Йотунша

Ни на жертвоприношение, ни вообще в Каттегат появляться я не стала. Маме становилось лучше с каждым прожитым днем, она вновь хлопотала по дому, но только когда я перевязывала рану, то осознавала реальность. Она притворялась, пила обезболивавшие настои и делала видимость того, что ей лучше. Края раны как были сшиты нитями, так и оставались, кожа не желала срастаться вообще, все больше слоев кожи чернели и отваливались. Гноя не было, была черная кровь. И каждая из нас прекрасно понимала, что ее точно не остановить. Я плакала каждую минуту, когда не видела мать, срывалась на деревьях, срубая ствол за стволом. Слова отца помогали, но он стал таким же. Словно мы с ним поменялись сторонами, теперь я была больше сосредоточена на реальном мире и бытовухой, а он стругал руны на костях и чертил невидимые полосы в воздухе. Только легче мне не становилось, даже минуты времени на подумать не оставалось. Я была готова грызть эти чертовы дубы зубами от безысходности. Но только в свободное время вырезала идолы богов и на коленях молила их о милости. Наше семейное капище сильно разрослось. Чаша, куда сливали кровь принесенных в жертву, не высыхала. Сейд не помогал, сны почти перестали приходить. Моральное состояние было отражением и физического, я сильно похудела и осознала, что менструации нет уже почти год. Несмотря на фиктивное выздоровление, матери я делать бытовые вещи не позволяла. Сама мыла ее, меняла повязки и делала за нее все то, чем та раньше занималась, оставив Хельге только занятия от скуки. Прясть, вышивать, готовить. Но с одной рукой это делать было проблемно, потому она сидела долго и безвылазно на кресле. Иногда женщина пела, но песни ее всегда принимали молитвенный мотив, на ночь я сама пела ей колыбельные, хоть взгляд мамы так и не обрел ясности. Уже скоро я поняла, что пела больше для собственного успокоения. Возможно, не такие нежные и трогательные, они получались не как материнские. Но утешалась тем, что после них темнота во снах не такая неуютная. Помогали поддерживающие, но странные речи отца. Я боялась за то, что с смертью мамы погибнет и он. — Ты действительно предрекла будущее. — Я обернулась на звук хриплого голоса. Мне казалась странной своя реакция на него. Юбка все еще неудобно закутывала ноги, казалось, что я сейчас упаду, запутавшись в ней. К чему-чему, но только к женской одежде привыкнуть у меня на получалось. Да еще и эта клятая многослойность. Нижняя длинная сорочка, рубашка, сарафан наверх, на него фартук с вышивкой алых драконов и закрепленный на плечах плащ. — Неужели? И много ошибок ты смог не совершить, услышав мои слова? — Так же без приветствия ответила, стараясь скрыть грубость и раздражение из голоса. У меня были неприятности, но не стоило выплескивать злость на других. — Это не отменяет твоего знания о будущем. Что еще ты видела? — Я приподняла бровь, мышцы лица закололо. Долго же ходила с каменной миной. — Тебя интересует что-то конкретное? Именно сейчас я вижу тебя, — Скула его дрогнула. Несмотря на мягкость в словах, он был серьезен. Станет ли он угрожать мне, если сильно ему надоем? Разумеется. Я повертела в руках корзину, скрывая движение, которым достаю нож в рукаве. Только этому помешали прочие слои ткани, получилось уже не так непринужденно. — Стану ли я королем всех норвегов? — Не удивилась, даже улыбнулась краем рта. Кто о чем переживает, а конунг о все том же уже с десяток лет. Но раз он спрашивает, значит его уверенность пошатнулась, что-то предшествующее этому случилось, и здесь уже заиграл мой интерес. — Корона найдет тебя в любой дыре, в какой окажешься. Об этом можешь не переживать. Другое дело какими жертвами это для тебя кончится. — Придала таинственности самые банальные слова, которые ему скажет любая запуганная девица, выдающая себя за ведунью. Но его определено должна наставить на нужный лад моя уверенность, он не мой конунг, чтобы верить в него, но я все равно говорю то, что понравится ему. — Корону ты подаришь девушке, великанша-жена же тебя коронует всей Норвегией. Но собой я была недовольна. Все же сильный недостаток общения