Йотунша

Закругленный конец меча наставлен мне в лицо. Я поднимал глаза на улыбающегося парня с пушком под носом и раздраженно ударяю по мечу топором, крюком хватаясь за сталь. Хвитсерк перекручивает гарды в руках, и мы несколько минут боремся за первенство, раздается только скрежет ударов металла о металл. Мы довольно близко друг к другу, у меча нет должного разгона, а у меня щита в свободной руке или второго оружия. Я наваливаюсь справа, наступая резко и неожиданно. В бою отключаются мысли, только стратегия, яростное и сумашедше быстрое обдумывание как и где лучше ударить. Хвитсерк отбивается, но даже он не может противостоять неожиданно крепкому тандему меня и топора. Я своим любимым оружием цепляю меч и тяну вниз своим любимым приемом и бой принимает иные обороты. Бью ногой и рукой одновременно ногой в колено, а рукой перехватываю мужское предплечье и выворачиваю. Хвитсерк держал эфес двумя руками, я одной, топор с моей конечности идет в сторону, мышцы тянет острой болью, но и парень летит на землю. Умение бить сразу в несколько мест мне еще в детских драках приносило победы. Кто бы знал, что рукопашному бою мне и учиться не придется. Только совершенствоваться и всегда носить нож на бедре. Но даже так я всегда проигрываю грубой силе. Вот черта с два я бы победила Лодброков на поле битвы, а не в спарринге. Я выбиваю меч сапогом. Хвитсерк пронюхивает то, что шансы все еще есть, хоть в моей руке топор и я сверху, он берется двумя руками за мои. Пинаю его в живот, словно ягненок и приставляю лезвие к шее. — Ты хорош. И станешь прекрасным воином. — Я отряхивалась, когда Хвитс вместо того же, предпочел валяться на земле. Не такой холодной, как зимой, но все же не Анапа. — Я должен был сказать это о тебе. — Я брезгливо надула губы и уселась на корточки рядом с Лодброком. — Я стану не воином, а очередной хранительницей ключей и матерью. — Хвитс глянул искоса, словно не верил, что я действительно говорю это. — Ты можешь совмещать. Да и в конце концев тебе не всегда будет шестнадцать, приоритеты и взгляды еще сменятся. Может материнство тебе понравится? — Я улыбнулась, глядя на задумчивое и непривычно серьезное лицо напротив. — Ты можешь всегда выдавать такие мысли, а не только после того, как тебя отделали? — В ответ Лодброк только рассмеялся, сгоняя тот тон серьезности, что завис между нами. И дернул на себя, отчего я повалилась прямо на землю рядом с ним. Завязался уже новый бой. Утро начинается всегда плохо. А после попойки и танцев вообще ужасно. Мама выгнала меня взашей из дома, я уже успела испортить ей скатерть, пролив отвар и получить деревянной ложкой по макушке. Спасибо еще, что меня не вырвало. Так что только одетая в отцовскую рубаху ядреного синего цвета с вышитыми мамой рунами, подвязав ее на талии как кафтан, я выползла на улицу и понеслась в Каттегат, дожевывая рыбу, наловленную отцом с утра пораньше. Я рыбалку не слишком любила. Что может быть интересного в занятии, где нужно стоять по колено в воде и ждать, пока рыба сама приплывет к тебе ближе, а ты едва заколешь ее дешевой версией копья? Но а вкус рыбы мне полюбился. Потом я зажевала мяту, пытаясь сбить запашек и надушилась лечебной мелиссой. Как и ожидалось, не спало уже большинство, в городе стояла толкотня, в медовый зал я и заходить не стала, там досыпают оставшиеся, а ароматы наверняка стоят непередаваемые. Встретив Ивара, мы еще пообсуждали мой вид злой и убитой несколько лет назад вельвы из-за растрепанных волос. Умыться и чистить зубы я привыкла с детства первым делом после пробуждения, а расчесываться уже порой забывала. Наспех провела пятерней по всей длине и заплела в обычную косу, что растрепалась почти сразу же, а после спарринга самодельная резинка и вовсе спала. С убранными волосами было лучше, ничего не летело в рот, не мешало глазам, но плести все эти четыре-пять косички на голове, так еще и постараться чтобы те были ровными, та еще мука. Зеркала не было и полагаться можно только на осязание, если мама не в расположении благого духа. А такие духи были редкостью, мне вообще не попадались. Только злые и кровожадные твари, одного из которых я хотела сегодня подкормить. Тогда, в истерики после новостей мамы, я хорошенько проредила их ряды в гневе. Они стали воспринимать меня как опасность и подкрадывались редко, как и выползали мне на глаза. Я спаслась от их вида, но не от шепота. — Обрети бога в себе, а не ищи его на стороне, вечный путник у себя же на родине. — В трансе проговорила я, заглядевшись на кору дерева поблизости. Хвитсерк опешил, я замерла. Так глупо потерять контроль еще суметь надо было. — Пословица такая, чего задумчивый? — Быстро вывернулась, вставляя слово, пока не донесся вопрос. — Я думаю о нашем путешествии. Что, если мы попадем в шторм и умрем там все? — Мы развалились на земле, ленясь вставать. После боя мне показательно посвистели, но на этом внимание закончилось. Казалось, что кожа дымиться, что воздух зимний и режущий кожу. Но дурман спадал, и я вновь видела на месте Лодброка не скелет, а живую плоть и глаза, уставившиеся на меня. Странный он, взгляд его. Зато ресницы длинные, хоть и в русый цвет волос. — Значит ты здраво оцениваешь все риски. — Легко ответила я, потягиваясь и зевая. Плевать на одежду, слишком устала. — Но знаешь что я тебе скажу? С нами будет Харальд, конунг уже не одного Вестфольда, а вполне широких владений. И поплывем мы со всем его войском. Сомневаюсь, что почувствовав жареное, он не развернет флотилию. Бросился ли он в омут с головой? Нет. Это понимают все. Будут споры, и нам важно поддержать Бьерна в его начинании изучать новые земли. — Почему именно Бьерна? — Неожиданно для меня спросил парень и я вновь застыла. — Потому что он твой брат. — «И будущий конунг» не стала добавлять. Странный вопрос, наводящий на мысли, но в какой-то мере логичный. Все сыновья Рагнара сейчас думают о будущем, своем и всеобщим. Какого же мне, знать все, но не себя? Странно. Будто все еще на хрупком льду. Но это нормально, сейчас я иду и оглядываюсь, смотря на трещины, а раньше бежала, порой глупо топчась на месте. — Но, думаю все обойдется. Мир слишком велик, чтобы мы потерялись в море. Куда-никуда выплывем, а там посмотрим. — Я кувыркнулась через голову и поправив сапог, пошла к остальным. Когда-нибудь страстная любовь к мужской одежде приведет меня на улицу позора. — Звук арфы лучше твоего голоса, не переставай играть, может, будешь меньше говорить. — Не переставали спорить Сигурд и Ивар. А ведь у них все завтраки так происходили, я поморщилась, чувствуя на лице странные судороги. — Да заткнитесь уже оба. — Прервала раскрывшего рот Сигурда своим вхождением в зал, — И так голова болит, вы еще, как два петуха. — Уббе задорно хмыкнул. Нет, слушать из дня в день это, я бы повесилась. — Голова болит от вина, которое ты поглощала вчера ведрами. — Не удержался Ивар, голос его становился еще ворчливее. Но появление гостей не дало родиться еще одной насмешке, на которую я не смогу не ответить и которая породит целый поток замаскированых оскорблений и час ругательств. Умел Ивар портить настроение, так отчего-то и с утра пораньше был зол. Хотя понятно от чего, еще в детстве он считал меня своей, и потому когда я вскакивала и танцевала часами напролет, то невольно уязвляла Ивара. Как же он узнал то об этом, если на празднике меня не видел? После небольшого перекуса мы уже направили стопы обратно, подальше от Аслауг и ее взора беситься и махать мечами, как к нам увязалась вся толпа братьев. — Мало ли что вы там делаете? Может, я стану дядей раньше чем отцом, — хлопнул по плечу Хвитса его старший брат и те понеслись вперед. То ли Уббе убегал от подзатыльника, то ли Хвитсерк затыкал уши от слов старшего. Локи