О законах новой лжи

      Небо уже начинает светлеть, из черного постепенно становясь серовато-желтым. На табло у станции гидропоезда бежит строчка красных букв — напоминание о том, что до ближайшей бури осталось меньше двух дней.       Скорей бы они прошли — хочется увидеть солнце и голубое небо, а не глотать пыль с песком, то и дело кашляя и потирая глаза.       Чтобы спрятаться от ветра и скрыть от Чонгука, что, несмотря на захватывающее приключение, она готова уснуть на ходу, Габи надевает очки. Они у неё классные — не черные, а темно-фиолетовые, и стекло не скрывает движение глаз от собеседника.       Габи разглядывает его, совершенно не стесняясь. Зачем, если он явно наслаждается чужим вниманием и не без причин. Таких интересных она еще не встречала. В секторе А никто так грязно не выражается, не отдается танцам под грязные полу-осколочные биты.       — Ты ведь можешь музыку достать, настоящую, правда? — мысль соскальзывает с языка быстрее, чем Габи успевает притормозить.       Но тормозить и не нужно. Короткого знакомства с Чонгуком хватило, чтобы понять: поспешность он точно не осуждает.       — Флешку с файлами. Но знаешь, я слышала про старые технологии хранения, такие серебристые диски, и побольше, черные. Вот бы такой, со специальным проигрывателем… Знаешь, где такое достать?       — Может, и знаю, — Чонгук дёргает плечом, — но тебе карманных денежек от папаши на такое не хватит.       — Это настолько дорого? Всего лишь песня, не книга! Может, даже без слов!       — Ты хоть раз слышала настоящую мелодию из Старого Мира, хотя бы один осколочный инструмент? — на удивление серьезно спрашивает Чонгук.       — Нет, не могла достать. Я думала, это могло бы быть подарком Тэ на день рождения. Он бы испугался и ругал, но ему бы понравилось.       — Тогда ты явно не знаешь, о чем говоришь.       Они стоят на станции и ждут поезд, который отвезет их к Чонгуку в квартиру. Это было её условием: увидеть осколок, потрогать его руками, послушать запись на нём, пусть Чонгук и предупредил, что она ничего не поймет.       Если бы они распрощались, то пришлось бы вернуться домой, а там злющий Тэхен, отец с его проектами, очередной бал… Другой мир, в который возвращаться не хочется. Да и Призраку, хоть он и спас её и вообще кажется милым, доверять ещё рано — что ему стоит исчезнуть, испариться как тень мертвеца?       Нет. Она вцепится в него и не отпустит, пока не почувствует, что он точно не нарушит их договор.       Он открывает прозрачную дверь остановки и проскальзывает внутрь, тяжело опускаясь на скамейку. Кондиционер тихо гудит, но кроме теплого ветерка, ничего не производит, заставляя мечтать о холодных залах наверху.       Чонгуку охладиться точно не помешало бы. За окнами станции становится всё светлее, стёкла очков окрашивают мир в коричневый оттенок, и все это придает в целом симпатичному лицу усталый и болезненный вид: тонкая бледная кожа, свежие следы на шее, темные круги под глазами, липнущая ко лбу чёлка.       Только глаза горят так же ярко. Будто ни бессонная ночь, ни ранение не в силах притупить его внутренний огонь.       — Нам бы сейчас мятный лед… — Габи облизывается. После того жгучего напитка в баре она ничего не пила, и теперь пересохшее горло и жжение в глазах от бессонной ночи неустанно напоминают, что она не там, где ей положено быть.       — Обезбола хватило бы, зачем жадничать, — Чонгук бормочет под нос, вроде сам себе, но достаточно громко, чтобы Габи не смогла вежливо проигнорировать.       — Совсем плохо? И в таком виде ты попёрся на свидание, с ума сойти… — на самом деле, её больше шокирует не то, что с огнестрельным ранением можно вытворять такие фокусы. Габи интригует тот факт, что он отправился на встречу с другим мужчиной и то, что он сказал об этот так легко.       Вот видишь, Тэ, в секторе С есть такие же, как ты, и Отдел Чистоты за ними там не гоняется. Нужно просто быть осторожным, и все обойдется.       — Да, стоило бы подождать, не приходить полудохликом, — снова это подёргивание плечом, — я-то чувствовал себя нормально, но он, наверное, заметил. Не захотел лакомится падалью.       — Ты очень его любишь, раз все равно пришел к нему, — слушать, как живой человек называет себя падалью, неприятно.       — Я же сказал: я его всего один раз видел. Просто… лежать на одном месте не хотелось, ясно?       Хотя Чонгук и смотрит ей прямо в глаза, Габи всё равно ему не верит. Рисковать здоровьем и влезать в долги из-за скуки?       Видимо, скептицизм легко читается на её лице, потому что Чонгук закатывает глаза и колко говорит:       — Бури, да ты сама вылезла из своего уютного уголка там наверху, где тебе просто мёдом намазано, потому что что? Без этих осколков вы с братом сдохли бы с голоду, да? Ой, постой, тебя хотят сослать в лагерь, и ты хочешь выторговать таким образом свободу?       Габи прикусывает губу. Частично он прав, и она не находится что на это ответить.       К счастью, от этой необходимости её спасает подъехавший поезд. Они забираются в первый вагон и проходят к хвосту, пока не находят свободные места. Большинство жителей нижнего сектора ведут ночной образ жизни и сейчас возвращаются домой. Сонные лица со смазанным макияжем провожают их с подозрением. Парень и девушка в белом не могут не вызывать интереса. Некоторые узнают Чонгука и перешёптываются.       Они садятся на последних сиденьях, лицом к стеклянной давно не мытой стенке. Город за ней мутный от слоя пыли, и Габи кажется, что удаляющийся центр Сектора тонет в зыбучих песках.       — Давай так, — говорит Чонгук, закидывая ноги на парапет и оставляя следы на стекле, — ты не осуждаешь меня, а я тебя. Зачем, если всё и так очевидно?       — Что именно? — тело умоляет принять ту же позу, что и у Чонгука, но на ней относительно короткое платье. Чтобы Чонгук или пролетающий мимо пассажир флайкара могли вдоволь рассмотреть её бедра и бельё? Размечтались.       — Что мы оба адреналино-зависимы.       Габи тянет возмутится, поспорить, на повышенных тонах донести до этого наглеца, что он вообще её не знает. Но… разве он не прав?       Последние дни, приключение за приключением, спринт, который превратился в марафон, не сбавив скорости. Всё это в миллионы раз лучше регулярного бега по утрам или аккуратного флирта на балах. Вот от чего действительно захватывает дух.       — Получается, так, — она признаётся на выдохе. — Но не только. Я влезла в это не столько ради острых ощущений — я вообще об этом не думала. Тэ, мой брат, нуждается в этом. Я хочу доказать ему, что он может перестать бояться собственной тени. Я же знаю, что его тянет ко всем этим запретным языкам и историям. Если только сможет получить к ним доступ, он обязательно будет счастлив. Хочу доказать ему, что это возможно и не так уж опасно.       А как же ужас в его дрожащих руках и сжатой челюсти, в его срывающемся голосе, когда он узнал правду? Ведь труп, который ему показали, был настоящим. Огнестрельная рана Чонгука, к которой он сейчас полуосознанно прикладывает руку — реальна. Реальная опасность.       Об этом нет смысла думать. Ничего непоправимого по её вине не случилось. Она не просила Чонгука лезть под пули, а про смерть подрядчика они, по сути, ничего не знают.       Скоро она увидит осколок Чонгука, найдёт контрабандистов и договорится обо всём.       — Вот как… — он тянет, не смотря на неё. — Ну, как скажешь.       Реагировать на насмешку в его голосе она не будет. Пусть захлебнется ею.       — А ты почему так легко согласился помочь мне?       — Я адреналиновый маньяк, говорю же. С такой глупышкой, как ты, точно будет весело.        Чонгук излучает двойственность, недосказанность. С одной стороны, у неё не получается поймать его на лжи, а уж опыта в распознавании попыток подлизывания и обмана желающих ей воспользоваться у Габи предостаточно. Чонгук не врёт, даже не пытается. И всё же очевидно, что до искренности ему тоже далеко.       Он действительно призрак — ухватить его суть и разобраться никак не получается. Хорошо, что он не собирается исчезать и у неё будет достаточно времени разузнать, кто же он такой.       Чем-то это напоминает её знакомство с Тэхеном. Он тоже казался запертой шкатулкой, в которой скрывалась уйма интересных секретов. Не каждый день тебе тринадцать и ты узнаёшь, что у тебя есть старший брат, которого спрятали в трущобах Сектора С. Новый родной человек с совершенно другой жизнью, который встретил её с синяком на пол-лица и осторожными тщательно продуманными словами.       