еще с кем-то кроме матери сказывался на мне. Я спрятала руки из-за холода и зевнула, склонив голову на бок. А еще и кровяную колбасу дома делать. Потом общипывать куриц и вновь прячь до самой ночи. Холодно будет, не мешало сделать шаль или пояс из шерсти. Лучше, конечно, собачей или еще какой экзотической, но мы собак не держали. К соседям нагрянуть? Хотя не слишком хочется вычесывать чужую псинку, но и покупать дорого станет. Значит, намекну Альве, чтобы в следующий раз знала чем порадовать. — Жертвы? Мой брат может умереть? — Я нахмурилась, отчего-то предположения мужчины понравилось теням в моей голове. Это была лишь одна личность, которой я сама милостиво позволяла быть ближе остальных. Та хоть будущего не предсказывала, но знала меня лучше чем даже я. Сейчас тень словно танцевала, конечности ее резко двигались и странно ходило рябью тело, будто она смеялась. Вместо ответа я неопределенно качнула головой и плечами. — Провидец из Каттегата славится на всю Норвегию и Данию, но ты все равно идешь ко мне. — Не слишком серьезно я выставила руку вперед, скорее что бы сбить настрой мужчины на мой дальнейший допрос, — в таком случае, я требую плату как за полноценный сеанс предсказаний, король берегов. Но Харальда, не сводя глаз с моих, взял мою кисть повернутую ладонью вверх, и оградив большим пальцем, поднес к лицу. От твердого прикосновения я замерла, словно пойманный на краже енот, от разглаживающего ладонь тепла большого пальца участилось сердце, а от горячего языка на коже, я была готова упасть прямо там. Блядские глаза. Куда я попала? Шла же домой, наловила бы там рыбы, наплевав на курицу с уже отрубленный ранее головой, сварила бы уху и наелась. Но голубые глаза все еще смотрели в мои, а я не знала куда себя деть. Вроде бы и хотелось продолжить, было даже интересно, но в душе я уже убегала в родную халупу. Где меня ждали пучки трав рядом с замотанной в соли вяленой рыбой. Травами буду себя успокаивать, а рыбой закусывать. — Ты сама потребовала. — С лукавой улыбкой взирал на мои покрасневшие щеки. Сердце стучало слишком уж медленно после таких приключений, словно само по себе работало, больше не откликаясь на терзания. Но помимо жара в щеках и ушах, у меня уже настойчиво дергались губы и сводило ноги. — Не серьезно, — отдалилась тут же я, — я говорила не всерьез. — Поздно говорить о сделанном, — кивнула, все же и сама так считала. Но из головы не проходило странное чувство. Все же гормоны творили чудесатые дела с телом и мозгом. — Последнее наставление на путь? — С расширенными глазами и почти открытым ртом думать могла я мало. Тень отделилась от ствола дерева и доверчиво прильнув к плечу Харальда, прорычало прямо ему в ухо. Чтобы не простоять несколько минут, тупя в землю, я поспешила повторить слова тени. — Не все одна кровь едина, как два одиночества на одном драккаре. — Губы сами говорили, я боролась с эмоциями, расцветающие смущением, и этими глазами напротив. — Берегись предательств. Причем, любых. «И вовсе не обязательно предавать должны тебя» — Больше всего своих. — Добавила после, когда видела только широкую мужскую спину. Он не услышал или не стал слушать. А одним днем великое войско начало свой путь. Подготовка длилась долго и муторно, но я спускала всякое общение с соседями или друзьями на нет. — Ты стала хуже провидца, он хоть иногда людей принимает, разговаривает с ними. — Я только подхватила таз удобнее, но была вынуждена оставить его. Ивар подполз ближе, подтянул ноги к телу и принялся рассматривать меня, словно год не видел. — Я была занята. — Он опустил глаза. — Я не хочу хоронить и тебя, Ангрбода. — Не ты будешь меня хоронить. — Тут же вступилась я, надеясь на свою долгую, полную внуков и правнуков жить. Руки от тяжести ломило. Стирать пришлось в ледяной воде, так что я решила все же уделить Ивару время. Мы давно не разговаривали по-душам, еще с пор прощания, перед путешествием. — А ты меня? — Я надула губы, не желая думать о подобном. Встала с корточек, подняла юбки и села, поджав ноги. — Устрою тебе самые скучные похороны. И даже плакать не буду. — Ивар шутливо