О законах новой лжи

      На радаре пусто. Как будто не было человека со шлейфом из музыки. Будто взрыва привычной реальности, которого Чимин так долго ждал, о котором отчаянно молился, не произошло.       Есть только стоящий напротив Тэхён: с разбитой губой и исцарапанной щекой, с выжжено-жёлтыми, почти белыми следами касаний, которые высвечиваются на экране.       Запястья, лицо, горло. Ким Тениэля коснулось то, чего он своим ограниченным разумом не может постичь, и всё, что он может сказать — «он кусается»?!       Кусается. А как иначе? Неужели освобождение может пройти без боли?       Нужно что-то ответить, может, даже рассказать Тэхёну, что за существо он повстречал.       Это наш Спаситель, Тэ. Тот, кто пришёл из Пустоты и знает Путь, наше спасение. Все будет хорошо, как я и обещал тебе.       Но почему-то слова застревают в горле, тают у корня языка, как тепло-звуковые следы на радаре. Посланник испарился, не оставив ничего, кроме разбитого лица Тэхёна. «Всё будет хорошо» по-прежнему звучит как ложь, а чувство ускользающих сквозь пальцы ответов заполняет рот только горьким криком.       — Кусается, значит, — он произносит, и слова звучат пусто — но не устало, как себя чувствует, а жестко. — Почему Эль не может помешать тебе лезть куда не надо, а?       — Кто он? — розово-голубой свет не скрывает мертвенную бледность Тэхёна. — Что происходит, Чимин? — Он делает шаг вперед, и покачивается, прислоняясь к стене здания. — Почему… меня обвиняют бури-знают-в-чём, и ты суёшься повсюду, появляешься тут… и Габи… — Тэхён замолкает на полуслове.       Не то, что он говорит, а то, о чём умалчивает, бьет Чимина в солнечное сплетение. Ему не доверяют.       — Это я лезу куда не надо? — повторяет Чимин. — Ты не представляешь, насколько это необходимо.       Взгляд непроизвольно возвращается обратно к радару. Новых следов всё еще нет. Но это не значит, что можно стоять на месте или решить, что поиски на сегодня можно завершить. Нет.       Если он замедлится, если собьется с пути, то кто посчитает его достойным?       От Тэхёна нужно избавится. Что бы он ни искал здесь, ничего, кроме неприятностей и обратной стороны закона он здесь не найдет. Чимин достает планшет и спешно набирает сообщение.       — Послушай, — он старается говорить спокойно, действовать разумно, — я выбираю верить в то, что ты не преступник, что все вокруг тебя — несчастное стечение обстоятельств. Но то, где ты сейчас находишься, очень сложно интерпретировать как законопослушание, разве что ты готов объяснить мне, что здесь делаешь.       Тэхён молчит, прожигая его взглядом. Иного Чимин не ожидал. Он ответил на него действием ещё до того, как задал вопрос. Он знает, как Тэхён ведёт себя с теми, кого считает чужими, и то, что теперь чужим стал он — больно, но сути не меняет.       — Хорошо. Молчи сколько хватит сил, но не думай, что я отвернусь от тебя и брошу на произвол судьбы. Через несколько минут здесь будет патрульный флайкар, который отвезёт тебя домой. Это один из моих людей, и о том, что ты был здесь, никто не узнает, если я этого не захочу.       — Бури, Чимин! Что ты себе позволяешь!       Чимин игнорирует панику в голосе Тэхена, притворяется, что вообще не слышит её.       — Ты не разговариваешь со мной, Тэ, как иначе я должен защитить тебя? — это правда. Вернее, это тоже правда. Слишком много всего происходит этой ночью, Тэхён не должен оставаться здесь. — Просто стой на месте. Если тебя не будет здесь, когда флайкар за тобой приедет, это может плохо кончиться.       Тон голоса меняется. Чимин это не контролирует. Он не хочет так говорить с Тэхёном, но поступает так, именно чтобы избежать этого. Чтобы в до дрожи знакомые образы не вписалось любимое лицо.       И всё же смысл слов ведёт за собой их звучание. Стандартные фразы в стандартном формате. Грубое убеждение, угрозы. Давить, давить, давить пока не получишь своё, потому что преступник — преграда к достижению цели.       Грани между преступником и другом размываются, именно те, которые Чимин так старательно строит, и на бледном лице Тэхёна он видит: грани между другом и чистильщиком тоже едва держатся, они немногим больше, чем иллюзия.       — Мы поговорим, хорошо? — Чимин сглатывает, пытается выдохнуть, говорить спокойно, мягко. — Я разберусь со всем, приду к тебе утром, и мы поговорим.       