Кажется, Чонгук практически не задумывается перед тем, как говорить, но тайн у него не меньше.       — А как ты стал…       От расспросов её отвлекает звонок планшета. Габи вскакивает и достает его из кармана. На экране высвечивается: папа.       Она судорожно проверяет настройки и с облегчением выдыхает. Режим невидимки как всегда работает. Отец никоим образом не мог узнать, где она. Разве что если Тэхён доложил ему об этом. Но такой сценарий маловероятен хотя бы потому, что папа, конечно, замечательный, но с Тэ у него отношения натянутые, и вряд ли он поторопился бы отреагировать на попытки Тэхёна связаться с ним.       Тогда что отцу могло понадобится от неё так рано?       Замешкавшись на мгновение, она сбрасывает звонок.       — Не боишься разозлить президента? — Чонгук с любопытством заглядывает ей через плечо.       — Не твоё дело.       Звонок повторяется.       — Может, ответишь? Вдруг у вас пожар и нужно спасать любимые игрушки?       Габи отвечает ему назло.       — Да, пап? — хоть она и правда устала, но сонливый зевок пропитан фальшью, а волнение искорками бежит по позвоночнику, бьёт по мозгам, заставляя напрячься.       — Габриэль, ты не дома? — он звучит взбудораженно, то ли взволнованно, то ли восторженно.       — Не-а, я на пробежку вышла, — чем меньше вранья, тем лучше. — А что?       — Мне нужно, чтобы ты как можно скорее подъехала к Отделу Уз. Пару часов тебе хватит? Куда прислать кар?       Что за спешка? Он никогда не командовал доерью как одним из своих секретарей или Тэхёном. Два часа?       Она переводит взгляд на Чонгука. Тот равнодушно пожимает плечами: твои проблемы, мне похуй.       Возвращаться домой и оставить Чонгука? Нет, так дело не пойдёт.       — Пап, мне двух часов не хватит. У меня планы. Это же подождет до вечера?       — Постой… — на той стороне линии раздаются приглушенные голоса. Наверное, она единственный человек во всем И, кому президент скажет «постой» и пойдёт обустраивать все так, чтобы ей было удобно. Неудивительно, что Чонгук относится к ней с этим раздражающим снисхождением.       Придётся терпеть, пока Габи не докажет ему, что она не просто папина дочка. Она даже в школе на экзаменах ни разу не списывала, хотя любой дал бы.       — Хорошо, — папа раздраженно выдыхает, — жду тебя вечером. Без отговорок и чтобы пришла в приемлемом виде.       Габи прикусывает губу: кажется, на этот раз дело серьёзней, чем обычно, раз он настолько недоволен.       Чонгук толкает её в плечо, привлекая к себе внимание, и проводит одной ладонь поверх другой, изображая подключения прибора к мобильной зарядке.       — Я постараюсь… только пап, я забыла прихватить зарядку, так что не волнуйся, если не сможешь дозвонится. Все, целую, бегу дальше. Мне нельзя сбиваться с темпа.       Габи сбрасывает звонок, не дожидаясь ответа. Хотя бы здесь она сказала правду. С темпа сбиваться никакая нельзя.       — Наша станция, — Чонгук хватает её за руку и тянет на выход.       Они оказываются в старом сером обшарпанном районе высоток. Вытянутые здания, соединённые крытыми мостами, где пахнет острой едой, и в закутках продаются механические запястья и ступни низкого качества для травмированных на заводах рабочих.       — Почему они заменяют части тела этими железками вместо того, чтобы заплатить за сеанс в реабилитационном центре? — она спрашивает.       Чонгук пялится на неё, как будто это она призрак.       — Ты хоть знаешь, сколько это стоит? Никому из нас не заработать на восстановление нервных окончаний или разорванных жил, даже если годами не жрать и спать на улице. И я не слышал, чтобы ваши врачи научились выращивать новые конечности.       В переходе сумрачно, на потолке висят тусклые оранжевые лампы, не дающие нормального освещения, и вряд ли Чонгук может увидеть, как вспыхнуло ее лицо.       Разумеется, она знает, что людям в секторе живется сложно, но… настолько? Получается, количество людей с протезами здесь не обосновано пёстрой модой. И у той барменши… Что случилось с ней?       Габи сглатывает и молча следует за Чонгуком, пристыженно признавая, что она не настолько знакома с жизнью в пёстром секторе, как ей нравилось думать.       