толкнул меня в плечо. Я рассмеялась, даже всерьез не задумываясь над всем этим. Баловство, казалось бы. — Хочу лежать среди тех курганов. — Глаза непроизвольно закатились, еще бы чего хотел Ивар. Курганы положены героям, конунгам. — Не переживу, если ты станешь драургом и будешь терроризировать меня и после смерти. — Мы улыбались, беззаботные о том, что будет дальше. У меня впереди были лишь ступни Хель, а Ивар легко мог умереть от любого неосторожного ножа в будущем походе. Я бы тоже пошла, но душа лежала уже не к насилию, а ко сну. — Главное меня переживи. Говорят, мертвые вельвы приходят во снах. — Нет уж, таких снов, как у меня я бы никому не пожелала. Это было знание, но через слишком глубокие тернии. — Помни меня, Ангрбода, даже если я умру в этой мести. Ведь никто вроде тебя этого не сделает. — Ты умрешь не от мести, а от зависти. Зависти к моей славе воина. — Несмотря на резкость слов, Ивар только улыбался. Он сжал мою покрасневшую от холода руку в своей. — Дождись меня и мы снова будем вместе. Навсегда вместе. — Я нахмурилась, непонимающе хлопнула глазами, но так и не осознала сказанных Лодброком слов. Куда я денусь? Но и почему он говорил «навсегда вместе»? Я ведь еще выйду замуж, а он продолжил свои поиски славы. — Ты будешь искать славу, а я выйду замуж после того как схороню мать. Наши пути расходятся, но я действительно буду помнить о тебе. Он сбросил мою руку, разглядывая, будто врага. Его резкая смена настроения поразила, заставила даже испугаться. — Да, Ангрбода, ты ведь никогда и не собиралась ждать меня. — Он выглядел тем, кого отвергли. Но что нового для него я сказала? Ивар ведь придет совсем не скоро, я понимала, что он со своим характером и амбициями будет добиваться власти и вероятно останется для дальнейших походов на Англию, пока полностью не захватит ее богатства. Но почему он так хотел, чтобы я только и делала, что ждала его? Наблюдая за его скорым удалением от себя, мысли сходились лишь к одному. Сотни воинов погрузили на корабли вещи и еще более больше количество женщин и детей пришли проводить их. Я прислонилась лбом к лбу отца, кончики носов сходились, мне сделалось смешно. Все же от отца я взяла куда больше, чем от кого либо. Сегодня папа был серьезен, он впервые за долгое время отправляется в долгий путь один, Флоки в последний раз поцеловал мой лоб и рывком отпрянул. Мама поглаживала мои побитые костяшки пальцев. Дома еще нужно было выловить рыбы на ужин и испечь лепешки, не говоря о делах по дому. Молоко уже наверняка загустело и маме будет чем заняться. Приятный запах соли проник в легкие, заставив чуть улыбнуться. Давно я не плавала. Заберет ли меня море? Я прищурилась, в уши проник шепот волн. Да, непременно заберет. Но еще слишком рано. В материнском плаще с капюшоном, но лишь с прорезями для рук, я чувствовала себя больше. Выглядела будто Хель спустилась или как ее мать. Да, с впавшими щеками и тенями под устрашающе-темными глазами, не выпуская из худощавых рук ладони матери и смотрящая куда-то в даль выглядела я непременно жутко. Кричали чайки, блестела вода, я все время вспоминала свой первый поход, который считала полнейшим позором. Жизнь входила в привычную колею, мама горевала без отца, да и мне становилось тяжелее. Когда Флоки просто садился рядом и смотрел в те же непостижимые дали, то становилось просто незримо легче. Мы делили на двоих одно безумие, приятно знать, что в мире есть тот, кто примет тебя хоть распевай ты гимн Британии за чечеткой на столе в медовом зале. Да и тяжелые дела по дому теперь некому было выполнять, я медленно училась делать все сама, смиряться с тишиной и угрюмым шлейфом смерти сладкого ликориса. В конце концов, пришла весна. Было еще не так тепло, но я постоянно куталась в плащ, выбирая специи. Рядом стояла Джанет, тряся огненной гривой. Каждую из несметного количества баночек я придирчиво осмотрела и понюхала, Джанет даже попробовала самые не острые на язык. Я дернулась, когда затрубил рог, и женщина с прилавка неловко споткнулась и уронила с дюжину яблок. Быстро откинула полы неудобной накидки и вытащила из ножен