Он притворяется. Маска дружбы липнет к коже. То, что раньше было единственным настоящим в его жизни, каким-то извращенным образом безконтрольно становится очередной ложью.       Тэхён молчит. Больше от него ни слова не добиться.       Он отступает назад, в темноту, и садится на тротуар, прислонившись к стене. Его надо обнять, на коленях просить прощения, глотая слезы, объяснять, что у Чимина снова не оставалось выбора. Нужно выбить для него отпуск и отвести на один из менее официозных балов сочетания, где молодежь просто пытается расслабиться и повеселиться. Сделать всё то, что Чимин делал раньше.       Но он может себе позволить лишь судорожно выдохнуть и запустить пальцы себе в волосы, оттягивая их. Если бы Тэхён только посмотрел на него… Но он не смотрит.       Отвернувшись, Тэхён сидит неподвижной скалой; в нём горит завод, беспрерывно вырабатывающий взрывные эмоции, плотно затянутый плёнкой самообладания. Чимин это прекрасно знает, но не делает ничего, чтобы порвать её.       Флайкар подлетит через пять минут, но ждать он не будет.       Не сказав ни слова, Чимин перезагружает радар и направляется дальше. Более светлых пятен, чем следы на Тэхёне, на экране не высвечиваются, и всё же он идёт вслепую — в темноту петляющих улиц.       Не только потому, что понимает — рано или поздно знаки снова появятся и он найдет его, не потому, что он верит в это. Не только поэтому, уже не только.       Потому что другое, яркое, постыдное желание призывает его с рекламных щитов на нижних ярусах центра, указывая на время и место, где он должен быть. Вернее, должен не быть.       Но именно туда его ведут ноги.       Чимин не может остановиться. Необходимо действовать, идти, пусть даже в противоположную от истины сторону. Ведь если он остановится… несомненно, случится ужасное.       Бездна.       До дрожи подходящее слово. Чимину кажется, что Призрак выбрал его нарочно, что это слово, пустота, которая с мерзким хлюпаньем всасывает его в себя навеки, уж очень красноречиво передает сообщение.       Какое? Он не уверен. Крикливое, насмешливое, грубое — несомненно. Но что именно Призрак пытался ему сказать, он не знает.       Чимин не искал его, во имя Эля, нет. Он отдал Сосуду все, что было в нём, и получил больше, чем мог пожелать. Миссию, которая должна была поглотить все его никчёмные и низменные чувства и стремления.       И всё же решимость и целеустремлённость Чимина терпят атаку за атакой. Туго натянутые мышцы начинают рваться, толстый канат лопается ворсинка за ворсинкой.       В этом виноват Тэхён, который оказывается там, где быть не должен, тонет в болоте, отказываясь хвататься за руку помощи. Упрямый, глупый, недоверчивый, он заставляет волноваться, бояться, не дает Чимину и шанса утихомирить внутреннюю бурю в звенящую пустоту.       Да, это из-за него в разуме остаётся брешь, через которую в мысли Чимина лезет Призрак, легкомысленно и жадно бросая взгляд из-под опущенных век.       Чимин не искал его, хотя мог. Пёстрые крысы умеют прятаться, но Призрак не преступник, а всего лишь танцор, и как бы он там не ухитрялся, хватило бы пары минут в диспетчерской, чтобы установить, в какой заплесневелой душной дыре тот проводит дни.       Он этого не сделал. Ни раньше, когда видел того только издалека, восхищаясь его движениями на сцене или в гуще толпы, ни вчера, перед Очищением, когда от алых воспоминаний об их ночи кровь вскипала и сердце билось с перебоями. И тем более не после него, в те короткие часы, когда Чимин ненадолго смог достичь спокойствия.       Узнать его адрес было бы предательством веры, Единения, матери. И самого Призрака тоже — ведь тот дал понять, что это его убежище, куда остальным вход запрещён.       И пусть они друг другу практически никто, когда один отдал свое тело во власть другого, но заставил чувствовать, как взрывается вселенная, и невидимой рукой коснулся натянутой струны глубоко внутри, заставив её задребезжать — «практически» вырастает в «уже не».       Если они уже не никто друг для друга, то раз Чимин не имеет права на очередной шаг — его сделает Призрак.       Это не фантазия, не бред, а факты. Это Чимин проверил. Тот сам обратился в Бездну сегодня утром, заявив, что выступит бесплатно, если владелец оплатит рекламу по всему центру Сектора. Призраку не отказывают, потому что иметь его, в любом смысле, всегда обернётся прибылью.       А вот что от этого будет самому танцору, никто не спрашивает. Кроме Чимина. И он, возможно самонадеянно, но не безосновательно считает, что на этот раз нужен Призраку он сам.       