Чонгук ведёт её в сторону узких и практически пустых проходов. Солнце уже вовсю жарит сквозь дымку, и с непривычки Габи становится трудно дышать. Она давно не покидала закрытые помещение и прикрытые куполами сады в течение дня, да ещё в такую ужасную погоду.       Мимо проезжают босые мальчишки на велосипедах. Старушка протирает листья электрического декоративного кустика, который стоит у неё на подоконнике. Девушка с радужным высоким хвостом и выбритыми висками дрожащими руками, пошатываясь, пытается открыть дверь в квартиру.       Больше никого.       — Дом, милый дом.       Они выходят к проходу, идущему вдоль внешней стены здания. Здесь из окон квартирок открывается вид на центр сектора.       Здесь нет цветного освещения, вывесок или хотя бы граффити. Только серость и пыльно-жёлтая жара. Когда-то пространство между бетонной стеной высотой по пояс и потолком закрывало темное стекло, но сейчас оно осталось лишь в паре проемов, и то не в лучшем виде — покрытое грязью и трещинами. Некоторые прикрыты брезентом, но в большинстве проёмов зияет обрамлённая осколками и паутиной пустота.       — Наверное, в ясную погоду отсюда можно увидеть нависающий холм Сектора А.       — И палящее солнце в любой другой день, — фыркает Чонгук. — Будь уверена, я бы предпочёл место на нижних этажах внутренних дворов. Плевать на плесень, пауков и тараканов, там хоть попрохладней. Но без связей достать там квартиру практически невозможно.       — Зато вид ночью красивый, — выходит смято и отчего-то виновато.       — Ночью я там, где весело.       Чонгук вводит код на цифровой панели на такой же облезлой серой двери, как всё вокруг. Замок пищит, но дверь отказывается впускать их.       — Блять, снова заело, — шипит Чонгук, толкая дверь, — давай, помоги мне…       Но Габи отвлекает жужжание за парапетом корридора. Из-за внешней стенки напротив квартиры вылетает дрон-разносчик. Только вместо стандартной упакованной посылки в его механических лапках зажата колба с синей жидкостью.       — Чонгук?       Тот поворачивается как раз, когда дрон подлетает ближе и роняет колбу к их ногам. Она лопается так легко, словно ещё никто не изобрёл ни одного вида небьющегося стекла. Синяя жидкость превращается в поднимающиеся клубы густого сизого дыма.       — Твою мать!       Габи намеревается сказать, что её мать давно умерла, и вообще пусть следит за словами, но задыхается от приступа кашля. Рядом Чонгук хрипит и сползает на пол, цепляясь за дверную ручку.       — Что… — Габи сипит, её ноги подкашиваются, и она падает, больно ударяясь коленями. Очки слетают с лица и исчезают из виду.       Вообще всё исчезает, размывается. Жёлтые, серые и голубые пятня всплывают перед глазами, пульсируя и заполняя всё собой.       Она пытается наощупь дотянуться до Чонгука. Под руками оказывается его вздымающаяся грудь, и силы неожиданно заканчиваются.       Грудь Чонгука оказывается неудобной подушкой. Твердая и костлявая.       — Чон… — голоса тоже больше нет, только тихий вздох.       Где-то далеко вовсю звенит тревожный звоночек… Но дым лезет в горло и нос, и жары больше не хочется избежать — в ней плавишься, в неё кутаешься.       Бетонный пол и ребра Чонгука мягче любого матраса.       Так хорошо, сонно…       И Габи мягко, легко, как кусочек масла на сковородке, скользит в надвигающуюся темноту.       Бури, как же она устала…

***

      Бессолнечное слепящее утро бьёт в лицо Тэхёна, когда он выходит из станции фуникулера на окраине Сектора А.       Он не нашел Габи.       До клуба, где выступал Призрак, он всё же добрался, но уже ближе к рассвету — ни танцора, ни Габи там не было. Он приставал к курящим у выхода пёстрым, выдёргивал из плена чужих рук танцующих под что-то медленное, тягучее, морщась от резких запахов духов и пота, всполохов синих лучей света и смазанного фосфорного макияжа на пьяных лицах.       Несколько из них заплетающимися языками, желая поскорее от него избавиться, сказали что да, вроде была одна голубоволосая девчонка в белом платье, которая нагло не давала себя лапать, но это было давно, ещё до того, как большой чёрный парень начал продавать шоты кислотно-жёлтой дряни, после которой всё поплыло. Или после? Нет, нет, до, там была одна такая, в красных блестках, её вырвало и… ну да, точно после, твоя белая так скривилась… после этого её не видели.       