сакс, другого оружия у меня не было, а добежать до дома бы и не успела. — Беги к матери, а я за топором! Первому человеку, бежавшему меня убить, вывернула руку до мерзотного хруста и вогнала большой кинжал в шею. Руки вновь обагрились кровью, но теперь я не была растеряна или напугала собственной кровожадностью. На мой дом напали и плевать я хотела на Лагерту и ее власть, но защищать родителей и знакомых для меня было важнее политики. Я не стала прятаться, а подобрав у убитого меч, пошагала к источнику криков и с нескольких ударов отсекла голову тому, кто с разбега напал на меня. Подобрала первый попавшийся меч, и пляска пошла активнее. Уже скоро показались и другие воины, даже девы щита Лагерты. Я рассмеялась, толкая викинга в щит голыми руками. Да уж, элитные воины. Еще одна ошибка, приученние к честным боям друг с другом на расталище, они совершают слишком много ненужных движений, пытаются выработать тактику, различный подход ко всем. Но настоящий бой был банальной бойней, где важна только скорость и везение. Этот урок я выучила еще в первом набеге, когда за мое промедление поплатилась та девушка. В следующего я кинула топором, прикрывая беловолосую женщину с выбритыми висками. Она испугано подняла брови и вытаращила глаза, на миг превращаясь похожей на рыбу. Полыхнул огонь, я вновь была в крови с ног до головы, а битва закончилась оглушительной победой Лагерты. Никогда мне не давались бои без ран, мне шестнадцать, но на теле столько следов, скольких нет на стенах в тюрьмах. Джанет стояла рядом, ее топор воткнулся прямо меж глаз воина в кольчуге, но без шлема. Тот нелепо покачнулся и впал назад, а девушка осталась безоружной. Я не успела даже крикнуть ей об опасности, как первая стрела воткнулась ей меж лопаток, а вторая, когда она развернулась даже увидеть противника, прямо в горло. Я сидела рядом с ней, пока она захлебывалась кровью. Девушка пробулькала несколько слов, которых я так и не смогла разобрать и успокоилась. Только на ее глазах была влага, они резко метались, в поисках чего-то. И нашли. Из последних сил Джанет подняла руку вперед, и я откатилась назад. Там меня уже ждал новый враг. Удар ногой, но огромный мужчина повалил меня на землю быстро и почти без усилий. Хватаю с земли горсть мелких камней, пыли и бросаю в него, это помогло мало, ведь его кинжал уже нашел мой бок. Но стрела вонзается и в него, я из последних сил выползаю из-под теплого трупа и оглядываюсь на Джанет в последний раз. Из-за цвета ее волос кажется, словно это не кровь на лице, а просто локоны рассыпались. Спящая, не мертвая. Я зажала рану на боку и шее и понеслась домой. Легче не оборачиваться, но мне хотелось запомнить ее такой. Уже взрослой, замужней женщиной, что была беременна своим первенцем, а не той девочкой, какой я ее впервые встретила. Дом. В нем была блядская пустота. Я дважды проверила комнаты и вышла на улицу, где адреналин и силы окончательно покинули меня. И так выложилась на все двести процентов, но и хорошо получила в ответ. Следующее из отличий, надо же. Когда тебя хотят убить — то ты получаешь больше обычного ран. Уже подползая к большой и узкой медной емкости, я промыла и зашила раны, полив их напоследок вином. Закрыв глаза, все еще видела грузного мужчину, что занес свой топор над моей головой, он был близко, но я быстрее и потому отделалась испугом и порезом на горле. А потом, вытерев кровавые разводы с тела, отключилась на долгие пять часов. В Каттегат я буквально бежала. Матери дома не было, так что скинув грязные вещи и окровавленные тряпки, я направилась именно на поиски Хельги. Большая корзина, наполненная лекарствами, тряслась в руках, я едва не полетела вперед из-за юбки, но темпа не изменила. Сейчас лекари как никогда нужны, я решительно шла в дом конунга, где меня пропустили почти без вопросов, но заставили хлопотать над ранеными воительницами. Я расспрашивала каждого в медовом зале о Хельге, затем входящих в него, но никто не видел и ее белокурого локона. Зажимая в зубах окровавленную иглу, я из всех сил сдерживала себя от нервной дрожи. Какой смысл идти в Каттегат? Потому