Я бы заставил тебя звучать.       Ему кажется, что он провёл с Призраком намного больше одной ночи, что намного дольше двух коротких дней он знает, как звучит его голос, в котором всё: от почти детской непосредственности до вкрадчивой властности. Что они разделили большее, чем безумный секс. Потому что он понимает его, чувствует, что Призраку было мало. Мало жара, мало боли, мало жизни.       Призрак улыбался ему с экранов и голограмм, и беззвучно уверял: он только начал ломать, гнуть и плавить волю Чимина.       Я заставлю тебя кричать.       Мысленно переключиться с Призрака на всё ещё тёмный экран радара неимоверно трудно, потому что тот заливисто хохочет — воспоминаний о его голосе, тонкой бледной коже, о бездумной свободе оказалось достаточно, чтобы Чимин совершил глупую ошибку.       Нужно было остаться с Тэхёном. Лично отвести его домой, расспросить о том, кто оставил отметины из света и крови, пятна низкого, глубокого звука на его теле. Он не сделал то, что даже первокурснику академии чистильщиков было бы очевидно. Не допросил единственного свидетеля.       Почему? Потому что увидеть Призрака хочется сильнее, чем привести весь И к очищению?       Или потому, что каждая секунда, когда он находился рядом с Тэхёном как следователь, стучась в его наглухо запертые двери, безвозвратно разрушала их дружбу.       Чимин отказывается копаться в себе и дальше, чтобы понять, какая его часть виновата в том, что он готов предать самое важное ради собственных чувств. Он выключает радар и дёрганным движением запихивает в сумку.       Следы снова появятся. Рано или поздно он наденет наушники и программа переведёт для него жёлто-алые пятна и полосы в чарующую, нарастающую до пронзительности эмоцию.       Так странно. Человеческая музыка давно запрещена, потому что ядом проникает в разум, затмевая логику. И все же через неё Посланник заявил о себе.       Именно этот ритм, который не прекращая уже часами бьётся на фоне его мыслей, ускоряя и путая их, толкает его к Призраку.       Низкие басы он слышит и чувствует в вибрации асфальта под ногами уже на подходе к Бездне. Это из тех мест, где не всё законно, но которое негласно сотрудничает с Отделом Чистоты, давая наводки, раскрывая торговцев музыкой. Мелодии из Старого Мира здесь мастерски маскируют под новые, разрешенные в Секторе С, заменяя звуки осколочных инструментов на механические, менее вредоносные альтернативы.       Интересно, знает ли Призрак, что сегодня он подался именно в то место, где око закона бдительней всего?       — Я заждался тебя, — ладонь ложится ему на талию, и Чимин вздрагивает, хотя этот голос он узнал бы из тысячи. Призрак не только владеет своим телом не хуже натренированного чистильщика или мироборца, но и, оказывается, умеет двигаться также бесшумно. Лучше многих.       Никому не удавалось незаметно подкрасться к Чимину со времён его стажировки. Этого нельзя было позволить. К спине или виску прижался бы пистолет, к горлу — острый нож.       Поэтому инстинкты срабатывают молниеносно. Схватив коснувшуюся его руку за запястье, он резко дёргает её вперёд, и, присев, перекидывает тело через себя на землю.       Только нависнув над стонущим человнком, уперев колено тому под ребра и сжав ладонью горло, он видит бледное лицо и сомкнутые в полосу губы.       Пальцы ослабляют хватку, но на тонкой коже уже расцветают новые следы.       — Никогда не делай так больше, — он говорит, и голос скрипит от новых нахлынувших эмоций, — я могу навредить тебе.       Призрак, этот безумный мальчишка, болезненно ухмыляется.       — Я не против, чтобы мне причинили немного вреда, — он втягивает воздух сквозь стиснутые зубы, — но было бы здорово, если бы ты сдвинул колено чуть правее.       Чимин спешно выполняет просьбу. Тонкая рубашка Призрака задирается, открывая вид на обтянутую повязкой талию.       — Не волнуйся, — он начинает тараторить быстрее, чем Чимину на ум приходит хоть одно слово, — ты ведь точно из тех, кто с таким горячим инстинктом защитника будет рычать «кто это сделал», да? У тебя на лице все написано. Но сам видишь, швы на месте, и все будет замечательно, через пару недель и шрама не останется.       — За что с тобой это сделали? — вместо предугаданного вопроса Чимин задает другой.       — За что? — Призрак задумчиво поджимает губы. — За то, что недостаточно быстро бегал, — снова улыбается совершенно обезоруживающе.       