Призрак, которого помнили все, судя по всему, исчез ещё до того, как здесь появилась Габи. Смылся, хотя вся ночь была впереди.       Потом Тэхён безумно плутал по улочкам вокруг, ища то Габи, то хотя бы точку, где он сможет поймать связь и включить навигатор, чтобы выбраться. Щека саднила, сердце сдавленно трепыхалось, а мыслей было так много, что их нескончаемая какофония постепенно смешалась в бессмысленный белый шум.       И только когда песочный свет, отражаясь от белых стен и прозрачного стекла режет глаза, Тэхен осознаёт, почему он здесь, и что ему делать.       Отец. Вторая попытка.       Явиться рано утром — совсем не то же самое, что ломиться к тому в кабинет поздним вечером. Звонить смысла нет, раз звонки от сына президент перенаправил секретарям, но если он придет сам, отмахнуться от него будет гораздо сложнее, не при свидетелях же выгонять родного ребенка взашей.       Но что сказать?       Давным-давно, до того, как Тэхён разучился мечтать, он представлял, что его отец однажды явится и заберет его из дома дяди, старшего брата матери. Он скажет, что пришёл за ним, как только узнал, что у него есть сын, и уведёт туда, где сытно и вкусно кормят и не бьют по спине сковородой за то, что она недостаточно чистая.       Оказалось, что он знал. Все эти годы ему было прекрасно известно, где живет его случайный отпрыск, и ему было плевать. Главное, что под ногами не мешается и проблем не создаёт. Под ногами мешалась и проблемы создавала Габи, но её отец отчего-то любил.       Если Тэхён только успеет сказать заветные слова «дочь пропала, нет всю ночь», у него есть шанс быть выслушанным. И плевать, что за то, что не усмотрел за ней, отец наверняка снова отправит его служить в лагерях, где он будет учавствовать в промывке мозгов голодных и отчаянных детей.       Ему не привыкать. И всё же, когда он идёт по выбеленным, практически пустым улицам в сторону здания Президентской Канцелярии, его горло жжёт горечь. Привычка не отменяет боли от того, что при живом родителе он чувствует себя сиротой.       Он держится, он делает то, что от него ожидают. Он выживает. Медленно, но неуклонно вес происходящего стирает его в прах. И не к кому прижаться, спрятаться в крепких обьятьях, сдавленно прошептать:       Я потерял сестру.       Мой друг становится всем, что я презираю. Возможно, он всегда был таким, а я был настолько одинок, что полюбил беспринципного монстра.       Меня подозревают в сотрудничестве со сторонниками Старого Мира. С людьми и организациями, настолько опасными, что у И нет для них названия, каждый подбирает те слова, которые пока не запретили.       И часть меня хочет, чтобы это было правдой. Чтобы я действительно был человеком, готовым рискнуть жизнями ради Слов и Историй.       Я встретил человека с расколотыми глазами, и не смог помочь ему. Я не знаю его, но мне страшно за него.       Тэхёну некому сказать все это. Лучше вообще не давать этим мыслям возникнуть, не показывать их даже самому себе. Чем дольше он будет притворяться, что это не ломает его, тем дольше он сможет продержаться на ногах.       Планшет в кармане вибрирует. Тэхён дрожащими руками спешит достать его.       Прошу, пусть это будет она. Пусть скажет, что уже дома и ждёт его.       Номер неизвестный. На аватарке безликое черное пятно.       Пешеходные тротуары скрыты навесами от солнца, и все же Тэхёну кажется, что безжалостные лучи ослепляют его, выжигают глазные яблоки. Чтобы защитить. Не дать прочитать, понять, осознать сообщение.       Номер неизвестный: Ты, возможно, не знаешь, но у твоей сестры мужское имя. Её имя о мужестве, и его в ней значительно больше, чем в тебе.       То первое письмо. Бумага. Аккуратный почерк. Брызги чернил, похожие на цветок:       Вы, возможно, не знаете, но вашего имени, Ким Тениэль, не существует. Все имена, дарованные детям элиты И, происходят из древнего источника, из языка Альфа. Но не ваше. Вы — ошибка. Ваше место в секторе А — ошибка, которую вы в силах исправить. Ваше имя искривлённое, разбитое, но именно поэтому вы можете выбрать, какое из его полузначений выбрать. Присоединяйтесь к нам и вы получите шанс выучить язык Альфа.       