Lux Aeterna

Экстра 2.0

(История Синджеда и Хаймердингера)

Часть 5-я «Смерть доктора Корина Ревека»

Глава 18 «Люди долга»       Они стояли в небольшой квартире, которую Виктор снимал в Виттенберге. Их разговор был небрежным и почти терялся в продолжительных паузах, тем не менее они оба упрямо возвращались к необходимости дискутировать о том, что было решено заранее.       — Одними словами ничего не добиться, — Синджед стоял у окна и рассматривал повозки, которые смешивались с автомобилями на старинных улочках. — Если бы инквизиция была уверена, что людей можно переубедить словами, они бы не разжигали костры.       — Действия без слов, которые первоначально толкают к их свершению — пустая трата сил, — Виктор раскладывал напечатанные свежие страницы на столе перед собой. — Нам нужен минимальный памфлет, иначе не за что будет зацепиться.       — В мире уже достаточно обид и собственных намерений, чтобы расквитаться с главным обидчиком, — Синджед проговорил почти безучастно.       — Погибший за правду молодой инквизитор может зажечь не только мирян, но и тех верующих, что остались в здравом рассудке.       — В здравом рассудке в церкви остались лишь лизоблюды, подхалимы и лицемеры.       — Кем из них был Хаймердингер?       — Лицемером, — ответил Синджед без запинки, Виктор молчал, перебирая дальше листы. — Я слышал о твоей профессуре. Позволишь поинтересоваться, чему ты учишь молодежь со своей кафедры?       — Порочному свободомыслию, как может быть иначе, — Виктор парировал в ответ.       — Жалеешь Галилея, теснишь цензуру, как порок безумцев, разбираете подробно Мартина Лютера, чтобы не стать как он, храня надежду напротив вдохновить? — Синджед ухмыляется.       — Я заставляю их читать Библию и говорить о ней своими словами, — Виктор ответил коротко.       — Ах, последний из грехов церкви. Священный и запретный текст, к которому позволено прикасаться лишь под строгим присмотром цензоров и тлумачей. И какое воздействие на них это производит?       — Я разрешаю им спорить между собой.       — Они хороши в этих спорах?       — Я подначиваю их сравнивать научные доказательства и религиозные толкования. И когда они озадачено смотрят на меня в ожидание моего суждения поверх их — позволяю им покинуть мою аудиторию с беспорядком в мыслях.       — Лучше бы ты стоял с факелом на Капитолийском холме и лично обезглавил Папу — вот, где свободомыслие.       — Для палачей и отчаянных бедняков, но не для юнош, которые пришли с надеждой легко устроится в церковной жизни после своих тёплых домов и родительских приёмов.       — Вкус знания не должен равняться на слабых и трепещущих или утолять аппетиты изнеженных. Это микстура и противоядие против тьмы и забвения. Истина должна бить туда, куда может ударить, и абсолютно неважно с какой силой и последствиями этот удар придется.       — В насилии нет истины.       — Если только насилие не единственное спасение от смерти, краха и полного забвения, — Синджед заглядывает в окна квартиры напротив, в кабинетах ростовщика ставят новые шкафы и сейфы, — Пацифизм — снотворное для сознания порабощенных. Мерзкая блажь.       — Ты веришь, Синджед, что мир станет лучше, когда мы позабудем христианскую мораль?       — Я считаю, что мир давно нам показал, что есть миры и культуры, где без христианства жизнь протекала в тех же красках негладко, но с другой идеологической жатвой, — Синджед переводит взгляд на двух мальчиков, что стараются обогнать друг друга на велосипедах. — Мораль мира в самом желании всего живого продолжаться. Не живут долго те вирусы, что сразу губят своих носителей. Другое дело те, кто находят способ мутировать в слабую версию себя, давая шанс на существование зараженному, а значит и себе. Человеческая агрессия тот же вирус. Опасный, смертельный, вредный, но даже такой вирус не может буйствовать нещадно, отрезая корень самого поля, в котором он растёт.              — Я хотел бы, чтобы Бог остался с теми, кому он нужен, — Виктор наконец-то выдохнул устало. — Никаких костров и казней больше, но мир настолько живой и естественный в своём порядке и разумности, в своей новой вере в Бога, что невозможно будет вернуться к прежнему тёмному прошлому.       — Мы вернемся к темноте, она всегда скрывается недалеко. Вопрос лишь в том, на какой срок у нас получится отвоевать затишье, — он выдохнул устало. — Джейс Талис почти запустил свои турбины и скоро мир захлестнет электрический свет, — Синджед переводить взгляд на почтальона, который пересчитывает письма в поисках нужного имени и кидает один из конвертов в почтовый ящик. — Красивый символ наступления новой эпохи.       — Первый в мире город света, — в голосе Виктора сквозит нота грусти. — Вы уже нашли способ с Силко сделать из мерцания оружие? Или его слова стоит делить на двое?       — Мы создаём оружие уже сейчас. В недостаточном количестве, но начало положено, — Синджед обернулся и посмотрел на Виктора, оценивая. — Никогда не дели слова Силко на двое. У него яркий темперамент, но ему можно доверять.       — Эти полгода станут решающими, Синджед, — Виктор собрал листки один за другим со стола и отложил их в отдельную стопку. — Виктор Тесарж должен умереть. И к моменту, когда он умрёт, Силко лучше запастись взрывчаткой, чтобы её хватило хотя бы на пять столиц.       В дверь постучала экономка и Виктор отошел, чтобы быстро забрать из её рук толстый конверт, распечатывая его находу.       — Ты собираешься предупредить Джейса Талиса о своём решении? — Синджед взглянул на конверт со странным беспокойством.              Он будто набрал слишком много воздуха в эту же секунду, но не решался выдохнут. Потом его плечи опали. Виктор промолчал минуту, опустив взгляд.       — Я не могу перестать думать кое о чем… — острый взгляд кинжалом взметнулся вверх, нацеленный с глубокой взвешенностью. — Я не получил ни доли тех вопросов, которые могли быть заданы, по поводу Джейса Талиса: ни от тебя, ни от Хаймердингера, — Виктор аккуратно отложил конверт, осторожно прижимая его к столу кончиками пальцев. — Как будто вы просто решили сами для себя, что это может значить.       — Мы не слепые люди, Виктор. Хаймердингер может заигрываться в своих предпочтениях о том, как всё должно происходить, но…       — Нет, ты тоже, Синджед, — теперь была очередь Виктора не позволять отводить от себя взгляд. — Ты тоже что-то решил про него и меня, но только не говоришь, что именно.       — Что именно ты хочешь услышать, Виктор? — он спрашивает осторожно и вполне серьёзно, давая шанс сыну выбрать любой ответ для себя.       — Правду.       — Правду о чем? — вариантов было так много, как и лжи.       — Ты ведь недоволен тем, что мы близки? Верно?       — Да.       — Это из-за того, что он мужчина? — Виктор спрашивает.       Синджед почти улыбнулся, но успел сдержать себя.       — Это меньшее из того, что меня могло беспокоить в нём.       Виктор смотрит на него слегка напряженно, но спустя минуту пытается разобраться до конца.       — Тогда в чем причина?       — Он никогда не поймёт твой долг. Он хороший изобретатель, но не мыслитель. Он исполнитель. И как любой исполнитель он ищет в других — исполнение для себя. Дополнение к его комфорту. У него большое и надежное чувство по отношению к тебе, но любой подвиг, на который он способен — будет внешним, а не исходить изнутри самой потребности поступить правильно.       — Он хочет изменить мир, его технология…       — Он хочет изменить ту часть мира, которая не дарит ему комфорт, Виктор.       — Это смешно, он чуть не покончил собой, если бы я не зашел вовремя…       — От неспособности исправить несправедливость мира? Или же от стыда? От неуверенности? От грусти? — Виктор открыл рот и закрыл его, потому что ответ был теперь очевиден, раскрыт, как голая плоть на кафельном столе. Синджед продолжил. — Я не хочу, чтобы ты надеялся найти в нём равного себе. Соратника, Виктор, о котором ты мечтаешь. Джейсу Талису плевать на мир, который он не знает и не видел. Ты в свою очередь сознательно согласился нести ответственность за боль, которую проживает всё человечество.       — Если коротко, то ты считаешь, что он мне не ровня, — Виктор сел на стул, облокотившись лбом о руку.       — Виктор, в мире очень мало людей, которые могут оказаться равными тебе, — Синджед сел за стол рядом с ним. — Это твоё бремя. Всегда было им. Но это не значит, что ты не можешь отказаться, — Синджед выдохнул тяжело. — После инсценировки убийства мы можем придумать что-то для вас — дом, убежище, паспорта, это не самое сложное. Ты можешь уйти прямо сейчас, оставив всё в моих руках.       — Подрабатываешь Мефистофелем?       — Главный Мефистофель решил покинуть наш праздный мир, — Синджед ухмыльнулся, намекая на Сесила, конечно. — Я бы никогда не покусился на его место. — старик выдыхает и смотрит тут же на Виктора с большой нежностью. — Это серьезное предложение, Виктор.       Виктор улыбнулся ему в ответ почти по-детски.       — Я не могу позволить себе уйти. Не хочу никуда бежать. Или держаться в стороне от той крови, что прольется с веленья наших чернил и от шрапнели наших бомб, — он смотрел серьезно. — Я не буду делать вид, что мои руки не тянули рычаги.       — Вина останется с тобой неизбежно, но спать ты будешь крепче, не помня лица мертвецов.       — Тебя мучит вина, Синджед? — Виктор опустил голос на полтона. — Их лица приходят за тобой?       — Силко не говорил тебе, как они называют меня в Зауне?       — Доктор смерти.       — Доктор смерти. Монстр, который поселился на дне ущелья усеянного пеплом мертвецов, — Синдждед проговорил иронично, а потом ответил мрачно. — Их лица… я всегда их вижу в темноте.       — Хаймердингер никогда не рассказывал свою сторону того, что между вами произошло.       — Он больше всего хотел для тебя остаться поддержкой, которую сам и отнял. Винил себя бесконечно, что дал произойти худшему.       — Но его вина оказалась полезной для нас двоих.       — Это то, о чем ты теперь размышляешь? — Синджед вдруг ощутил неприятный холод в пальцах. — О пользе вине?       — Он сумел сделать хорошие вещи со своей виной. Может, я сумею так же.       — А не пытаешься ли ты этой виной вымолить прощения у мира, который никогда не пытался попросить прощение у тебя?       Синджед глядел на него ласково, как на своё неумное дитя: был зол и умилён одновременно его странной идеалистичной добротой. Он крепко взял его за руку, пальцы почти побелели. Он смотрел на него, пытаясь вырубить своими словами в душе мальчика то, что он хочет ему донести.       — Виктор, послушай меня, мы с Хаймердингером несли вину за свои ошибки, которые мы совершили из трагических — да, но эгоистичных побуждений. Но твоё кровопролитие — не топливо для вины, а воздаяние миру за его грехи. Справедливость, которой так долго не хватало. Жестокой — да, но не такой же жестокой, как и сам порядок вещей.        Челюсть Синджеда была напряжена, брови сведены, пальцы по-прежнему сцеплены. Он должен был убедить его — должен был.       — Ты имеешь право на свою месть. И ты имеешь право на жизнь без вины.       Виктор ничего не ответил, только медленно потянул руку назад, а потом распечатал письмо. Глаза быстро пробежались по тексту и он тут же предложил Синджеду ознакомиться с улучшениями и возможностями новой турбины, которую доделывал Джейса.               Глава 19 «Тот свет, что всегда ускользает»              Будни Синджеда проходят в лабораториях Зауна подле Силко. Странным образом, спустя все года, они по-прежнему способны терпеть друг друга. Силко во многом смягчился в характере и поведении, окутанный надежной семейной жизнью. Дети занимались собственными проектами и разработкой многих операций. Их общая работа теперь держала строго организаторский характер: контроль, приказы, поручения, наказания, политика и дипломатия. Но именно Силко формально руководил индустриальным комплексом, и ему часто приходилось лавировать между лопастей светской публики Пилтовера, чтобы запудрить им мозги и сделать зависимыми от контрабанды мерцания через порт.       Красивая вывеска надвигающегося террористического ужаса, в этот раз никак несвязанного с культистами Зауна, помогла Вандеру и Бензо перевести общий образ жителей Нижнего города из касты злостных попирателей Святого писания до уровня угнетаемой и неразумной бедноты, которая в заблудших своих путях не разбирает, что истинно, а что ложно. Что было прекрасно проделанной работой, которая добавила ресурсы в копилку Силко и его фабрик. Стало больше исправных водопроводов, чистой воды, еды и товаров. Всё, с помощью чего, можно было утихомирить жалобы заунитов о ненаступлении лучших времен.       Нижний город вспыхивал по ночам сиянием тысяч ламп с мерцанием. Добавляя химикаты можно было получить разные оттенки, но всё это не было доступно широкой публике и чаще всего оседало в районах с борделями и барами или в особняках наркоторговцев. Синджед не особо беспокоился бесконечным бытовым хаосом темнеющей пропасти Зауна. Но Нотариус Виктора, которая осталась помогать Джейсу Талису, была человеком других взглядов. Скай Янг сумела выбить у города финансирование на небольшую школу внутри Зауна. Это был незначительный вклад, но жест, который задел Силко за живое.       — Раньше никому из тех, кому удавалось добиться наверху успехов, не приходило в голову, что нам оставшимся не помешала бы их помощь, — Силко смотрел на крохотные окошки школы перед ними. — Если твоя хваленая наука заставляет думать людей о других, то священникам лучше набраться ума у ученых.       — С помощью этой же науки мы травим и взрываем людей, Силко.       — Весьма эффективно, между прочим, — Око Зауна улыбнулся. — Но ты знаешь, что я имею в виду. Даже это Талис… Черт возьми, представь себе планирует осветить электрическими свечами весь город. Подумать только, в какие времена всех нас занесло.       — Это всего лишь освещение.       — Всего лишь освещение? — Силко засмотрелся на уходящее между крыш солнце над Проулками. — Свет — то единственное, чего так не хватает этим улицам, Синджед, — он посмотрел на маленькое здание с окошками, хмурясь. — Нам надо больше света здесь, Синджед. Больше, чем ты можешь себе представить…       