их знает, что на уме у мальчишек. Мозгов в черепушке у них пока меньше, чем семени в яйцах. — Лагерта что-то задумала? — Спросил меня подозрительно Ивар. Видок у него действительно был жалкий. Ползком, он передвигался давно, чтобы раскачать руки лучше любого тяжело атлетника, но при этом пыхтел, как паровоз. — Женщина всегда будет соревноваться с женщиной, сколько бы жизней она не бросала вызов мужчинам. — Туманно, в тон слепцу из глубинки Каттегата, ответила я Ивару. Он вызывал жалость, но трудно было не дать просочиться этому чувству из сердца в мозг. Ивар был опасен. Злость всегда порождала жестокость, а он ею был полон. — Крик в горле рождается от боли на сердце. Я встряхнула головой и закусила губу до крови, больше не задумываясь о серьезных вещах. Говорить меньше нужно было до того так колоться на предвидении. Я и так старалась не выдавать слишком замедленных вещей, но и слова рождались в мыслях, легко ложились на язык. Глотнув свежего воздуха, что колол легкие, мне стало лучше. Природа здесь лечила лучше всякого врача. — Так говорить загадками действительно правило для всех предвидцев? — Я цокнула на откровенную издевку. Ничего не могла поделать с этим, в конце концов. — А ты попробуй объяснить какого видеть слепому, — начала ворчать я, словно старуха, заканчивая начатое шепотом. — да еще и будучи глухим. Ушла с их вечеринки я рано. Может сыновья конунга и могли заниматься весь день своими делами, но я простая работяга. Матери и отцу нужно было помочь, да еще и вызвалась сопровождать дроттинг. Чертыхнувшись, я побрела домой, морщась от боли в руке и боку. Ударилась при рукопашном спарринге с Сигурдом. Тот был самым тощим и юрким из остальных, потому мы дольше всех брыкались. Уббе действовал грубо и прямо, заламывал мои руки почти всегда за несколько минут, а с Иваром я соревноваться почти не могла. Уж стрелять и пуляться вещами он умел, я здраво признавала его первенство. Будь я в бою или дралась без оружия с врагом, то возможно и победила бы, все же засовывать пальцы в глаза мне никто бы не помешал, как и поражать другие самые хрупкие места. Матушке помощь была нужна меньше, чем отцу на верфи, здраво расценила я и потопталась, толком не отдохнув после дороги. Сегодня отец осматривал сделанную работу, натирал мачты и днища драккаров, и я послушно ходила за ним, как за мамой-уткой. Потом пришло время долгих молитв и мне впервые дали прирезать животных на приношении богам. Только дома. Мы оделись в ритуальные платья с мамой и отправились к алтарю в хёрге. Я отделилась от матери, что помогала «освещать» флоты, сбрызгивая кровью дерево и читая молитвы богу Ньярду, перешла к Аслауг, подавая необходимое. Вечер пришел быстро, я даже не контролировала того, шептала молитвы огню, вдыхая едкий дым после трав. Уже разносились ритуальные пения, слепили глаза огни. Дроттнинг разрисовала мне лицо алой краской и обагрила кожу кровью принесенных в жертву животных. Материнское платье соскользнуло с плеча, я поправила завязки, но испачкала белую ткань. Меня уже звали на благословение, люди кричали благодарностями и новыми просьбами, молили о удаче, здоровой скотине и восходящих посевов в этом году. Я же застыла напротив огня. Звуки застыли, за кровавой пеленой совсем не слышно барабанного ритма и завываний толпы. Все пальцы по фаланг были в застывшей черной краске, которой чертила на бортах кораблей руны. Я дотронулась до огня подушечками пальцев, и в воздух поднялась черная пелена. На языке ощущался вкус благовоний, сушеных трав, брошенных в кострище. Я знала, что боги слышат нас этой ночью. Возможно, потому и обратилась к ней со всей смелостью и уверенность, какую имела. — Ты же уже знаешь? — Тонкая улыбка возникла на лице. На сердце стало долгожданно спокойно, словно я добилась всего чего хотела. — Знаешь, что я не отставлю. И что даже ты не властна надо мной. — Огонь жадно лизал древесину, я так долго смотрела на яркое пламя, что подняв глаза к небу, словно на миг стала слепой. — Они отвечают тебе? — Возник за плечом Бьерн. Несмотря на габариты передвигался он почти бесшумно. Или же это я слишком занята своими мыслями. Он принес собой свежесть ночного ветра и мускатный запах. — Боги всегда молчат. Только дают знаки иногда. Но на самом деле им плевать на нас. — Имеют ли боги души? Наверняка нет, душу легко отравить, проклять. А считается, что простой человек не способен убить бога. Сидя на коленях перед пепелищем, сложно думать о чем-то вразумительном. Или это от присутствия Бьерна в нескольких шагах от меня. — Главное, чтобы они тебя не услышали. — Я лукаво улыбнулась, отводя взгляд. Возможно действительно излишне самодовольно и смело, но какой толк жить и бояться? Даже не в первый свой раз. — Отец тоже так говорит. — Я усмехнулась, сжимая кончики пальцев друг с другом. Несмотря на тепло, ощущала, как руки начинают леденеть. — Я буду верить в то, в чем убеждена. — В чем же ты убедилась? — Тихий и спокойный голос убаюкивал меня, его возвышающаяся фигура за спиной, мужественное лицо с каплями крови. Вдалеке с моей фигуркой дракона игрался его сын. Я скривила губы. Чем больше нитей, тем хрупче рисунок полотна. — Только в том, что видела своими глазами, — что несли мои губы, не знала даже я сама. Но задумывать не хотелось, только откинуться спиной на его грудь и застыть в притворном сне, хотя бы в видениях рассматривая его лицо. — Если так веровать, то, — неудовлетворительно опустил уголки губ Бьерн и я повернулась к нему лицом. «То никто и верить не будет» хотел докончить тот. — Мы возвращаемся к тому, с чего начали, что мы нужны не всем богам, и не всем нам нужны боги. — Кажется мое дыхание стало прерывистым. От его близости щекотало сознание. Или это дурманящие травы так действовали? Мое тело дрожало и трепетало от близости богов, от доступности Бьерна, что я могла коснуться его рукой. Моргнула, прогоняя очередную… фантазию? Да, в картинах, что рождали мои желания, Бьерн был обезличен. Он бы не стал смирно дожидаться, наверняка взгляд бы его был не таким пустым. Я распахнула глаза. Напротив меня были те самые глаза, о которых я думала. Два голубых озера, в середине которых располагалась гигантская глубокая впадина-зрачок. Мои встретились с ним. Глаза в глаза и мое прерывистое дыхание. Слишком хорошо, чтобы это было явью. Слишком реалистично, чтобы быть видением. Слишком быстро Бьерн отстраняется, чтобы быть сладким мгновением у меня в голове перед сном. Странно просыпаться и засыпать с одним именем на губах. Странно видеть танцующие тени, что раньше душили меня во снах, а ныне подчиняются, лишь хлопая глазами без радужки в своих темных закоулков. — Дурманящие травы плохо на тебя действуют, отвести тебя на свежий воздух? — Тон голоса изменился на давящий, появилась болезненная хрипотца, и это мученическое выражение лица. Я сделала что-то не так? Разумеется. Прикрыла глаза, чтобы не смотреть на его обвиняющий взгляд. Легкость в теле сменилась холодом, что вскоре стала забирать все больше и больше живой плоти. В моей голове раздался треск. Оглушительный, болезненный. Будто череп проломили. Перед невидящим взором возникло видение. Как Бьерн берет меня за руку, в попытке утянуть за собой подышать свежим воздухом и растирает в своих ладонях мои. Перед сожалеющим взором стоят картины нашего первого поцелуя. Но этот Бьерн только оглянулся на меня, уходя к резвящемуся сыну и крохотной дочери, чья мать уже выискивает причину его беспокойства глазами. Я растягиваю губы в улыбке, пряча за ней истинные мысли. Вздыхаю, вбирая еще больше благовоний, но больше не ощущаю легкости. Только холод, куда с выдохом попал воздух из легких. Ледяная стужа. А чем дышать инеистому великану? Смешинки исходят из рта, но быстро стихают. Я