Буквы всё ещё чёрные, пусть и не на кремовой шершавой бумаге, а на скользком экране.       Но больше не манящие. Время пряника прошло.       Попадая пальцем по правильным буквам через раз, Тэхен печатает, впервые отвечая им.       Ким Тэниель: Что вам надо?       Номер неизвестный: Ответьте на звонок.       Дыхание срывается, когда на экране всплывает иконка входящего звонка от того же черного пятна. Пальцы ещё подрагивают, пока он вставляет наушники. Тэхён глубоко вздыхает и отвечает на третьем звонке.       — Я вас слушаю, — чётко, практически спокойно.       Это как перевод на суде. Тебя нет. Есть только чужой смысл, который необходимо молниеносно передавать на другой конец. На этот раз смысл не чужой, но можно сделать вид. Представить, что страх принадлежит другому человеку. Что подсудимый — не он.       — Назовите адрес, где вы сейчас находитесь, — голос по ту сторону линии искажен до потери человечности: скрипит, шипит. Еще чуть-чуть, и слова превратятся в статический шум.       Тэхён сверяется с геолокацией.       — 485 506А.       — Отлично. Стойте на месте. Через три минуты к вам подъедет такси. Садитесь в него.       — Габриэль в порядке? — Тэхёна не учили переговорам с похитителями, не объясняли, что часто заложников убивают, когда вымогательство завершается. Но он знает, им нужен он сам. То, на что способен его мозг, его знания. Пока они не добьются его сотрудничества, жизни Габи ничего не угрожает.       — С твоей сестрой все будет прекрасно. Руки, ноги, ногти, волосы, всё на месте. Тебе нужно выполнить два простых действия: ждать на месте, сесть во флайкар.       Даже лишённый человеческих интонаций голос передаёт насмешку.       Не нужно было так долго бегать. Добегался. Те, кто сильнее, всегда получают своё, и без разницы на какой стороне закона они находятся.       — Стою, — Тэхён сглатывает вязкую слюну.       — Вот и умница. С первого раза нельзя было, да?       Больше голос ничего не говорит, но Тэхён не отключается. Разрешения не давали.       Он стоит не шевелясь и слушает тихое шуршание, искажённое сопение Собеседника. Тот тоже слушает, как дышит Тэхён: тяжело, через раз, медленно выдыхая. Возможно, в одной комнате со звонящим дышит Габи.       Вдоль шеи скатывается капля пота, и терморегулятор комбинезона спешит заморозить её в растущий из позвоночника ледяной шип. Если бы он продолжил стоять так, вся спина покрылась бы шипами, жалким подобием защиты.       Из-за поворота к нему подъезжает тёмно-синий флайкар с тонированными окнами. Задняя дверь автоматически открывается, и Тэхён послушно забирается внутрь. Между пассажирскими и водительским сиденьями стоит непроницаемая перегородка: водителя, если он вообще там есть, не видно.       Дверь закрывается, и с мерным гудением флейкар взлетает, встраиваясь в намеченную голограммными стрелками небесную полосу.       В наушниках всё ещё скрипит чужое дыхание.       Тэхён не смеет заговорить первым.       На окнах и перегородке зажигается изображение: вертящаяся спираль из ярких геометрических элементов. Синий, зелёный, красный, жёлтый. Они вертятся, вызывая тошноту и головокружение, пульсируют, растекаются и сжимаются, стягиваясь водоворотом в черную дыру в середине.       Салон флайкара начинает заполнять едкий синий дым, поднимаясь из щелей в полу. Тэхён задерживает дыхание и зажмуривается.       — Не утруждайся, что за глупость, — звучит голос в наушниках, — ты же понимаешь, что мы не хотим убить тебя. Ты нам нужен, но и мы нужны тебе, и ты это прекрасно понимаешь. Расслабься, сделай вдох. Перестань вредить сам себе.       Даже сквозь сомкнутые веки яркое изображение лазером сверлит дыры в черепной коробке. Кислород в легких закачивается.       — Ты же устал, я знаю. Устал сопротивляться, устал быть беспомощным, устал носить чёрное. Тебе надо отдохнуть. Спи мальчик, спи.       Искореженный голос прав. Он устал.       А единственное, что Тэхён научился делать на уровне инстинкта, это подчиняться.       Он делает вдох.       Втягивает в себя густое, тихое, топкое спокойствие.       — Не волнуйся за Габи, — засыпающему Тэхёну мерещится, что голос обрёл свою человечность. Низкий, вкрадчивый, с ноткой насмешливости, которая тает в тяжелой надежности. — Я прослежу за тем, чтобы эта дурочка не навредила себе.