***

      Революция оказалась в руках молодых. Европа умело сгорала под их ботинками, церковь выла от терактов и вспышек восстаний. Никакой свободы не намечалось. Первый этап — обострение. Демонстрация оружия массового поражения, что скоро заполонит арсеналы многих стран. Потом они продадут им энергию, а потом получат свою великую войну — необходимый хаос, как единственный способен очистить мир от старых порядков. Обещанный в апокрифах Апокалипсис.       Силко сидел в своём офисе самодовольно перебирая пачку газет, которые ему успели выслать к этому часу. Его лицо сияло от самодовольства. Даже Вандер, обычно не особо вникающий в успехи и неудачи на большой доске геополитических интриг, выглядел крайне довольным собой. Синджед вошел в кабинет.       — Синджед, ты уже слышал последние новости? — Силко хлопнул по газетам, давай знак своей верной гончей налить им немного праздничного виски. — Британия свободна!       Новости и вправду дошли до него. Об этом гудели даже в подземных алеях, посреди свалок и меж рядов блошиных рынков.       — Ты должен услышать это… — руки мужчины быстро перелистали на начало, он прочистил горло. — «…Железный Атлант стал на защиту угнетенного народа. Дух свободолюбивой британской нации, казалось бы погаснувший, но всё же не угасший до конца, — воспрял! Подданные королевства не согласны изнывать от тирании церковного миропорядка. Войска и полиция отказались расследовать деяния террористической ячейки. Верно рассудив, что целью группировки является в первую очередь церковная верхушка, было принято решение не прикладывать усилия к попытке затушить терзающий Ватикан еретический пожар. Изнывающая от налогов коммерция и меркнущая в когтях цензуры публичность впервые за многие столетия обратили внимание на своего общего врага. Оппозиция в парламенте подхватила бушующие ветра раздора и выступила с заявлением о том, что Британское содружество отныне не подчиняется Ватикану. Они отрицают инквизицию и власть Папы. Да здравствует свобода!..»       — Мы можем вооружить их, — подытоживает Синджед.       — Мы должны сначала убедиться, что оппозиция заняла место в парламенте твёрдо и надолго, — вдруг парирует Вандер.       — Твердость требует внешней поддержки, — Синджед объяснил просто.       — Ты слишком щедр, Синджед. Но без риска не будет зыска, верно? — Силко передал ему стакан полный виски. — Поступим, как ты сказал и будь что будет, — он поднял свой стакан. — За нашего железного атланта и свободу слова!       Синджед не разделял бахвальство Силко.       — Что с нашими детьми? — он задал самый важный из всех вопросов.       — Они уже связались с нужными людьми, — Силко улыбнулся. — И у этих людей есть то, чего нам так не хватает, доктор.       — Ты пытаешься завязать узлы с их морской торговлей, — он закивал понимающе.       — Пару моих пилтоверских толстяков знают интимно детали их британского бизнеса. Нам нужно совсем немного, чтобы сделка стала обоюдовыгодной, даже без мерцания.       — Церковь быстро выйдет на поставщиков. Ты думал, как обойти это препятствие?       — Доктор, которого Виктор подрядил в свои помощники, снабжает нас свежайшими точками приоритетов нынешней инквизиции, — Вандер молча доливает виски себе в стакан.       — Они действуют по старому лекалу и стараются работать с маленькими победами. Чтобы по-настоящему решить вопрос им нужно собирать армию уже сейчас, но они верят, что войны не будет, — объясняет Силко.       — Нам нужно ослабить Ноксус, — Синджед без интереса рассматривает алкоголь в своём стакане. — Только они решают, когда начнется война с врагами церкви.       — Мы можем попробовать разыграть карту с Китаем. Они отвлекут Ноксус в тихоокеанском бассейне.       — Китаю не хватает технологий, и у нас недостаточно времени обучить их солдат.       — Нам необязательно учить их солдат, нам нужен только их флаг. Какой ещё план у нас есть, чтобы ослабить Ноксус?       — Устроить охоту на их корабли другим способом, без посторонней помощи, — пожал плечами доктор.       — Мы вертимся вокруг одних и тех же тупиков, Синджед. У нас нет столько мощи, нет столько людей, — Силко не был впечатлен.       — Мы должны вооружить самолёты скидываемой взрывчаткой.       — Украсть из-под носа у Ноксуса их же изобретение и обратить против них? — проговорил Вандер.       — Самолёты… — Силко был настроен скептично насчёт последней технологии, которую сейчас все пытались модернизировать на свой вкус. — И сколько нам их понадобится?       — Одного или двух, но которые никто не ждёт встретить в небе.       — Ты сейчас серьезно?       — Двигатели на батареях с мерцанием — не сжигаемое топливо, дозаправка им не понадобится. Система сброса — проще простого. Чем они ответят? Даже если собьют — это будет над морем. Три таких призрака — уже достаточно, — объясняет Синджед.       — Но если таких будет двадцать, — Вандер подтвердил следом.       — Ты полагаешь, что мир, который наполнен такими силами для разрушения, способен продержаться долго? Они разорвут друг друга, как голодные крысы под колпаком, — Силко смотрел в будущее с опаской. — И мы сдохнем вместе с ними.       — Ты хотел силу — это сила, — Синджед ответил просто.       

      ***

      Его дом находился по-прежнему в старой лаборатории. И в последние дни, когда вся корреспонденция передавалась тайно через курьеров, Синджед оказался в пустом вакууме затишья, похожего на бездействие. Его сын больше не нуждался в нём. Сесил был закопан в сотне километров от города.       Синджеда не мучило одиночество, но внутри горело от недосказанности. Словно елозящее чувство за секунду перед тем, как всё должно встать на свои места. Но разрешение не наступает, и ему остаётся лишь вечная пытка предчувствия.       Сны больше не приходят. Бодрствование превращается в медленного истязателя, и Синджед не знает, как не терять рассудок, продолжая проживать дни без отдыха. Когда он закрывает глаза, череда из тысячи образов проскакивает перед ним, как мучительный калейдоскоп. Одна слабость, которая ослабила узел, и теперь все они сыпятся прямиком из суконного мешка. Чаще всего их квартира в Риме, но перед этим короткий образ Сесила в день, когда он признался в своих чувствах и получил оскорбительный отказ. Иногда он видит Виктора, что смотрит на него снизу вверх, когда они прогуливаются вдоль стен Монтекассино. А потом все силы отбирает неконтролируемый круговорот:

Широкое поле усеянное рядами тел и лужами крови.

