Сумма обстоятельств

      Первой Михиной ошибкой было его бездумное согласие пойти на чужой день рожденья с соседом по комнате. Нет, чтобы завалиться на свою койку с книжкой или просто сказаться уставшим или простуженным! Мол, спасибо, лень, неохота, настроение так себе, денег нет на подарок. Придумать чего-нибудь. Соврать.       Но вместо этого Миха ответил: «Да» – и в качестве подарка прихватил с собой ещё нечитанную книжку, купленную вчера в подземном переходе. Имя автора и название были у всех на слуху: предыдущая его книжка имела большой успех и неожиданно оказалась интересной.       Миха перечитал её два или три раза, прежде чем эффект, который она вызывала, потускнел и пошёл на убыль. Повествование велось от лица эмбриона, даже ещё не ребёнка, с самого момента слияния сперматозоида с яйцеклеткой и первого деления, осознавшего себя. Он проходил все стадии развития, как в школьном учебнике: от простейшего животного через рыбу, амфибию и птицу – до человека. И на каждой стадии включалась генетическая память предков, выживших благодаря невероятным ухищрениям и метаморфозам. Читателю предлагались яркие, красочные и научно выверенные описания первобытных морей и суши, где они обитали, опасностей и хищников, которые их подстерегали, и хитроумных уловок, благодаря которым шла эволюция.       Книга неожиданно заканчивалась грустным финалом: отец будущего ребёнка бросал свою девушку, и у той от переживаний и разочарования случался выкидыш. И вся чудесная эволюция вдруг теряла смысл и своё сакральное предназначение. Вместо предвосхищаемого чуда рождения нового человека получался синий недотрупик, сожжённый в больничной печи-крематории вместе с другими биологическими отходами.       Михе было ужасно грустно и больно от этой глупой и горькой несправедливости. При этом он чуть ли не со стыдом испытывал неизъяснимую радость оттого, что он сам прошёл весь этот путь – и появился на свет. Пускай он не помнил, да и не мог, конечно, помнить, как это происходило с ним самим в животе своей мамочки! Но радость от осознания того, что он живой, просто переполняла всё его существо недели две.       Миха ловил себя на том, что стоит, как дурак, посередине улицы, запрокинув голову под низким пасмурным небом – и ловит невероятно вкусные падающие капли дождя языком. Он чувствовал себя, как рыба в воде, среди всех этих прохожих, машин и трамваев, среди каменных домов и асфальтовых тротуаров – и улыбался, как умалишённый, от сознания того, что он – живой.       Миха ходил пешком на учёбу через парк, отделявший его институт от общаги, и вдыхал полной грудью сочный октябрьский воздух с привкусом палых листьев и прелой травы. Смотрел в неяркое осеннее небо на косяки перелётных птиц, курлычущих на прощанье – и словно сам летел с ними над землёй, ощущая каждым пёрышком свежий ветер. И чувствовал себя куда более живым, чем раньше.       Как-то раз он поймал в парке у пруда снулую осеннюю лягушку, посадил её себе на ладонь и долго смотрел в помутневшие вылупленные глаза. Ей было лень двигаться. Ей было пора ложиться в спячку. Она терпеливо ждала, пока человек наглядится на неё и отпустит скакать по своим делам. А человек точно в первый раз по-настоящему понял, что весь окружающий его мир на самом деле живой и настоящий, и не торопился выпускать этот миг из рук, словно хотел запомнить его на всю жизнь. Миха даже легонько прикоснулся своими сухими губами к её носу, не испытывая ни капли брезгливости. И расхохотался, представив себя со стороны.       Выпустив бедное животное, он поскакал дальше сам, перепрыгивая через лужи и поквакивая на ходу. Его переполняло детское сказочное счастье от того, что в этом замечательном мире есть место и для него.       Потом он стал намётанным глазом выделять среди прохожих беременных девушек и женщин с округлившимся животами – и пытаться вообразить себе каждого ребёнка, которого им предстояло родить. Какой он будет: кареглазый, как мать, или голубоглазый, весь в отца, со смешной сморщенной мордашкой и маленькими пухлыми ручками и розовыми пятками… Каким он вырастет: шалопаем и сорванцом или серьёзной задумчивой девочкой с косичками и вздёрнутым носиком? Миха не знал, но тем было интереснее.       Он был искренне благодарен автору той книжки за это неожиданное волшебство до тех пор, пока один из его новых приятелей-студентов не начал насмешничать, втягивая вонючий дым от сигареты:       – Да ясное дело, автор получил грант от общества борьбы с абортами и просто хорошо отработал свои денежки!       Приятель читал только «честные и правильные» романы про войну, тюрьму и разведчиков, где подробно описывалось, как перерезают горло, отрывает снарядом ноги или загоняют иголки под ногти шпионам на допросах. Об этом он мог возбуждено и красочно говорить часами, повторяя между делом, что вот она – настоящая жизнь: грубая, жестокая и опасная. Пот, кровь и боль. А смерть – единственно возможное избавление от всего: гниющих ран, болезней и старости. Он хотел умереть молодым, не дожидаясь, пока рак сожрёт его лёгкие курильщика или отрежут ноги от диабета. Наверное, поэтому он дымил, как паровоз, и пил чай только с сахаром, не иначе.       Миху просто тошнило и выворачивало наизнанку от его упоения всякими мерзкими описаниями физиологических подробностей ранения в живот или повешения. Он больше даже не мог заставить себя перечитывать ту книжку, что так его поразила, под насмешливым ехидным взглядом ореховых глаз. А ещë Миху бесила его неухоженность, неаккуратность, нарочитое, словно напоказ, наплевательское отношение к себе и всему окружающему.       Валерка сгрызал себе ногти на руках почти до мяса, пока читал книжку или готовил домашку. Миха ругался на него за это, и получал в ответ ехидное:: «А ты в носу ковыряешься, а потом козявки свои ешь!» И тут уже приходилось краснеть ему самому, сердито поглядывая на соседа по комнате.       Но он был умница, начитанный и эрудированный человек, с которым можно было хоть о чём-то поговорить, кроме пьянок и баб, как с другими парнями. Он даже был красавчик, несмотря на запущенную причёску и небрежность в одежде. Правильные черты лица, живая мимика и внимательный взгляд серо-зелёных глаз придавали ему определённый шарм, а привлекательность ладной изящной фигуры не могла скрыть даже безразмерная мешковатая одежда.       С ним, несмотря ни на что, было интересно, легко и весело. Он мог дурачиться, как мальчишка, перекидываясь в парке шишками или снежками, а мог быть трогательно-задумчив и серьёзен после хорошего фильма или книжки. Чем дальше Миха его узнавал, тем больше тот ему нравился.       А ещё он был однокурсником и соседом по комнате, так что деваться от него всë равно было некуда. И почему-то выбрал именно его, Миху, в друзья-приятели с первого же дня. А Миха, скрепя сердце, смирился со всеми его недостатками до поры до времени, пока тот не заташил его на день рождения к какому-то своему знакомому, о котором Миха и знать не знал до вчерашнего дня.       – Пойдём со мной, – позвал его сосед Валерка. – Одному мне там скучно будет, а с тобой – в самый раз!       И Миха, не задумываясь, согласился.