Им бы подняться, отойти на задний двор Бездны или выйти на танцпол, где Призраку сейчас полагается находиться, в тёмный угол, где они займутся тем, ради чего тот позвал Чимина. Не для разговоров. Но здесь тихо, из света только одинокий треснувший фонарь над ними, а он так правильно лежит у Чимина между ног, что единственное движение, на которое способно его тело, это нагнуться ниже к асфальту, к Призраку.       — Я не был уверен, что ты увидишь моё послание. Ты мог уже тогда, на рассвете, уйти на недельную смену на свой завод. Но я ужасно хотел снова увидеть тебя. И я был уверен, если я смогу дать тебе знать, ты обязательно придёшь.       Был уверен? Неужели желания Чимина вырезаны у него на лбу?       — Мы же даже не попрощались позавчера. Это не обязательно. С другими совсем не обязательно. Но тебе я должен был сказать «до свидания».       Призрак уснул тогда. После того, как силой своих слов, горящих глаз и тела с железным стержнем он заставил Чимина кончить так, что он на миг ослеп и оглох, они лежали молча, не глядя друг на друга, пока Чимин не почувствовал, как расслабилось тело рядом и выровнялось чужое дыхание.       Чимин ушёл, не посмотрев на него. Когда смотришь на спящего человека, видишь слишком много. Именно тогда — когда он молчит, в глаза не заглянуть, и его вообще как будто бы нет в комнате — в разметавшихся по подушке волосах, в приоткрытых губах и сомкнутых веках можно увидеть суть.       Он запретил себе смотреть на Призрака, но не мог не заметить, спиной почувствовать, как у того участилось дыхание, и он сжал смятую простыню бледными пальцами.       Чимин ушёл до того, как Призрак проснулся от мучающего его кошмара.       Потому что он мог быть тем кошмаром, он был тем, в чьих глазах Призрак мог на миг увидеть собственную смерть.       И все же. Вот он, лежит на горячем асфальте, раскрытый и беззащитный. Его спина только что превратилась в один сплошной синяк, но он всё так же широко улыбается, и, кажется, ни капли не жалеет о том, что на весь город проорал, что хочет увидеть Чимина. Или просто хочет.       — Почему? — Чимин спрашивает.       Призрак пожимает одним плечом.       — Мне любопытно. Ты твердый снаружи и мягкий внутри, это смешно, и от этого хорошо.       Хорошо. Сводит с ума.       Любопытно, смешно, хорошо.       Не страшно.       От того, что так его видит этот бесцветный мальчишка, который его совсем не знает, но смог заметить то, что не видел больше никто, ему тоже… любопытно, хорошо.       Призрак в белом, Чимин — в тёмной одежде неразличимых тонов. Не смешно, но ирония всё же заставляет уголки губ дернуться.       Хочется склониться ближе, невесомо провести носом по шее. Зменить на губы. Замереть, а затем вгрызться зубами в скованную напряжением мышцу. Прямо здесь, под фонарем и на асфальте, где их может заметить случайный прохожий.       Зачем беспокоиться о приватности, если настоящего его никто здесь не узнает? Зачем, если его видит Призрак?       — Ты так долго смотришь, — кажется, у Призрака хобби такое, дразнить его, и Чимину это нравится. — В чём ты захлебнёшься, в слюнях или мрачных мыслях?       Какие мысли? Запах Призрака — дешёвый шампунь, пот и еще что-то горько-сладкое и опасное — вытесняют все остальное.       Чимину плевать на всё. На то, что он грязный, слабый и жалкий. На Посланника, на Тэхёна, даже на мать. Пускай так.       Призрак не ждет, когда Чимин закончит говорить себе насколько ему все равно. Он порывается вперёд и удерживая Чимина за волосы, утягивает в поцелуй.       Он и на вкус горько-сладкий, как газировка и лекарства, целует так, словно их рты — это всё, что есть на свете. Весь мир — два языка, которые проталкивают в горло слова:       Я это контролирую. Я заставлю тебя принять это удовольствие, это безумие, это безмыслие.       Сколько силы нужно, чтобы победить в одном единственном поцелуе? Много. Больше, чем есть у Чимина. Всё, что он может, это придерживать Призрака за лопатки, прижиматься, сдавленно дышать в его рот, сходить с ума от жара и бесстрашной настойчивости чужих губ.       Призрак ведёт, ворует поцелуй, который Чимин не дарил и не продавал, зная, что у этого может быть цена. Потому что ему любопытно.       Настолько любопытно, что даже если бы знал, на что способен Чимин, он бы не остановился — это чувствуется.       