что всеми теми трупами и жертвами занимается именно Лагерта, здесь, в центре, о маме наверняка должны знать. А пропустить сюда меня могли только если я буду приносить толк. После пяти часов работы глаза мои уже стали сухими. Пальцы скользили по коже от крови, я на живую зашивала раны и даже пришивала пальцы, ведь отвары быстро заканчивались. Даже удивительно, что с таким рвением я хлопотала над всеми этими людьми Лагерты. Возможно повлиял тот факт, что именно несколько из них прикрывали меня на поле боя и на их стороне я сражалась. Меня больше не тошнило, только резкие приливы ужаса о судьбе преследовали. Меня всерьез считали лекарем. Сначала и не поняла этого, ведь на хирурга я похожа не была, да и вообще не обладала навыками, кроме как первой необходимой помощи, зашивать и обрабатывать раны. Месяцы ухаживания за состоянием мамы сказались, да и знание трав в меня впихивали почти насильно с самого младенчества. Для этого мира я знала предостаточно. И таблетку от поноса могу дать, и палец пришью. Действительно вельва. Но а вестей не было. Хотелось кричать, рушить мебель или просто выплакаться от полной неизвестности. Я ощущала себя потерянным мамонтенком. Два часа я бегала по близлежащим улицам, все еще истекая кровью на боку, от центрального дома Лагерты просто в поиске лежащего где-то тела мамы. Хотя бы ее плащ, хотя бы новость о ней. Но тела уже убирали. Я вымыла руки и вытерла об фартук, напоминающий фартук мясника. Волки на вышивке с окровавленными телами смотрелись угрожающе, подол уже высох и неровные красные волны подчеркивали видок Хель новыми красками. — Ты многое сделала, хоть была и не обязана. — Поблагодарила лично меня Лагерта. В медовом зале заживо почти запекли мужчину, того, что и возглавил нападение. Я и его имени не запомнила, кроме факта, что он незаконнорожденный и шрам на пол лица имеет. — Мне не нужна оплата кроме вестей о моей матери. — Сцепила зубы я, Лагерта все еще выглядела по-королевски, даже взгляд ее сохранял невозмутимость, но не был привычно холоден или самодоволен, как у Аслауг. Лагерта правила, потому что ее поддерживали и потому что у нее была сила. Я не любила ее, но только из-за того, что раньше едва ли не была в нее влюблена. Из-за нее пострадал мама, и из этого у меня появлялся достаточный повод для гнева. Но я не могла не признать, что до сих пор равняюсь на эту женщину и буквально хочу стать ей. Она годами правила Хедебю, убила жениха на свадьбе, потому что поклялась. Лагерта родилась не в знатной семье, сама вырывала у судьбы нужное и имела выбор, а еще прекрасно знала как и чем живет простой человек, потому ее всегда и поддерживали. Но меня раздражало это, моя любовь к ней. Дроттнинг кивнула на мое высказывание. Было странно звать ее теперь так, в мыслях Аслауг все еще охотно ждала меня на троне в медовом зале. Она была нескрываемо доброй когда-то, когда еще Ивар не поселился на ее коленях. Дарила мне ленты и заплетала волосы, водила за руку по берегу пролива Каттегат, специально оставляла редкие сладкие булочки с начинкой. Я любила не саму Аслауг, а теплые воспоминания о ней в своем детстве. Но она изменилась и это стоило бы просто принять, что не всегда люди в твоей голове и реальности идентичны. — Мне очень жаль, — холодная волна прошла по венам. Астрид замерла над моим плечом. Именно ее попросили сопроводить меня сюда. На поле скорби и плача. Здесь в ряд лежали все павшие. Воины и простые люди, что хоть и умели обходиться с оружием, но только попались под руку налетчикам, выйдя на улицу не во время. Пахло уже не смертью, а разложением. Трупный запах из смеси пота, крови и гноя, виды открывались еще более живописные, чем на поле. Только теперь конечности собрали в одну кучу. Тех, кого узнают родственники, заберут и похоронят с почестями. Остальных же непризнанных закопают в общей могиле. Я стояла на коленях перед обтянутой белой тканью телом. Без одной туфли, в перепачканном парадном платье, ведь вызвали меня прямиком в медовый зал. Слишком худое тело, слишком маленькое, с белыми, а не золотистыми волосами. Но у этой женщины было лицо с чертами