больше не обращаюсь к богам, Фрейя, Фригг, Один, все его сыновья. Они отворачиваются от меня, я выдираю когтями то, что принадлежит мне по праву. Зачем мне асы, когда есть великаны? Именно Локи веселится с нами этой ночью. Сожаление на вкус, словно полынь. Горькое даже на запах, что и говорить. Но я дышу им, прогоняю по венам и с благодатью отпускаю. Не влюбленность, что якорем завязла в водорослях на самом дне души, моего личного озера с темно-синими водами, а не всегда устраивающую тебя реальность. Мужские грубые голоса слились в хоре. От звука таких непохожих тонов, что распевали без единой запинки молитву во славу Тору, хотелось вновь приклонить колени. Здесь не было других музыкальных инструментов, кроме ритуальных барабанов, неспешного, но такого синхронного такта. Здесь было так много людей, но все они сегодня посвящали свои голоса лишь богам. Странное единство совершенно незнакомых людей, меня поливали кровью вениками, пока я шла к отцу, приникая к его плечу. Говорят, что боги наказывают родителей, давая им таких похожих на них детей. Но для своего я все еще «дар богов». То, что он шептал, когда я была в припадках. Глаза отца едва не закатывались от удовольствия служения богам, возбуждение прокатывалось лавой по венам. Руки его были в крови по локоть, он ласково поглаживал меня по волосам, все еще будучи выше на целую голову. Сколько бы я не росла, в такую махину, как он точно не смогу. — Сегодня хороший день для ворожбы. — Аслауг шла рядом со мной величественно выпрямив позвоночник. — Ты ведь помнишь тот костер? Но я помнила столь смутно, что с трудом вспоминала ту ночь. Мы остановились, и королева взяла мою руку в свою. Ее острые ногти впились в мою ладонь, а взгляд впился в лицо. — Это и есть магия. Ты можешь не только слушать о чем говорят безликие, но и повелевать ими. — Она сделала шаг вперед, все еще не отпуская меня, а затем загнанно обернулась. — Не действуй нагло, принеси им дары, проси о том, что за ело в сердце. Но сегодня можешь обойтись и без подарков. — Но я не умею колдовать. — Видимо, это было запрещенное слово в разговоре. Дроттнинг нахмурилась, резко, почти обидчиво заговорила: — Вспомни. Ту песнь, которую мы пели с твоей матерью. Она не имеет начала и конца, и если ты действительно возжелаешь, то сейд придет к тебе даже во снах. Королева выпустила меня из своих когтей. Значит это был Сейд, женское колдовство, берущее начала от Фрейи. Но откуда его могла знать мама? Почему с его знанием нужно рождаться и так сложно обучиться? — Я должна сделать это одна? — Ты никогда не будешь одна, Ангрбода. Все они наблюдают за тобой. Я направилась домой, несмотря на то, что родители еще оставались на капище. Меня ждало одно из самых крупных видений, я предвещала его и уже ждала, но на пути у меня вырос конунг Харальд. От такого просто так и не уйдешь, если других мужчин я могла просто дугой обойти, проигнорировав нелепые попытки флирта или откровенной пошлости, то это был друг моего отца и союзник в набеге. — Сегодняшняя ночь точно предвещает что-то прекрасное. — Странно сказал он, рубаха его уже была расстегнута, несмотря на холодную ночь, плащ давно снят. Он и не подходил ко мне, это я прошла мимо и мужчина остановил меня своими словами. Я была вынуждена встать рядом с его плечом и продолжить разговор, чтобы не показать пренебрежения или неуважительное отношение. — Непременно. — Запрокинула я голову, чтобы лучше видеть его лицо и темное безоболочное небо. — Так ты вельва, — Я распахнула глаза, резко возвращаясь от состояния предречения чего-то волнующего. Мужчина усмехнулся моего испугу. — Сложно не заметить одинокую фигуру, разговаривающую с огнем. Он поведал тебе тайны нашего мироздания? — Конунг не выглядел хитрым, не требовал серьезного ответа, но был… игрив? Я заволновалась больше, чем до этого. Такое меня точно не устроит. Становиться бесплатным увеселительным катком — не для меня. — Я не вельва, но умею слушать и слышать. — Нахмурилась, сводя брови, с губ все и норовила сорваться угроза или грубость, но я вспоминала кто именно стоит передо мной. — Знаешь, я тоже это умею. Так что именно ты услышала? — Понизил и так хриплый он голос, от которого у меня уже мурашки по спине ползли. Я по-птичьи наклонила голову и совсем не поняла, как лучше извернуться. В его словах крылась угроза. Но ни Бьерна, ни отца рядом не было, как и моего сакса. — О благополучии нашего путешествия, разумеется. — Кажется, вся эйфория от жертвоприношения окончательно спала, когда Харальд насмешливо нахмурился, но глаза его оставались угрожающими. Даже, кажется, когда мужчина того не желал. — И ты даже не скажешь, что нас ждет? — Я все же дрогнула. Было сложно думать и смотреть в эти льдистые глаза. Сколько ему лет? Почему то казалось, что в душе он моложе и одновременно старше. Они напоминали мне о Рагнаре, но голубые озера были так сильно загрязнены терзаниями, что нельзя было увидеть прежнего запала и азарта. А у Харальда все впереди. Ведь под толщей льдов таился огонь, в котором мы сжигали драккары в честь перехода от старого к новому. Я ошалело моргнула, смущенно отводя взгляд. Паника и дезориентация заполнили голову. В видении на меня смотрели эти же глаза, только чувства в глубине озера были… нежные? В них отражались мои и я могла смело утверждать, что блядский конунг половины Норвегии был влюблен. Даже больше, ведь с такой лаской смотрит на маму отец. — Успех всегда приходит после кандалов, — Я выдохнула и едва не рассмеялась от собственных слов. Но Харальд с смирением отступил от прежней темы. — Вкус крови смешается с пряным анисом. — Когда Флоки сказал, что ты поплывешь с нами, я думал, что ты будешь сопровождать его, как Хельга. — Он чуть улыбнулся, кончиком пальца поднял мое лицо за подбородок и повернулся к творящейся вакханалии. Люди танцевали, но не друг с другом, а вымещая энергию, просто прыгая, перекручиваясь и вознося руки к небу. Они кричали о своей любви и просили сохранить их жизни. Это так разительно отличалось от вчерашней попойки, что я молча разглядывала фигуры людей и слушала. — Но когда увидел, как ты бросаешь сына Рагнара на землю, — мужчина только засмеялся тихий, бархатным смехом, не закончив продолжения. — Не смей умирать так рано, как любят делать все молодые. Пусть боги сберегает тебя от кровавого побоища. — Наши судьбы в руках только у норн, боги не властны над нами, ведь мы сами делаем выбор. — Харальд понял это точно не так, как предполагалось мной, он внимательно осмотрел мое безучастное лицо и вернулся к прежней скромной ухмылке, которую прятал в бороде. — Тогда я сам сохраню тебя. — Я вздрогнула. Уже не первый раз и только в одном разговоре с определенным конунгом. Недоверчиво покосилась на мужчину слева и вздохнула. — Мне не нужен патрон и защитник. Как не нужен любовник или еще кто-то. — Вырвалось из меня. Он с самого начала непрозрачно намекал, где хотел видеть меня. Решительно развернувшись, я направилась куда и планировала, к тропе домой. Холод лесов быстро окутал меня неспокойной дымкой. Действительно, было страшновато, ведь тени на мое подавленное состояние стали неспокойнее. Но звуки в лесу скрыть было трудно, я с колотящим сердце быстро мчалась к дому и судорожно прислушивалась, оставив нервотрепку только когда показалась ограда и очертания нашего дома. Я зашагала мимо полузмелянки, устремилась к хёргу, к деревянным идолам, на чьих лицах застыл лишь покой. Я упала на колени перед идолом. Но что было делать дальше? Как сотворить магию, если я лишь видела? Как поменять что-то? Я знала, что череп дедушки лежал за грудой этих камней, знала и то, что скоро сама буду лежать в этом лесу не так далеко от этого места. На поляне было тихо, медленно гулял ветер, отчего