Это любопытство, которое по сути отчаяние. Бесстрашие, потому что худшее уже случилось. Чувства искрят током, так знакомо и понятно отзываясь в животе, в позвоночнике, в паху, что больше ни у чего смысла быть не может.       На длинное, бесконечное, промелькнувшее мгновение.       Призрак отдаляется, лизнув распухшие губы Чимина, запрокидывает голову, открывая горло для поцелуев. Это не подсознательное, звериное выражение покорности перед хищником. Это тоже сила, команда. Целуй меня, где хочу и как хочу. Целуй меня когда хочу, потому что это то, что нужно тебе.       Он говорит, говорит пока Чимин вылизывает его кадык, спускается ниже к ключицам и снова ведёт вверх, потому что кожа всё ещё нетронуто-бледная.       — Ты только продолжай так же, господин… господин, как я тебя назову… зефирка в жестянке… нет, ах… улитка в домике? Фу, это мерзко… Продолжай… Имя, хочу твое имя… Заставлю тебя отдать в обмен на моё. Хочешь мое имя? Хочешь кричать его в небо? Хочешь, знаю, что хочешь, я же хочу…       Чимин целует его в губы, затыкает ртом, а не рукой, как любого другого. Почему? Не важно. Он просто это делает. Потому что целовать Белого Призрака — правильно.       У бедра что-то вибрирует. Радар в сумке пришел в действие.       И Чимин понимает почему.       Это грязно, низко, мерзко. Он именно такой. Но только такой как он мог оказаться между Единением и пёстрым парнем, который носит белое.       Белое — как символ, как предзнаменование, послание. Достань меня отсюда.       Он должен вывести Призрака на свет. Он должен помочь ему очиститься, этого хотят Эль и Посланник.       А тот смотрит на него прозрачно серыми глазами, слезящимися от света фонаря над ним, ловит взгляд, удерживает, пока его руки тянутся к ремню Чимина.       И часть Чимина жаждет отдаться во власть этого отчаянного любопытства. Узнать, что будет, если его разум продолжит следовать сердцу и телу. Тянет поступить как раньше, как если бы Призрак был любым другим. Поставить на колени и, грубо схватив за белые волосы, трахать этот ухмыляющийся рот, толкаться до той грани, когда кажется, что вам обоим больно, и повторять: грязеед, мразь, зверь, монстр.       Но нельзя. Нельзя делать то, чего они оба хотят. Нельзя, нельзя, нельзя.       Цена. Жужжание электричества. Холод. Скованные руки. Разряд.       Нельзя.       Теперь не только из-за этого.       Возможно, ему не очиститься, даже если он лично приведёт Посланника к Единению. Но Призрак… ему он поможет. Откроет ему истину, покажет путь.       Да. Поэтому всё кажется правильным. Просто иначе. Не касаться. Не целовать. Не сгорать вместе.       Наоборот. Взять за руку и отвести туда, где тишина, спокойствие и чистый холод. Соединить не тела, а разумы.       Чимин поднимается на ноги, отступает на шаг.       Призрак стоит на коленях, растрёпанный, тяжело дышащий, настроенный отсосать ему прямо здесь, в пятне белого света.       Но сейчас контроль в руках Чимина. Если не тело, то разум и сердце знают, что делать.       — Хватит, — он переводит дыхание и, схватив Призрака за плечи, рывком ставит на ноги, — мы не будем это делать, не сейчас, — последнее срывается с языка против воли, — я…       Во имя Эля, как это сказать пестрому парную, которой о Вере ничего не знает?       — Я должен отвезти тебя в одно место… сначала я хочу показать тебе…       — Да ну? — у Призрака взлетают брови. — Вот как господин-птичка запел теперь? Учти, я хожу только туда, куда хочу и только тогда, когда хочу. Если у тебя каки-то дела, от которых за секунду хуй падает, то мне явно не по пути. Так что ты это, не знаю, иди гуляй сам.       Он поджимает губы, то ли с обидой, то ли с подозрением. Когда Чимин не прикасается к нему, мотивы Призрака тяжело понять.       Можно схватить его, сжать сонную артерию и отвезти… куда? В камеру Отдела Чистоты? В Тихую Комнату Центра Единения? К себе домой?       Ему некуда вести или тащить Призрака.       Как ему это сказать? Не голосом чистильщика, не голосом единицы, не голосом друга. С ним он умеет говорить только на языке тела, но прикоснуться к нему Чимин себе не позволит.       — Прости, пожалуйста, я не знаю, как это сказать. Это сложно и важно…       — Так разберись сначала, а затем приходи. Не придётся потом отталкивать и мямлить, — Призрак прерывает его с горящими щеками. Его точно задело. — Я пойду. Ночь заканчивается, а дел за гланды.       Призрак отворачивается, направляясь в сторону клуба. Его немного пошатывает.       Ушибленная спина, раненный бок, уязвленное сердце.       — Постой!       Он оглядывается.       — Как я найду тебя?       Губы Призрака изгибаются. Кажется, он не может не улыбаться: легкомысленно, насмешливо, ехидно, горько, победоносно.       — А ты назовешь своё имя?       Нет. Даже этого он не может. Призрак сейчас не может узнать, кто он. Пока рано.       — Не сейчас. В следующий раз! — он добавляет, почти выкрикивает. Потому что если не пообещает, Призрак исчезнет из его жизни — об этом говорит его застывшая напряженная улыбка.       Призрак подмигивает.       — Ну, — он заправляет прядь волос за ухо с показной задумчивостью, — тогда мне придётся довериться случаю, а тебе — довериться мне.       Он уходит, не дождавшись ответа, обещания, может, угрозы. Ведь если Чимин захочет — он его из-под земли достанет.       А он хочет.       Но пока не время.       Сейчас зовет долг.

***

      Это ничего не должно значить. В теории. Ну отказал ему парень-без-имени, разве это имеет значение? Унизить?       Вот именно, что нет. Сначала им обоим было хорошо, потом перестало, и Безымянный отскочил от него как от облака ядовитого пара. Надо просто порадоваться за него.       Ведь не каждый имеет свободу говорить языком и телом «не трогай», и чтобы у этих слов была сила остановить второго человека.       Безымянный понравился ему, а значит Чонгук должен порадоваться за то, что тот может отказаться, раз не хочет.       Правда, Чонгуку кажется, что он отказывается именно потому, что хочет. Но странно думать, что он может видеть насквозь человека, с которым встречаля всего два раза и даже имени его не знает.       С именем странно. Казалось бы, ну обзови его мысленно как угодно: Господин, Красавчик, Гремучая Змейка, Мина, Зефирка. Вариантов бесконечность. Но каждый проскальзывает и уплывает, не неся в себе суть этого мужчины. Его никак, кроме как настоящим именем называть невозможно.       От того и Безымянный.       И именно потому, что ни одно прозвище к нему не клеится, так неприятно от того, что Безымянный отказался сказать, как его зовут.       Допустим, неприятно. Но разве настолько?       Чонгук садится на низкий забор перед чёрным входом в Бездну и, достав из кармана брюк электронную сигарету, щёлкает включателем и втягивает сладкий дым. На вкус вроде фрукт.       Дыня? Арбуз? Ах, это же овощи… кажется…       Мысли снова пытаются расползтись и убежать как каша на плите. На этот раз он с силой хватает их, удерживает в здесь-и-сейчас.       Ночь. Забор. Тупая боль в боку и спине. Все еще покалывающие от поцелуев губы. Электронка, которую ему подарили пару часов назад после танца. Вроде это была женщина. И вкус не от дыма, а от следов её помады.       Вовсе не сладкий. Едкий и противный, заставляет закашляться и сплюнуть. Он же не курит, ненавидит то, как пар лезет в горло и распирает изнутри. Почему тогда обхватил губами, зачем щёлкнул включателем и пустил в себя дым со вкусом чужого рта?       Перекрыть свежие воспоминания о поцелуях всё равно не получилось. Потому что сердцу плевать на «не должно», похуй на «странно».       Хочется, чтобы Безымянный всё ещё был рядом. Если он не хочет трахаться на улице — ладно, не надо. Они могли бы просто посидеть здесь на заборе, поговорить. Ведь заставлять раскрываться и подчиняться чужому бесстрашию и любопытству можно просто разговорами.       Чонгук знает, Безымянный не захотел бы делиться даже самой ничтожной деталью своей жизни. Пришлось бы насесть, говорить самому, выплеснуть в уши поток обрывочных мыслей, которые не дают покоя. Говорить, пока он не раскроет свой рот, чтобы одной короткой фразой внести в белиберду чонгуковых мыслей хоть каплю смысла.       Поэтому именно из-за странного жгучего любопытства, непривычной тяги, которая не дает забыть Безымянного и снова нырнуть в Бездну и танцевать до потери пульса, ему так неприятно.       Его стряхнули с колен как назойливого щенка, промямлили чушь и свалили в закат. Точнее, в рассвет. И единственное, что Чонгук мог сделать, так это как всегда притвориться, что ему всё равно. Что всё — просто особенно увлекательная игра.       Ему нужна ещё пара минут, и мысли о Безымянном развеются, заменятся другой чушью, и тогда притворство станет правдой. Ведь если он не думает, не помнит, если до чувств не дотянуться, то их как будто бы и нет.       Вообще в жизни Чонгука нет ничего вещественного.       — Вот ты где!       Он медленно поворачивается на знакомый звонкий голос.       