матери. Лицо, руки, украшения, которые я дарила ей. Дурацкие деревянные бусы и железные листики между, я сделала их в десять, назвав это веточкой рябины. Только так много ран, что кожа приобрела цвет серости на лице и ярко-фиолетовый с красными крапинками на руках и ногах. — Я не знала ее, но понимаю тебя, я тоже рано потеряла мать. — Продолжала свою своеобразную поддержку Астрид. Я оперла на руки, нависая над лицом самого родного человека во всех своих жизнях. Еще ни с кем я не чувствовала такого единства, не от кого подобной ласки и заботы, как от Хельги. Легкое дуновение. Словно ветерок обдул мою щеку, но я резко отпрянула, по-новому оглядывая тело предо мной. Она была жива, ее кожа уже холодна, но сердце медленно бьется. Я сжала в своей руке ее и до слез зажмурилась, вызывая видение. Голова загудела, словно звон раздался по всей черепушке. Топор раз за разом бьет по моему виску, или это я рублю дрова на старом пеньке? Я, с отцом за спиной, учусь пользоваться топором и постоянно промахиваюсь мимо пня с бревнышком, размахнувшись слишком сильно. Едва живое тело матери вновь на родительской кровати. Алели синяки и кровоподтеки от следов чужих сапогов. Отсутствие руки, зашитые черные раны. То видение повторялось. Мама гниет заживо, почти не раскрывая глаз, она могла только стонать и редко кричать, сдирая голос. С глаз капнули кровавые слезы. Я отпрянула. А потом, громко всхлипнув, повалилась на мамину грудь, закрывая начесанными волосами ее голову. Я не могла. Не могла. Это страдания. Ее и мои. Я видела ночи у ее пастели, себя, изможденную и убитую горем. Моя ладонь закрыла ее нос. Минуты тишины. И я кричу, и голос кажется мне смехом. Диким, безудержным, крик души, что рвется на части. Так, что дерет горло и в ушах звенит, но плачь из груди никуда не девается, как и вой боли. Часы рождения. Мутными глазами было не разобрать и своей ладони, но первым что я увидела было очертание женского лица. Волосы ее рассыпаны в мягких кудрях, я захватывала и тянула их своими пухлыми ладошками. Когда мама кормила меня, то всегда садилась на кресло и поглаживая спину, пела непривычным низким голосом, протягивая гласные в грубом говоре сурового северного народа. Плыви, мой ангел кроткий, Льняная голова, За сном на лёгкой лодке К пуховым островам. Мама знала много колыбельных, но именно эту я помнила еще с утробы. Еще тогда я была светлым ребенком с белокурыми волосками цвета льна. Она говорила, что я впервые толкнулась у нее в животе, когда пела эту песню. Причалит лодка к мысу, Ты ступишь на песок, И запахом мелиссы Поманит вглубь лесок. Шагая по дорожке, Увидишь медвежат, Что ягодой морошки Насытиться спешат. Теплая ладонь согревает спину, мама слегка покачивается, с второй груди уже бежит молоко, орошая ее сорочку белесыми каплями. Я всхлипываю громче, зажимая в зубах палец. Это поле боли и страданий, ведь рядом со мной мать качает в своих руках единственную дочь, из чьего горла торчит стрела. Лежат слева отдельные куски молодого парня, голова его вся в грязи, волосы слиплись, но ярко-зеленые глаза все еще широко распахнуты, как и в секунду его смерти. Они смотрят на всех нас младенческими очами. Все. Ее сердце не бьется, видение прерывается. Я сама задушила ее, а она даже того не заметила. Ступни Хель мерещатся мне, когда я открываю глаза и смотрю на безмятежное лицо матери. Я хочу пырнуть себя ножом за эти мысли. Но я не хочу страдать так долго, откладывая неизбежную смерть. Хельга умерла в бою, была погребена под десятками трупов. Она прожила короткую, но счастливую жизнь, была лучшей матерью и женой, другом. Но это так сильно не помогает, что я вижу перед собой только темноту из-за пелены слез. Кровь сворачивается коркой на ресницах, я обнимаю холодное тело матери, ложусь в ее руки, словно ребенок, больше всего желая не отпускать. Вой кажется мне волчьим, грустная песнь потерявшей стаю волчицы, она перекликается с болью, режет уши. Это мои возгласы, но у других не закладывает уши от громкости, а ломит ребра от удушливого чувства. Все мы смертны. Все мы будем рыдать на могилах родных и друзей. Но