шелестели листья на деревьях. Гудела птица, доносился с берега плеск волн. Мой голос зазвучал резко, словно раскат грома. В молчании леса, тиши моря, сквозь воздух. — Забытыми тропами, рысью галопами  Вне времени иду по миру. Тело имя позабыло, Благом и злобами, В лохмотьях без обуви. Но ясно видит ясновидец В ту ночь я молила только об одном. Чтобы мама увидела, как я возвращаюсь. Утром все несмотря на выпитое ранее уже собирали вещички и грузили провиант на драккары. Мне пришлось встать еще раньше, чтобы успеть и собраться, попрощаться с теми, кто все еще обижен. — Мы прощаемся надолго, но не навсегда. — Несильно ударила в грудь Ивара. Он отправится с своими отцом, но я была неуверена в том, что Лодброк сделает с сыном. Как Ивар выберется, если Рагнар уже планирует свою смерть? — Не доставай остальных и постарайся не умереть там, — Наигранно безэмоционально продолжил калека, я нахмурилась, обнимая его. — Хорошо, но я обещаю, что вернусь живой. А ты? — Он сильнее сжал руки за моей спиной. Не так часто ему перепадали нежности и ласка. Я потрепала по его ежику волос и отстранилась. — Меня не так легко убить, как ты думаешь. Помнишь, ты клялась, что примешь мою смерть только от своей руки? — Я усмехнулась, припоминая слова в гневе. Тогда Ивар впервые сломал ребро, что было явно серьезнее предыдущего. Он часто ломал ноги, потому что не чувствовал их, особенно первое время, пока привыкал передвигаться ползком. — Да, а не то подниму тебя из могилы драугром. — Я сожалеюще стала удаляться, оставляя Ивара за спиной. Только тогда он протяжно кричит: — Стой! — Я спускаюсь на колени, что бы быть на одном уровне и Ивар с младенческими слезами утыкается лбом об моей лоб. — Не смей умирать, слышишь? — Ты тоже не должен. Пока не надоешь мне. — Я улыбаюсь, стараясь заразить этим и Лодброка, но он предельно серьезен, слезно упрашивая меня не подставляться, не оставлять его одного. Что-то мне говорило, что это начало нашего конца. Но жизнь — это лед, где трещинки неминуемо приведут тебя к плаванию в ледяном океане, хрупкое полотно, на котором так легко путаются нити. Я заглянула к Аслауг, та только пихнула мне несколько камушков, какие то с дыркой, другие в виде кулонов. Я оставила это дело и просто сунула в мешочек за кожаный ремешок на талии, куда уже подвесила оружие и небольшую аптечку. Только самое необходимое. Вместе с ней мы отправились на пирс, где работа шла полным ходом. Необходимое соблюдение традиции, где руки так дрожали от нетерпения, что было даже не противно полоскаться в воде, куда уже человек пять сморкалось. И я уже прощаюсь с мамой, стоя рядом с отцом. На меня налетает Уббе, приподнимая над полом, хлопает по спине Сигурт и шепчем наставления Аслауг. Ветер треплет крепко заплетенные от лба косы. Волосы сильно отрасли и даже заплетенные, достигают середины лопаток. Мама постаралась сделать их более надежными. Но путь будет неблизким, я еще успею переплести их перед налетом. Отец традиционно мажет глаза черной краской и рисует мне такие же черточки от глаз к щекам. Вокруг люди занимались тем же, кто-то подвязывают паруса, таскал последние приготовления, все прощались, обнимались и целовались в последний раз. Глаза невольно возвращались к Лагерте, что одним только своим прямым станом излучала величественность. Она необычайно тепло попрощалась с сыном и отошла к своим защитницам. А вот Бьерн направился к жене. Не только их поцелуй заставил меня оторвать глаза и обратиться к матери, миловавшейся с отцом. — Я клянусь тебе, что не забуду твои старания и жертву, не обессмыслю. — Она поджала губы, когда услышала мой шепот. — Я вернусь домой и буду с тобой каждый день до самой смерти. — Мы поцеловались и обнялись последний раз. Я обернулась на море. Волны били о днище большого и узкого драккара, обдавали всплесками волн палубу и людей. Я же уселась подле рулевого и лениво любовалась блеском, слепящим глаза. Это только первый день, я активно гребу по ночам, предпочитая по-утрам любоваться и заниматься вышиванием. Хвитсерк смеется надо мной, когда я все чаще из-за трясучки колю пальцы и выдумываю все более изощренные ругательства. Тихо смиряюсь и с явными недостатками. Мало того, что вечная тошнота и желчь у горла становится уже привычным спутником, нужду все справляют кто куда может, но чаще всего в ведра, выплескивая после за борт, так еще и мыться то негде, боевого облачения не снимешь и толком не подумаешь в тишине. Этой самой тишины здесь не добиться, а ночью, лежа на сырой и холодной палубе, смягченной только шкурами и объятиями отца, еще и храпят все, как свиньи. И если это все условии, с которыми я могу смириться, даже неприятному привкусу во рту, ведь мяту я жевала только по утрам вместо толковой чистки зубов, то с вечным присутствием Бьерна — нет. С целую неделю мы приближались к Франкии, Лодброки обсуждают семейную встречу, отец пилит всех взглядом. Я усмехнулась, тихо благодаря богов, что на борту нет Харальда и его брата. Я отдыхала у носа драккара, жевала вяленое мясо и перебирала камушки. Большинство я уже надела или завязала на нитку и носила на поясе. Место там хватало и топору, и оберегам. Я настойчиво боролась со скукой. Меня недооценивали и потому ставили грести не так часто, свободного времени предостаточно. Я уже обследовала каждый угол судна и перенесла свою лежанку ближе к носу. Больше всего меня занимали виды, переглядывания с соседними драккарами, вышивка на кафтане, таинственные кумушки, ведающие мне свои тайны и разговоры. Больше всего жалела, что не захватила пряжи. Но за все время я успела соорудить отцу добротный оберег из рыбьих костей, подаренного серо-синего гранита с острыми гранями, который я оплела нитью из водоросли и собственных волос. — Для чего он? — Логично спросил отец, разглядывая вполне красивый амулет. — От одиночества. — Пожала я плечом и ушла к рулевому. Из-за громким песен было не так просто думать в одиночестве. Уже на следующий день я закончила оскалившегося волка и мы достигли берегов Франкии. Отец напросился к группе тех, кто в делегации и пойдет к Ролло. Я же, замещая мать, обязалась сопровождать отца и хвостом последовала за ним. Видеть огромные каменные сооружения, которые я разве что в прошлой жизни по телевизору или на экскурсиях наблюдала, было интересно. Это не вензеля из золота, хрустальные предметы искусства, а голая мощь камня. Как здесь жилось женщинам? Наверняка, ужасно. Да и все люди здесь относились к нам ужасно, говорили с скрипом зубов. Железные латы, угрюмые злые лица, я поморщилась. Променяла бы я свой дом в Каттегате на это? Конечно, нет. Нас привело в тронный зал, где на двух резных стульях, обитых, кажется, золотом, сидела царственная пара. Ролло, косматый и бородатый, новоявленный христианин и брат Рагнара, говорил на старофранцузском. Наряд его показался мне менее странным, напоминающим женское платье. А его жена, которую позже представили принцессой Гислой, сидела с недовольным видом в окружении трех детей. Самая младшая Цельса, милая девочка с отцовскими кудрями, Марселус, и, вроде бы старший Вильям, что показал язык, заставив меня усмехнуться. Прелестные дети, жаль, вырастут и станут всеми недовольными монархами, как их мать. Вдруг из ремешка у меня пропал топор, а потом мои соседи отступили, заставляя в суматохе оглядываться. Всех обыскивали, стражники вытаскивали оружие. Отец задвинул меня за спину, но мой сакс уже успели вытащить. Копье уперлось мне в грудь, чужая ладонь похлопала по бедру в поиске других ножен, пока отец был занят втолковыванием Ролло угроз. Вот блять, маленького ножичка может и не хватить мне на выживание. Отвели нас, постоянно тыча копьями в спины, на самые низкие подземелья, приковав всех на цепи. Я легла на колени