Он помнит удары залпов и пыльные облака вокруг разбитых крыш.

Вечный запах травяного чая и липкий мёд.

Мальчишка Сесил с царапиной на ноге у самых шорт, он садится рядом и сдувает пыльные листки.

Обвалившийся овраг, скользнувший в волнистые пучины.

Крохотный удар сердца, каждый раз, когда Сесил касается его щеки.

Всё тепло простыней, которое не должно было становится чем-то ценным.

Распев колоколов и свежий воздух внутри дома.

Пьяный смех молодости в его прежней гостиной.

Орианна в простынях посреди своей уютной спальни, бледная, как мрачный сон.

Мария с впалыми глазами.

Мертвые Тесаржи обугленным каркасом на двух плиточных столах.

Убитые и распятые, оставленные догнивать под славой Рима, кардиналы и прочие лжецы.

Детский лепет праздников в доме дяди.

Родители в нарядных балахонах, что спешат уехать на Рождественский бал.

Растерзанные в потроха перепела.

      Он впивается ногтями до боли и тормозит себя. Море возле Рима, Сесил ещё слаб после отравления. Он одет во всё белое и ветер раздувает его волосы. Они бредут вдоль пляжа, почти не разговаривая. Странный привкус подростковой тревоги, которому не должно было найтись места, но вот он тут. Глупый оттенок нервозности о том, будет ли принята твоя уязвимость благородно и возвращена с лихвой. Скорее не пещера, а небольшой альков в скалах, но и его достаточно, чтобы ветер не смешивался с теплом чужих губ. Синджед обнимает его, хватаясь с той силой, которой никогда не было в действительности. Он прячется от ветра в изгибе шеи от всего в себе и вспоминает тысячи других объятий, чтобы создать нужное одно. Море раскачивается за спиной, прибой шумит как стук. Ему спокойно, а потом вновь весь калейдоскоп начинает новый поворот.       В один из дней он вкалывает себе героин смешанный с мерцанием, чтобы проверить результат. Результат выливается яркой подробной эйфорией, которую невозможно ни с чем сравнить. Опиум вызывает счастье, а мерцание цементирует его. Внутри этих крепких стен — объятия и прибой становятся колыбельной, белой полосой. Реальность мигает вспышками из действительности и забытья, как танец пары на пластинке фенакистископа.       Силко находит его лежащим на кушетке среди колб.       — От тебя остались только кости и кожа, Синджед, — мужчина поморщился.       — Как полагается доктору смерти…       Только сейчас Синджед понял, что никогда до этого в жизни он не смотрел на Силко снизу вверх. Доктор спросил главное.       — Как Виктор? — его голос звучал сипло от непривычки произносить слова.       — У детей весёлое турне по британским островам.       — Ты не должен был отпускать… — он начал, но запнулся, поморщившись от скрипа собственных зубов.              — Ты решил стать наркоманом? — Силко спросил ровно, присаживаясь перед ним на корточки, недовольно разглядывая лопнувшие сосуды в зрачках.              — Был им всегда. Ты просто не замечал.       Силко поджал губы, что-то отметил про себя и вернулся с куском от разбитого зеркала.       — На полюбуйся.       Синджед взял зеркало в руке — на него смотрел заключенный Стилвотера. Клоками взбитые седые волосы, залитые кровью белки, острые скулы под впавшей кожей. Он отложил зеркало и посмотрел на своё тело. Кожа висела вокруг костей, как износившаяся ткань. Разлитые уродливые узоры разорванных капилляров, синяков и царапин. Он был живым трупом, но ему было плевать. Он мечтал уйти снова в образ: единственный помогает ему уснуть. Ему просто нужно немного отдохнуть и всё станет на свои места.       — Из всех живых людей в этом мире, ты Синджед единственный, которому я не знаю, как помочь.       — Мне не нужна твоя помощь.       