Он забыл о ней, но от того, что её не было в его голове, она не исчезла из жизни. Подбегает к нему, вполне материальная, в измятом белом платье, с горящими шеками и растрепанными голубыми кудрями.       Прекрасно. С этой девчонкой отвлечься и развлечься не составит проблем.       — Приветик, Габриэль, — имя вовремя всплывает, и Чонгук хватается за него, пригвождая к обрамленному кудряшками лицу.       — Я не помню, чтобы мы представлялись, откуда ты узнал моё имя? — она щурится, рассматривая с ног до головы, будто в грязных следах асфальта на его одежде скрыты ответы.       — А не надо было орать его на весь город. В тихих районах эхо громкое.       — То есть ты был там с самого начала? Следил за мной? Или за ним? Или… ты один из них? — Габриель устраивается рядом на заборе, и Чонгук не уверен, как ему расценивать её беспечность.       Да, сам он разучился бояться, но богатенькая девочка из белых ведёт себя так по другим причинам. Скорей всего, она просто дура.       — Он? Они? Откуда я должен знать, что ты имеешь ввиду?       — Эти люди, которые хотят завербовать моего брата, у которых есть осколки. Я точно не знаю, кто они. Контрабандисты, наверное. Так ты один из них или тоже ищешь их? Или ты просто случайно мимо проходил?       Она ведётся, выкладывает всё, правда шепотом. Может, она думает, что тут, внизу, все преступники, и говорить об осколках можно с каждым?       — Мимо проходил.       Габриэль фыркает.       Чонгук пытается решить, что стоит ей сказать. Слать её нахер не хочется. Пулю в бок он получил не из-за неё, а из-за собственной неосторожности. То, что с ней рядом будет интересно — очевидно.       У него есть снежный медальон, который он украл у подрядчика. Но ей нужен не столько он, сколько организация, которой он принадлежал.       Получается, им всё же не по пути. Не будет же вор добровольно искать свою жертву. Или…       Идея начинает формироваться, но Габриэль не может терпеливо подождать, пока он закончит думать.       — Твоё лицо повсюду сегодня. На каждой второй вывеске. Я пока шла сюда, а затем искала тебя в клубе — противное место, все к тебе липнут без спросу, и такой жуткий шум — успела найти кое-что о тебе в сети. Я знаю, кто ты. И ты не настолько популярный, чтобы про твоё выступление говорил весь сектор. Кроме того, в тебя стреляли два дня назад. Ты бы не смог станцевать.       — Смог, — Чонгук прерывает ее, — если я решил выйти на сцену, я это делаю.       Боль — это такие пустяки. Тем паче на второй день. Да ещё и заглотив горсть таблеток. Ну, разошлись бы швы, полежал бы потом недельку дома. Если не сдох от голода, выполз бы из квартиры, чтобы снова танцевать и бегать по крышам.       — А как насчёт рекламы? Ты что, — она на секунду замирает, догадываясь, — ты тоже искал, да? Кого? Их, да? Они тоже тебе нужны? Ты хочешь с ними работать? Но чем ты заплатил клубу? И почему ты был там вчера? Кто-то ещё знает, что ты не только танцами промышляешь?       Как будто из древнего игрового автомата посыпались монетки-вопросы. Чонгук в одном баре видел такие репродукции, не совсем законные.       — Ты ожидаешь, что я буду на всё это отвечать? У некоторых, знаешь ли, есть достаточно мозгов, чтобы не выкладывать всё первому встречному. Ты хоть понимаешь, что того, что ты сказала, достаточно, чтобы я донёс на тебя в ближайший участок?       Это последнее, что он бы сделал, но на её реакцию интересно посмотреть. Габриэль не замирает, не пугается, отвечает молниеносно.       — Во-первых, мы не первые встречные. Первыми встречными мы были, когда ты возник из воздуха и спас меня, хотя не должен был. Из нас двоих ты был первым, кто влез в неприятности из-за незнакомки. А во-вторых, будь уверен, в том сценарии, где ты на меня доносишь, ведь мне будет, что рассказать о тебе. Как и в том, что поверят дочери президента, а не пестрому танцору.       — Ты дочь президента Кима? Издеваешься? — вот это сюрприз, хотя уровень её самоуверенности частично объясняет. — У тебя есть всё, чего может пожелать человек, и ты полезла связываться с контрабандистами, которые могут вообще быть мятежниками?       Габриэль поджимает губы и молчит.       — Понимаю, — Чонгук смотрит на неё по-новому. Можно не иметь нечего, и потому быть готовым на всё. А можно иметь почти всё и рисковать этим всем, чтобы получить недостающую каплю.       