к отцу, руки чуть тянуло, ведь цепи едва хватало. Отец был мрачен и беспокойно стрелял глазами по всему сырому помещению. Было здесь скверно. Каменная кладка под спиной сырой из-за влажности, как в погребе, сидела я на холодном, но зато в полном спокойствии. Настроение у Ролло было вполне благотворительным, значит все не так плохо, как думают остальные. И дураку понятно, что он просто советуется с кем-то. — Если бы Ролло не хотел отвечать или не согласился, нас бы убили еще в том зале. — Сказала я, когда два брата из Вествольфа начали наступать на Бьерна. Удивленным таким такими предъявлениями не был никто. — Вероятно, он советуется с кем-то или ждет. Мы будем проплывать по всему побережью Франкии, так что он должен уведомить и остальных. — Продолжила я, пока никто не вставил свои пять рублей в мою подготовленную речь. Но ведь Ролло действительно не дурак, чтоб казнить предводителей армии тех, кто стоит у его ворот. — Почему ты так уверена? Нас могут показательно казнить перед нашими же людьми. — Но вступился Хвитсерк, говоря о скорой мести. Да, я действительно надеялась на благоразумие того, кто предал брата. Но стал бы Ролло убивать собственного племянника? Наверняка нет. Я мало знала из ведений про проваленное наступление на Париж, но там точно случилось что-то ключевое. А потом, несмотря на голоса и новые ссоры, я уснула, пробуждаясь от дребезжания упавших кандалов с рук Бьерна. Не успела я оклематься, стража увела его. Отец шепнул продолжать спать, но я уже подскочила от нежданных визитеров. Я зевнула, хотелось накрыться пледом и под пение мамы уснуть. Выпустили нас скоро, все еще в скверном настроении и с Ролло. Его участи я бы не позавидовала. Ему связали руки и ноги, кинули за борт и притянули за веревки к дну драккара. Он знал, что так будет, таков обычай. Даже если и с его смертью вся Франкия станет для нас врагами и мы застрянем здесь. Я облокотилась на Хвитса, несколько минут отдыха — всегда хорошо. Перел глазами пролетел образ Ивара. Ему нелегко. Мы двигались дальше, и чем дальше заплывали в неизвестные воды, тем больше призраков казалось мне в тьме. Отец спал беспокойно, постоянно оглядываясь, и проверял оружием. Просыпаться из-за солнца, что резало даже закрытые глаза стало привычным. Я накрыла веки рукой, перевернулась на бок, зарываясь в меха носом, словно кошка. Отец усмехнулся, поглаживая мои волосы. С улыбкой я открыла глаза, все еще морщась от лучей. Отец навис надо мной, накрыл ладонями лицо и большими пальцами стер влагу. — Почему ты плачешь, Ангрбода? — Его лицо вновь приобрело прежнюю чуткость, какую я видела, когда он клал мне переплетенные оленьи рога на подушку, когда обмывал тело влажными тряпками и брал на руки, пока мама меняет пастельное белье. Он качал меня словно новорожденную тогда, когда я истекала кровью и умирала. — Я не знаю? — Висок кольнуло, словно в него вонзилась стрела и я увидела. Аслауг, она стоит на берегу и плачет. Ее мучают видения, что предвещают только плохое, как и меня. Но дроттинг ступает все дальше в воду, погружается по колено, а затем и по пояс в ледяную темноту вод. Еще один щелчок. И в ее спине торчат две стрелы, я вижу лишь оперение. Такое, как показывал мне Вак. Мгновение. И стрелы сгорают, Аслауг поворачивается ко мне, и я вижу в ее руках дары. Непостижимым образом она держит отрубленную лошадиную голову, второй же ожерелье и корзину с зерном. Я вижу в местах, где были дыры от стрел, огонь. Аслауг медленно сгорает, откидывается на спину и лежа плывет вдаль, разгораясь еще больше. Я наблюдаю пока женский силуэт на воде не превращается в мелкий факел, что вечным огнем горит в глазах Ивара. Я мотаю головой, стирая слезы и отнекиваясь солнцем. Мы перекусываем пойманной сетями рыбой, и я сажусь грести, забывая про душевные терзания болью в руках и ломоте в теле. Я не могу сдержать чертовых сочувствующих взглядом на Хвитса и потому смотрю на воду, вспоминая глаза Ивара. Я действительно любила его, за столько лет только с ним можно было кричать от гнева и боли, не встречая жалость и попыток успокоиться. Я много страдала от несовершенства тела, того, что мои попытки и физические страдания не окупаются и Ивар полностью понимал меня в этом. Женщина и калека, даже смешно. Я жаловалась на женскую долю, он на неспособность сражаться, как настоящий мужчина и вечную окутывающую удушливую заботу матери. И темнели воды, напоминая мне бархат, в который я буду кутать своего первенца, и пенилось море у весла, нависали тучи над головой и раскалывалась моя голова. Я так хотела уснуть вечным сном. Даже после мучений, раздирающего чувства в горле. Но эта жизнь была в разы сложнее и муторнее какой либо, какую я проживала. Мне еще так много нужно было прожить, горе и радости, несчастия, накрывающие неожиданно и безвыходно, рождений детей и их смерти. Я прикусила до крови язык. Дура. Но меня интересовала не судьба детей, а те, кто и когда из зачал. Кто отец моих будущих детей? Что ждет первенца, закутанного в синий бархат, что впитывал мою кровь и слизь с утробы? Но боги молчали. Или же я провела слишком много времени с отцом в теоретически замкнутом пространстве, что стала благодарить богов в своем даре. Мне хотелось верить, что я не одна здесь. Та, что помнит далекое будущее и уже давно совершенное прошлое. Что не одна я борюсь с страхом провалиться, подвести родных и близких. Барди достал из пазухи деревяшку и поднес к рту странным образом. Я пригляделась, угадывая тонкую работу мастера по дереву. У отца получались только драккары, ему была чужда тонкость и деликатность резьбы, даже наше капище недалеко от дома больше напоминает камни из дерева. Флейта издавала звук таинственный, получалась свистящая мелодия, которая задевала что-то под ребрами. Она не была похожа на музыку погребальных баснопений, но я так долго держала в себе скорбь. Аслауг мертва, Рагнар, подступающая болезнь мамы. Она не сказала мне о сроках, но ее молчание заставляло придумывать худшее. Когда до нас дошла весть о том, что мы, верно, потерялись, я мирно плела сети. За все то время, проваленное на корабле, у меня появлялось все больше лайфхаков по выживанию в окружении мужчин. Еще две недели мы плыли в оглушительной тишине, все уткнулись в пол и думали о том, что умрут в просторах морского бога Ньерда. Воды и еды становилось все меньше, люди стали поговаривать о нелюбви богов к Бьерну. Когда впереди расступился туман и показалась земля, по моим подсчетам, Испании, это стало спасением. Я наконец оделась в боевые доспехи, перестав раздражать отца своим неподготовленным к сражению видом. На моей коже образовался загар, хотя многие прочие страдали из-за слишком светлой кожи, что только краснела и обгорала на солнце. Волосы тоже стали существенное светлее даже моего натурального темно-русого в каком-то пепельном оттенке. Все оживились, стали готовиться к долгожданному бою. И получили его, находя один из портов неизвестного нам города. На небе уже не было солнца, только звезды. И едва коснулся нос нашего драккара пирса, как начали выскакивать викинги. Я вспомнила те же ощущения, какие испытывала в прошлом походе. Безысходность. «Если нельзя изменить — возглавь». Пусть шепот теней и стих, но в и в моей голове есть личный секретарь. Я не спала целую ночь, обдумывая, как буду себя вести. И поздним вечером, в неприметном поселке Альхесирас должна была родиться моя новая личность. Той, которой я давно не позволяла выходить и искренне подавляла. Подрагивающими от напряжения руками я поправила ремень с ножнами и схватила щит, кувыркнулась через борт и пошагала за остальными. Раздался первый женский крик и толпа стала плотнее, быстрее, я огляделась, но наткнулась взглядом только на отца. Я помотала головой