первый раз самый запоминающийся. И не важно чего именно это касается: убийства, секса или смерти. Не важно в каком возрасте: еще в глубоком детстве или уже в старости. Боль не приуменьшить, ни временем, ни заслоном отстраненности. Я хочу лечь рядом с проломленными ребрами. Хочу кричать во все горло о своем горе, но даже не понимаю зачем. Хочу выколоть глаза, что бы не видеть знаков богов, что долг уплачен. Хочу не думать о том, что это я убила свою мать. Я плачу, пока сладковатый запах смерти и разложения не закладывает нос и меня насильно не уводят за руки в дом дроттинг. — Она была одним из лучших людей, которых я знала. — Я хочу кричать Лагерте в лицо то, что никто сейчас не осознает моей боли. Хочу, но не могу, ведь не я одна теряла мать. Не я одна за всю историю плакала на плече мертвого и хотела забыться в неведении. Лагерта теряла родителей, дочь и все еще стоит здесь передо мной. Я глотаю сопли и вытираю глаза до сухой рези. Перед Лагертой хочется быть сильной, но я стесняюсь этих мыслей и не признаю, что хочу произвести впечатление похожей на нее. Я хочу высказать все, о чем думаю, но передо мной дроттнинг. Уже знаю что та ответит на претензии о том, что из-за нее и ее власти мама и пострадала. Но еще я знаю, что это я должна была защищать ее. Или я хочу безмолвно посмотреть ей в глаза и та наверняка узнает эту боль, расплакаться у нее на груди и выслушать ее. Я убираю волосы наверх в ненадежный пучок и погружаю руки в чужую плоть, реагируя на крики и стоны боли уже без прежних опасений. Хочу перерезать горло себе этим топором, которым отрубаю омертвевшие конечности. Но в видениях меня ждет мой сын. Я улыбаюсь, сморщенное лицо с огромными щеками поджимает губы, сьеживает редкие волосинки на бровях и сверкает недовольными глазами в младенческом голубом цвете. Он кажется мне прекраснее любого существа, но слишком беззащитен. Лагерта принимает меня у себя еще день. Я отплачиваю ей работой лекарем, прося только тир, что безостановочно носят мне травы и новые жилы. На следующий же день после смерти мамы я попросила принести ее в дом. Помню только секундными моментами. Как обмыла теплой водой, уже привычно, только в безмолвной тишине, вычесала волосы и одела в новое платье. А потом похоронила в выкопанной яме. Накрыла землю шкурами с их родительской пастели, положила к ее телу все любимые украшения, новый урожай с необширных территорий, головы животных, которых зарубила лишь от одной мысли, вяленого мяса с любимыми мамой специями, разбавленный эль и вложила в ее руки топор последним делом. Усни, моя кровинка! Причалит в ночи плот, Сон, лёгкой паутинкой, Опутает чело, Слегка зардеют щёки, Реснички задрожат… Пойму — в стране далёкой Ты встретил медвежат… Слез больше не было, только та колыбельная все срывалась с языка. Я не желала видеть здесь еще кого-то, потому вместо традиционных ритуальных пений, воспевала нашу колыбельную. В одном исподнем, с оголенными руками и шеей, я стояла на краю фьорда. Я украсила могилу мамы камнями, принесла в жертвоприношение последних наших животных. Воздух в легких закончился, колыбельная спета. Я вновь одна в суровом мире, лишь топор и пустая лачуга в лесу остались от моей семьи. Никакие боги не помогли мне. Капище оставалось безмолвным, я помолилась за отца в последний раз и вырубила все деревянные статуэтки, не видящим взором размахивая топором и рыча, словно раненая медведица. Сколько прошло с дня, когда Бьерн и великая армия ступили на драккары? Я уже и не помнила. Не могла вспомнить в деталях и его лица, хоть фигура и снилась мне порой. Дни слипались в один похожий друг на друга ком. Тени сгущались под моей головой и давили всем весом, пока я вновь не одела походную броню и не отправилась к дому Лагерты, где всегда можно было найти воительницу. Ведомая отчаянием, я наконец поняла воинов, не боящихся смерти. Движения мои принимали опасно быстрый облик, но я больше не осторожничала, только подчиняя противника под свои правила игры. Важно не иметь высокую выносливость, а правильно расходовать силы. Я закидывала щит на спину и брала в две руки