       Держи лицо. Держи лицо, не смей дать ему отразить!       Это не наказание. Это проверка.       На бледной коже черным узором горит до ужаса знакомый цветок с опадающими лепестками.