и скрылась в толпе. Не хотела, что он видел меня такой. Если у меня нет выбора, то я не хочу так просто умирать. Перехватила топор удобнее и понеслась к первой же цветастой, нарядной палатке, к мужчине, что выставил перед собой нож. Лишь один замах и на выложенную камнем дорогу полилась кровь. Выглянули из разреза на животе внутренние органы, мужчина схватился за рану, зажимая ее из последних сил, но голова его быстро покатилась упавшей монеткой. Желчь подступила к горлу, я пошла дальше, принося хаос и раздор в порт, вырубая человека за человеком, что стоял у меня на пути. Кому то повезло умереть почти мгновенно, я была достаточно зла и отчаянна, что бы рубить головы с двух ударов, кто-то остался кричать и плакать над вспоротым брюхом и кишками на руках. Я кидала топоры в головы и ножи в спину убегающих, меняла оружие и отдавалась битве, хоть несколько раз меня и сбивали с ног. Я не щадила женщин, вгоняя копье в податливое тело, а потом вытаскивала ее, наблюдая за умирающим человеком, как хлюпала кровь, выливаясь из сквозной раны, в какой гримасе искривлялись лица. Защитников и стражей было предостаточно, что бы обеспечить мне веселое времяпровождение. Бои с ними были опасными, но быстрыми, ведь силу и жестокость я не сдерживала. Тот факт, что они страстно желают убить меня, щекотало нервы, Кричала — когда эмоции стали похожими на то, что должно быть у молодого викинга. Лишь я решала судьбу людей, которых убивала. Это была иррациональная эйфория и свобода. Я давилась собственной силой и только встречаясь с более опытным противником, что затыкал эти мысли, осознавала реальность. Меня столько раз пытались убить, что я хохотала над очередным мужчиной, чья рука больше на меня не поднимется. Ведь она лежала отдельно. Словно сон или видение. Я не различала реальности. Я не осознавала, что Аслауг мертва, а моя мать присмерти. Так не принимала и того, что убивала, словно загнанная в угол крыса. Словно самый жестокий зверь, каким человек и являлся. Я остановилась только когда вокруг уже не было ни души. Мощеная темным камнем улица пустовала, только тела лежали в лужах крови, на которых было так легко поскользнуться. Вся одежда в багряных разводах, рукава окрасились красным, брызги по всей ткани, даже лицо было влажным и липким. Звуки привычного галдежа на рынке сменились криками и предсмертными хрипами, нос забит запахом крови, что въедался в саму мою суть. Я выпустила из рук чужой меч, которым зарезала последнего мужчину, подхватила топор и побрела к шуму. Викинги пировали, им досталась щедрая награда за дни сидения в драккарах, я провожала взглядом согребающих в мешки все что ни попадя сонным взглядом. — Как ты? — Хвитс обернулся, глаза его горели, но улыбки не было. Он уже устал, прилив адреналина закончился. — А ты хорошо порезвилась здесь. — Он указал мечом на мой прикид и уважительно кивнул. — Идем, — знакомые лица направлялись в другом направлении и мы поспешили за остальными, остановившись только у огромного храма с разукрашенными стенами. Мусульмане. Я посмотрела на фрукты, которые наспех согребла, и пока все наблюдали за огромными цветастыми дверьми в храм и подтягивался народ, жевала апельсины. Яркий запах сразу перекрыл привкус крови и смог перебить горечь желудочного сока. Когда из рассеченного живота женщины вывалился эмбрион с вполне различимыми частями тела меня все же вырвало. Я зажмурилась от удовольствия, запихивая в себя цитрусовые. Ролло выбил дверь в храм, куда мы двинулись большой компанией. Я ходила, оглядывалась и жевала, часто глотая сок, чем явно раздражала своих соседей. От запаха у меня уже чесался нос, желудок протестовал. Но я поражено оглядывала тонкие деревянные стены, на которых были вырезаны столь тонкие детали узоров. Мы шли в молчаливой таинственной полутьме, пусть освещали только факелы в канделябрах. Здесь были зеркала. Долгожданно коснувшись холодной поверхности, я жадно впилась взглядом в свою фигуру и лицо. Да, я действительно была красива. С горящим расплавленным металлом в глазах, что напоминали луну, заляпанными кровью щеками и чудаковатой улыбкой. Залюбовавшуюся меня отодрал от своего отражения только Бьерн, потянув дальше. Я просто обязана захватить с собой несколько зеркал. И ворвавшись в зал, встретила нас только кучка визжавших женщин. В комнате с бассейном, кроватями, подушками и невесомыми потолками пахло страхом. В легких платьях или шароварах разбегались девушки, некоторые совсем девочки. Я хмыкнула, радуясь в душе, так же, как и Хвитсерк, что с веселыми смешинками направившийся осматривать добычу. Я шутливо шлепнула его по бедру, разворачиваясь и уходя обратно. Теперь из зала доносился судорожный плачь. Спасибо, Хель, что я родилась в Скандинавии. Здесь еще было где повеселиться, я собирала всевозможные фрукты и драгоценности. Какие-то в общие сундуки, особенно дорогие и красивые в карманы. Запаслась винами, едой и стала возвращаться к драккарам, где погрузка шла полным ходом. Голова болела, виски норовили лопнуть, как переспевший арбуз. А еще я волновалась за свой желудок. Мне и так повезло, что я не истекала кровью перед всеми за это путешествие, я сильно рисковала, так свободно поедая новую для организма пищу. А вот остальные так не волновались, набивали брюхо всем, что попадется. Последним делом перед отправкой я опорожнилась и сполоснулась в теплых водах толком и не раздеваясь. На драккаре сразу переоделась в добытую рубаху, наиболее похожую на наши и подушилась странной маслянистой штукой, которая пахла чем-то, что я не смогла определить. Небольшой флакончик попался мне случайно, у меня закончились запасы трав для запаха во рту и тела, я хваталась за все, до чего руки дотягивались, от запаха пота избавиться помогло. Отец подошел со спины и деликатно обнял, стараясь не пачкать кровью. Он расспросил о моем настроении, самочувствии и помог расстелить шкуры, укладывая меня спать. Ветер переменчив. Но сейчас он ласково гладил щеки и целовал в губы. Я стояла на карме и смотрела в даль. Синие воды словно не заканчивались, земля была огромна, но меня тянуло к дому, маленькой точке на карте, деревянному домику, переходящему в землянку. Если бы не мама, то я бы определенно захотела остаться здесь навсегда. В новом для себя мире, где женщины подкрашивание глаза сурьмой, распускали волосы. Каркали вороны, надоедливо часто пролетая над драккаром. Ветер сменился, роли переставили, фигуры выходят на доску. Я улыбнулась. Должно быть, после стольких мучений Рагнару было приятно умереть. Весть о смерти великого конунга быстро разлеталась даже по кораблям. Бьерн и Хвитсерк вернулись с короткого привала и глаз с неба не спускали. — Я видел его, Ангрбода, он был весь в черном, но я уверен, что это Один! — Хвитс взмахнул руками, пытаясь убедить меня в своей правоте. Я зашипела, несколько прядей вывалились из пальцев и коса не получится такой крепкой, какой планировалась. У Хвитсерка были достаточно длинные волосы, чтобы я могла подключать фантазию к его прическе, он не сбривал затылка или висков, так что я делала, как плела мне мама. — Я тебе верю. — Конечно, я несколько раз бросала кости, и все они выпадали смертью для Рагнара, причем позорной и мученической, но не от человеческих рук. Я вздрогнула, неожиданно понимая, что достойно сыграть злость и удивление на берегу с новостью о смерти бывшей дроттнинг не смогу. Я медленно опустилась, целуя застывшего парня в макушку и обнимая его за плечи. — Мне нужно сказать. Я увидела это давно, но… — Аслауг мертва, — облизнула сухие губы, от ветра лицо быстро сохнет. Было как-то стыдно говорить с таким опозданием. Но раньше я и сама не осознавала. Было легко убивать тех, кого не знаю. Кого не видела до, не увижу и после, разве что