топор. Большой, тяжелый, но чертовски острый. Новый, подарок от дроттнинг. Только теперь я осознала факт своей опасности. Не оглядываясь, озираясь, не волнуясь за собственную жизнь, можно ли было проиграть, желая собственной смерти? Что держало меня в этом мире, в этом месте? Да ничего. Даже если бы я и убила по неосторожности кого-нибудь на тренировочном поле, хоть саму любимицу Лагерты, сбежала бы. Просто и легко, не оглядываясь ни на что. Я брала себя в руки и выходила на поле, придавая своей жизни смысла. Нужно было поставить цель и идти к ней, словно по путеводной звезде. Чего я хотела достичь за свою жизнь? Спокойствия — пришло первым, но молниеносно оставила это. Какой же тогда смысл жизни, если только сидеть у себя дома и варить еду? Я уже жила так и мне совсем не понравилось. Я хотела чувствовать. Радость, горе, смущение, переживать резкую смену событий и, наконец, власть? Я хотела войти в историю, оставит и свой след, чтобы не быть одной из безликих теней в уголке. В конце концов, хотела взять своего сына на руки. Да, лишь его я посчитала достойной целью. С вздохами принимала скудные послания от происходящего в мире, с немым шоком то, что скоро мне уже восемнадцать. Я не говорила и не зарекалась о том, что хотела служить Лагерте, но жила у нее и лечила раненых. Принимала и других жителей Каттегата за плату, проверяя наш семейный дом лишь несколько раз в неделю. Немного разогнало скуку появление конунга Харальда. Я улыбалась, глядя на рассерженную Лагерту и напряженную Торви с Астрид. Говорила же ему остерегаться предательств. Он был в хороших отношениях с Бьерном, но все равно крутил интригу и захотел убить его мать, считается ли это за предательство? Для меня да. С недавних пор мое место плавно переместилось к ногам дроттнинг. Я много слышала, мало говорила и порой подкидывала толковых идей. Не слишком хороший собеседник, друг, но прекрасный исполнитель. Я могла и лечить, и убивать, совершенно плюя на пол, возраст и остальные жертвы. Время слишком быстро утекало, но не Ивар, ни отец еще не возвратились. По новостям конунга Харальда, Бьерн отправился в новое путешествие, а великая армия отомстила и двинулась дальше покорять английские земли. А вот новости про смерть Сигурда заставили отпустить былое веселье. Он пал от рук Ивара, собственного брата. Руки задрожали. А я уже и забыла какова неизвестность жизни. Все мы все еще были смертны, мои гадальные кости не были плацебо. А видения стали слишком непредсказуемыми, чтобы я могла толково ими пользоваться. Вроде бы с возрастом и опытом мой навык в их управлении должен был возрасти, но слишком уж предвидение зависело от морального состояния. Харальда захватили в плен, Лагерта все еще не понимала что с ним делать. Убить конунга означало навлечь гнев и его брата, и верных ему людей на завоеванных им территорий, что превышали королевство Лагерты. Маргрете стала говорить подозрительные вещи, за которые вполне можно было получить по попе. Она была достаточно осторожна, но нужно было бы начинать с более мелких фигур, а не с верной только Лагерте Торви. Но тени шарахались и от бывшей служанки. Та слишком боялась меня, чтобы попытаться задеть тем, что ныне стоит выше, но взгляд ее выдавал мысли. В конце концов, не признающая силы Лагерты, я выражала лишь опасения и мутные слова по поводу взаимовыгодных отношений. Но на меня смотрели волком или со странным удивлением. Какой смысл обсуждать возможную войну, если все в комнате осознают, что после такого исхода умрут? В таком случае стоит не перефразировать одну идею в сотнях вариантах, а брать что-то новое. Даже с своей истертой памятью, дуростью в прошлой жизни, я была на шаг впереди в теории тактики, зная даже банальную историю. Не зря же я так долго билась когда-то с этими древними стратегиями войны, чтобы сдать экзамен. Я была похожа на Ивара и от этого факта меня мутило. После небольшой взбучки у себя в голове, я медленно оживала, нехватка отца и его крепкой спины, слов и взгляда Ивара, улыбки Хвитса, становилось еще острее неохото жить. Я хотела вернуться назад, вечерами перебирая воспоминания.