Разницы по сути нет. Ведь они вместе бежали под пулями, пока у него в кармане лежал осколок, который она хотела заполучить вместо брата. Такая же беспринципная воровка.       — Я договорился с владельцем, что буду танцевать у него полгода бесплатно, в любую ночь, он еще хотел трахнуть меня, но я убедил его, что это уже перебор. Все же выгода от меня и так есть.       Габриэль сжимается и отводит глаза.       Ага! А вот и границы нащупались. Белые условности в ней всё же есть. Неприятно, видите ли, слушать про то, как жадные мужики хотят красивых мальчиков.       — Расслабься, — он ухмыляется, — это всего лишь слова. Даже тот, кого я пытался приманить этой рекламой, не захотел нагнуть меня, передумал на полпути и смылся.       — Так ты это все задумал ради любви? — её смущение разом сменяется забавным восторгом.       — Любви? — из Чонгука резко рвётся смех. — Какая, блять, любовь? Я с ним разок трахнулся, хотелось повторить.       — С огнестрельной раной и ценой рабского труда. Ты псих.       — Кто бы говорил.       — Я просто хочу… — она прерывает себя на полуслове, — неважно. Я вообще не знаю, как тебя зовут на самом деле, а кто я — ты знаешь, это не честно.       У жизни чести нет, и похоже, у дочери президента была привилегия этого не знать.       Чонгук не может вспомнить, остался ли кто-то живой, кто помнит его имя. Его удостоверение личности — качественная подделка, но и она не выдержит долгой проверки. Гражданский номер Призрака никого в Секторе С не интересует, ему платят по-черному, обойдя официальные каналы. Но если поймают на воровстве и торговле осколками… скорей всего, в Отделе Чистоты докопаются до того, что его ДНК принадлежит ребенку, который умер много лет назад.       Его имени не знает никто, и он хотел, чтобы всё так и оставалось, пока в нём вдруг вспыхнуло желание, жгучая потребность, чтобы Безымянный произнёс его, чтобы позвал его.       Чонгук…       — Ты завис, — Габриэль тормошит его. Он редко вот так сидит и разговаривает с другим человеком, отвык.       — Чонгук, — его голос звучит неожиданно хрипло.       Раз уж такая сегодня ночь, то пусть будет она. Её, конечно, не хочется целовать или лезть под юбку, но есть другое, что связывает их.       Он спас её, потому что не хватало острых ощущений. Она вернулась, чтобы найти его по той же причине. И способ получить новую дозу лежит у него дома под подушкой.       Будет весело.       — Приятно познакомиться, Чонгук, — она протягивает ему руку. Он пожимает её, и от этой официальности снова становится смешно.       — Очень многообещающее знакомство, ты даже не представляешь насколько.       — Насколько? Так ты всё же тоже хочешь с ними связаться? Поможешь мне?       Всё у неё зациклено на её желании. Хорошо, что оно не идет вразрез с его. Не нужно утруждать себя враньем.       Он говорит правду, потому что продать медальон нужно срочно. Иначе придётся ночами пропадать в Бездне, и платить за таблетки и еду не добычей, а телом, что не всегда удобно.       Прагматическая причина есть, но она идёт следом за эмоциональной.       Чонгук всегда делает то, от чего в нём загорается пожар, а чтобы разгрести последствия, отправляется на новую авантюру. Влезть в долги, чтобы снова увидеть Безымянного, а затем нырнуть с головой в дела контрабандистов, чтобы о нем забыть. Всё как всегда.       — Понимаешь, Габриэль, — он сладко шепчет, и от того, что он раскрывает перед ней всю опасную правду, внутри клокочет адреналин, — дело в том, что я первым украл ту записку у твоего брата. Да, я уверен, ты сделала то же самое. Он не выглядел как человек, который послал бы сестру вместо себя. И я пришел первым.       Удачная кража ощущается ещё более победоносно теперь, когда можно похвастаться перед девчонкой, которую он оставил с носом.       — Ты что, — она переспрашивает, не веря, — ты украл ту вещь?       — Да. Могу продать тебе, если хочешь.       Может, но ожидает другого, и не ошибается.       Габриэль поднимается на ноги и становится напротив, заслоняя свет фонаря.       — Нет, — она решительно заявляет. — Раз так, я хочу, чтобы ты помог мне найти их. Мы вернём им осколок, а они за это, — она мечтательно улыбается, — откроют нам новый старый мир.       Чонгук понятие не имеет, как это сделать. Ещё утром он говорил себе, что нужно действовать осторожно, потому что перепродавать осколки жесть как опасно. Но теперь он полезет заниматься именно этим.       Это будет любопытно, безумно.       И оттого очень и очень хорошо.