в тенях. — Как ты это увидела? — Я приподняла брови, отшучиваясь, что не только Лодброки видят предзнаменования. Всю оставшуюся дорогу Хвитс был мрачен и тих, я взяла его за руку, приникая к плечу. Тактильности никогда не бывает мало. — Кто это сделал, Ангрбода, кто убил ее? — Я почти заснула, когда Хвитс прошептал это мне в висок. — Ты будешь единственным, кто отомстит. Остаток пути прошел намного быстрее, с свежей едой, потрясающими фруктами и всеобщим стимулом. Атмосфера действительно сильно влияла на работу. Только с каждым днем холодало все сильнее, я вновь надела шубы, а ночью куталась во что попала, прижимаясь к телам рядом. Награбленного в моих карманах вполне хватало, чтобы жить лет пять без набегов в привычном достатке. Тяжело приходилось только рабыням, тем девушкам, которых поймали в храме. Их связали и привязали к мачте, редко кормили и почти не убирали продукты жизнедеятельности. Я вздохнула. Кожа их смугла, волосы пружинисты и черны, как уголь, они дочери песков и жаркого климата. В чужих землях я не обрела недостатка веры, мои боги были со мной и на другом полюсе и останутся в другом времени. А вот будущим тир было тяжело, ведь не все выживали от полученных ран и вечного холода. Но они были красивыми и с потускневшими грязными волосами, растекшейся черной сурьмой под глазами и вечно влажными щеками от слез. Я ощутила укол завести. Наши женщины были светловолосыми, с постоянно обветренной сухой кожей, голубоглазыми, но сильными. Я же словно стояла на перепутье. Милое личико значило не так много. Я встряхнула головой. Что за дурные мысли? У меня вполне красивая внешность, пусть женщины с волосами цвета ржи и ценились, но не только же на них женились. К тому же не все они обладали красивыми чертами лица и обращались с топором, как с прялкой. А рабыни… это рабыни. Они смогут выйти в дамки, лишь если влюбят в себя ярла или даже конунга, и тот женится на них. Я повела плечом, медвежья шкура спала и обнажилась молочная кожа. Но чем ближе мы были к дому, тем хуже я себя ощущала, ведь прекрасно понимала, что ждет всех нас. Война — не грабеж порта на окраине Испании, это не визгливые женщины и торговцы, а одетые в латы мужи с мечами и копьями. Это не парочка отчаянных, а специально подготовленные рыцари. Или еще не время рыцарства? Почти полгода, меня не было так долго, что наступила зима. Кажется, я даже не заметила насколько все изменилось, пока не влетела в дом и не увидела постаревшую мать. Наше прибытие не встретили овациями, очень мало людей встречали нас у причала. Уббе уже занялся тем, что разослал по округе зов о мести, так что в Каттегат постепенно стекались конунги и ярлы. Изменилась я, изменился отец и наш дом, внезапно ставший темным и угрюмым уголком в лесу. Я сжала в кулаки ладони. Пока нас не было, Лагерта захватила Каттегат, без жертв мирного населения нельзя было обойтись, задело и маму. Она стирала белье у берега, когда ей в плечо вонзилась стрела. Так же, как и Аслауг, в спину, застряв наконечником в ключице. Когда я осматривала рану, меня едва не вывернуло наизнанку. Незаживающая дыра с просветом до кости, из которой постоянно текла сукровица и гной. Я злилась на все: на себя, на Хель, на блядкую нынешнюю королеву, которая совсем забыла тех, кто принимал ее семью у себя в доме и отхаживала мужа, раз допустила ранения подруги. И я просто вскочила и вышла на улицу в одном исподнем, громко проклиная что стоит на свете. Мама была близка к тому, чтобы выглядеть той умирающей лошадью. Она все еще могла выполнять все домашние дела, но ее мучили боли и неудобства, левая рука повисла плетью. Хельга улыбалась, расспрашивала меня о приключениях, но я больше не могла смотреть ей в глаза без слез. Первым делом я приводила в порядок свое тело и голову. Как следует отправилась в бане, отилинговала кожу, сдирая первый слой эпидермиса и волосы к чертям. А затем навела чистоту в доме. Дел было предостаточно. Я буквально бегала между делами, чтобы успеть все. Стирала, готовила, следила за скотом, ухаживала за мамой и успокаивала словами поддержки отца. В Каттегате стали строить оборонительные сооружения, помимо своих домашних бытовых дел, люди выходили и копали рвы, расчищали от камней землю, рубили деревья и стругали доски. Я прикрыла глаза. Привести свое ментальное состояние к норме было теперь сложнее, мне хотелось убить кого-то, вновь попасть на битву и отсмеяться от души, выпуская напряжение и злость, которую держу далеко в душе. Отец был молчалив, даже слишком, мы могли провести целую неделю без единого слова между нами. Он часто сбегал к берегу, своим деревяшкам и оставлял меня одну. Я не жаловалась, мама была мне не в тягость, но морально ее состояние давило на меня все больше и больше. Джанет и Альва навещали меня, редко, чтобы вновь возобновить дружбу, но даже их редкие посещения могли поднять мне настроение. На руке медленно краснела кожа, я закусила губу, помешивая деревянной ложкой суп. Жирная похлебка на свинине уже благоухала на весь дом, кипяток попал мне на руку, и я тихо ругнулась. Мама спала на лавке близь очага. Я судорожно думала. В том месте, куда Хельге угодила стрела слишком много сосудов, я могла задеть любой из них. Проводить операцию в такой антисанитарии было откровенно опасно, у меня тряслись руки только от мысли, что придется сделать. Я могла ошибиться, рука дрогнуть и случайно перерезать артерию, как жить потом с знанием того, что это ты убила свою мать? Усмехнулась. Даже если не ножом, но проклятием ее все равно убью косвенно я. Во сне мама перевернула голову на другую сторону и с криком проснулась. Я невольно подскочила, осматривая пропитавшуюся ткань на ране. Да, точно, нужно и на свой ожог мазь приложить. Обезболивающие травы маме помогали плохо, от них она плохо спала и металась по пастели в кошмарах. — Лучше не тянуть. Я сам это сделаю, — Отец вернулся с дровами, он скинул груз в специальную корзину рядом с очагом и стал раздеваться от плаща, обитого писцовым мехом. Отец не сможет, я отрицательно помотала головой. Тянуть дальше уже некуда, с каждым днем агрессия моя росла, гости прибывали в Каттегат, но времени сходить и развеяться на тренировочном поле у меня не было. Да и не хотелось идти туда, где теперь все иначе. В медовой зале сидит другая на троне, так что и приближаться желания не было. Когда время пришло, руки мои дрожали, словно в первый раз увидели гнойную рану. Отца я держала рядом, если что-то случиться, тот должен был доделать начатое. Он отнес маму на лавку и раскалил нож, которым я и должна буду прорезать выход. Короткая дыхательная зарядка помогла мало, я решительно сполоснула руки сначала водой, затем настойкой спирта. Лишь чуть измененный рецепт пива и более долгий срок настойки. Взяла в руки небольшой нож, что уже горел оранжевым цветом и сполоснула его той же жидкостью, которой и протерла кожу на ране и рядом. Мама уже не реагировала, отец сам готовил снадобье, которое должно отвлечь ее от боли. Я часто моргала, даже видеть это больно, на каждое касание гноя вытекало все больше, а Хельга чуть дергалась, отец взял ее за здоровое плечо и прижал к скамье. Мгновение и я погружаю нож в открытую рану, давлю руками на уже омертвевшую кожу. Зеленоватая от времени и зловонная жидкость заливает мои пальцы и вид на свою работу, я пытаюсь делать все аккуратно и стираю нагноение тряпками. Меня тошнит только когда руки, ходящие ходуном от нервов, срезают край раны и кожа падает на пол, остаются разводы черной крови. Я руками нахожу оставленное ведро и выблевываю содержимое желудка, не вдыхая запаха. Вытерев и прополоскав рот, тут же возвращаюсь к стонущему телу. Сколько бы не лезла все глубже, наконечник нашелся еще через пять минут страданий. Я уже грубо цепляю его пальцами и тащу наверх, второй рукой заливаю всю рану муравьиным спиртом. Эта жидкость была у меня на вес золота. Я днями и ночами доила чертовых муравьев, чтобы сделать заготовку еще год назад. Мама тут же скрючивается, заходится нечеловеческим криком и вырывается из отцовских рук. Глаза мне заливает пот, уже в последние минуты я криво зашиваю рану коровьими жилами и раскаленной загнутой иглой. А потом меня накрывает приступ. Из носа ручьями течет кровь, и я ощущаю только, как скатываюсь по стволу дерева вниз и как медленно теряю полное ощущение реальности. Меня мучает то, что должно быть, но уже никогда не произойдет, и я размазываю по лицу сопли, кровь и слезы. Мама выздоравливает словно нехотя. Первую неделю я спала на полу, рядом с ее лавкой, проверяя дыхание каждое пробуждение ночью. У нее еще три раза расходились швы от тряски во время недельной лихорадки. Отец выводит ее из забытия постепенно снижая количество дурмана изо дня в день. По ночам я могу только безудержно плакать, засыпая и больше не видя своей смерти. Теперь я вижу непроглядную черноту, которой даже благодарна. Видение приобретают странную ясность, когда я понимаю, что это то, что должно было быть, но не произошло. Мама не должна болеть, она бы отправилась с отцом в путешествие и пропустила бы захват Каттегата. Днем меня навещают Лодброки и с позволения отца, весь день я только дерусь и машу топором. Жаль, что не время охоты, я была бы не прочь завалить кого-то злого и большого. Каждые три часа я меняю пропитанные белым, желтым или зеленоватым гноем, смешанным с кровью ткани на ране мамы и еще три раза удаляла отмершую дерму. Потом заливала дезинфицирующим спиртом и накладывала новые повязки. Отец вырезал ей руны, какие и мне когда-то, мы принесли в жертву моих любимых овец, и животных я резала с каким-то изощренным удовольствием. Может, именно из-за моих молитв, еженощных и горячих, Хельге становится лучше. Она медленно встает с кровати, только больше не улыбается, и взгляд ее становится рыбьим. Пустые, прозрачные, словно вода на отмели, но и без капли голубизны. Они смотрят в никуда и пугают намного сильнее черной крови. — Помоги ему, папа, — Я киваю на Ивара у нашего стола. — Скоро поход, ему нужны ноги, — провожаю грустным взглядом тень на потолке и тихо добавляю. — И крылья. Эта месть сулит началом новой мести за месть. Мой вздох породил боль в диафрагме, деревянные строения росли, как и количество кораблей на пристани. Уже скоро была весна. — Так значит, вы оба ее…? — Закончила я мычанием, совершенно не понимая толка и смысла этих отношений. Хотя с другой стороны. Маргретте была самой красивой служанкой, безотказная, права голоса она не имела, как и своего мнения. Лишь симпатичное личико и щель между ног, которую уже попробовал каждый из братьев, кроме Бьерна, разумеется. Я моргнула, сил на обвинения не было, хоть Хвитсерк и опустил взгляд, выглядел виноватым. Я замычала, не зная как реагировать на это. Для меня было странным вся ситуация, но я поняла, что зря придавала так много внимания тактильности с Хвитсерком. Он не клал голову на плечо или колени своим братьям, он не обнимал их так крепко и не шептал глупости поздно вечером, когда все уже спали. У Ивара с служанкой не сложилось отчего-то, Сигурд от нее отказался, так что активно использовал девушку только Хвитсерк и Уббе, а последний из соображений своей доброты и убеждений, даже собирался брать в жены полукровку. Ее имя вызвало на моих губах горечь, как от корки грейпфрута. Не ревность, но глухое разочарование. Но а сейчас я послушно стояла, слушая традиционные речи на их свадьбе. Летели редкие хлопья снега, было уже почти не холодно, Каттегат сотрясался от темноты из-за приезжих конунгов и ярлов. В почти что тишине новоявленной паре выдали кольца в крови принесенных в жертву коз. Я отошла дальше, не так и много было людей, только близкие и семья. — Интересный брак, не так ли? — Начала первой я, окутанный в шубы, недовольный Бьерн выглядел горой с злыми светящимися глазами. Мы не планировали разворачиваться так рано в путешествии, может, из-за этого он так зол? Что не все его планы удались. — У нас это семейное, — Я непонимающе приподняла бровь, не отвлекаясь от церемонии. И все же, невеста была красива. С венком на голове из ярких и свежих цветов, она напоминала мне мать. Я улыбнулась, ликуя со всеми, но думая только о воспоминаниях. Когда-то и я бегала по лесу в венке, представляя себя невестой, что убегает от неугодного ею мужа, за которого меня отдадут замуж против воли. В таком случае я планировала или сбежать с свадьбы, или убить мужа на брачном ложе. Мама тогда так трогательно уверяла меня, что я выйду замуж только за того, кого люблю и никто не заставит меня жертвовать собой. Началось состязание для жениха и улыбка только возросла. Я скосила глаза на Бьерна, что выглядел каким-то старцем, наблюдающим за молодняком. И почему я так не нравлюсь мужчинам? Дело не во внешности, а в характере, догадывалась я. Но терять свой характер мне не хотелось. Возможно, можно обрести счастье и не изображая хрупкую и нежную. Аслауг непременно ответила бы мне на этот вопрос. Я представила ее образ у себя в голове, как она идет рядом с еще маленькой мной, по берегу, берет меня под руку. Говорит не сахарно мило, но и не зло: — Меньше дружи с мужчинами и больше считай себя женщиной, а не воином. — Но ведь она сама говорила, что такие как я после смерти валькириями становятся. Она сама завидовала Лагерте, ее решимости и мужеству. Лагерта нравилась мужчинам потому что она была Лагертой. Значит и мне не стоило строить из себя кого-то. На пиру прислуживал Хвитс, немудрено, что я ушла еще до окончания вечера, ссылаясь на больную мать. Ивар все норовил спросить что-то, я обняла его в последний раз, перед отправкой в Англию с тяжелой душей. Сколько бы я не храбрилась, мама была мне слишком дорога, чтобы оставлять ее с болезнью на соседку или еще кого-то. Рагнар для отца значил слишком многое, чтобы обсуждалась возможность остаться ему дома. Мое желание более не имело значения, сколько бы душа не стремилась к бою и кровавой резне перед глазами, теперь играла ключевую роль необходимость. Я искусно избегала знакомств и тех, с кем уже знакома, например правителя Вестфольда или его брата, чьи взгляды порой на меня падали. — Мама еще слаба, я не оставлю ее, — Бьерн застал меня на рынке, глаза мои все норовили закрыться, а губы почти не смыкались из-за вырывающихся зевков. Мы молчали, в конце концов, у меня было предостаточно поводов для смущения. После своеобразной операции, именно Бьерн сидел и успокаивал меня. Но молчаливые объятия действительно тогда сильно помогли. — Но ей уже лучше. Чем было. — Пожевала губу, думая о том, как бы лучше подобрать слова. Само это слово «лучше» меня уже начинало раздражать. Я выедала свой мозг тем, что могла стараться лучше. Лучше тогда вычистить рану, лучше готовить, лучше прячь и поддерживать отца. Но реальность крылась в том, что я выкладывалась каждой частичкой разума и тела, буквально делала все, что могла, и не высыпаюсь толком к тому же, чтобы и соображать получше. Все эти приключения плохо сказывались на моем теле и духе, а еще хуже было то, что я понятия не имела когда это закончится. Била себя по голове за эти мысли, но не могла не подумать о том, что будет после смерти мамы. Я уже перестала ощущать ее присутствия. Для меня родители рядом всегда были стоп-краном, источником безопасности. Именно после смерти родителей в прошлой жизни, я почувствовала этот прожитый этап детства. Но здесь и сейчас я уже чувствовала себя взрослой женщиной и боялась этого. Во что я превращусь тогда, когда мама умрет? Думать об этом было стыдно и горько.