На следующее утро помощники Силко принесли запасы воды и еды. Женщина с крепкими мышцами, втрое больше самого Синджеда, держала в руках подставку для капельницы и несколько ампул. Рядом с ней было два помощника меньше ростом, но достаточной силы. Никто не спрашивал его о согласии. И он полагает, если бы он не стал есть сам, то они бы принудили его.       Спустя неопределенное количество дней к нему пришел другой посетитель — Вандер. Мужчина почти стесняясь и явно чувствуя, что нарушает какой-то негласный кодекс, всё же рассказал, за чем пришел.       — Сил сказал, что я не должен, но…       Вандер поморщился. Он замолчал, будто слова запинались о его нежелание быть назойливым. Но какой-то оттенок внутренней попытки опекать и поступать правильно крепко въелся в него, помимо его воли.       — Сегодня Джейс Талис запускает фонари, электрические, — он прочистил горло. — Я мог бы помочь вам подняться наверх, чтобы никто не узнал…       Синджед протянул руку впереди себя и Вандер вздёрнул его с места, словно перо. Вскоре он уже был облачен в плащ. Они оказались поглощены коридорами и темными переулками, пока они не вышли в подворотни Пилтовера. Синджед дал знак, что дальше он справится сам. Вандер тот час исчез из виду.       Подходящее безопасное место, с которого он мог увидеть весь город, находилось совсем недалеко. Комнаты покрылись пылью, многие окна забиты досками, но дом не разграблен. Вещи лежат там, где он их оставил, в спешке покидая Пилтовер. На третьем этаже его кабинет. На письменном столе первые несмелые эксперименты и почти наивные записки. В одном из шкафчиков под замком лежат пачкой дневники.       20 января 187…       Я не знаю, можешь ли ты услышать меня… Знаешь ли ты, как сильно мы горюем по тебе… Мы будем помнить и любить тебя, пока мы живы и пустота, которую ты оставила по себе ничем не сможет быть заполнена.       31 марта 187…       Я должен поговорить с ним лично. Не за чем гадать. Если мы не можем быть откровенны, то о какой дружбе тогда вести речь?       3 мая 187…              Мне не приходилось ранее общаться так близко с людьми церкви. Мне казалось, что их мир далёк от мира ученого, и эти дороги не могут пересекаться, но Хаймердингер удивительный человек! Он не перестаёт поражать меня всё новыми и новыми открытиями о своей жизни и характере.       После пары бокалов дорого бренди, его щеки раскраснелись и он шутил до того забавно, что все мои тревоги тут же развеялись. По секрету он мне признался в том, что мечтает завести себе собаку. Одну из таких маленьких пород, которые вмещаются на руках. Я поклялся, что не скажу ни одной живой душе.       Ни одна запись не принесла ему ничего смутно напоминавшего покой. Он закрыл дневник и отодвинул его в сторону. Потом взглянул на свои руки, которые снова поддевал тремор. Что-то внутри него переменилось, и он вновь открыл страницы. Графитным карандашом Синджед вписал свежую дату.       15 декабря 190…       Хаймердингер умер несколько месяцев назад.       Ударили колокола, и за окном разлились полоса за полосой фонарные огни.        Глава 20 «Два призрака»       На могиле Марии и её матери не было ни цветов, ни признаков что-то кто-то ухаживал за ними. Синджед прошелся вдоль мощенных рядов, чтобы обнаружить надгробия других знакомых и родственников. И с безразличием осознал, что в сущности, ничего из этого, его не волнует. На могиле отца с матерью не лежало цветов, но они хотя бы выглядели ухоженными. Должно быть, кто-то из кузенов не поленился приехать в Пилтовер и проведать могилу дядюшки и тетушки. Когда он направлялся ко выходу, — он приметил пару незнакомцев. Одно лицо было тем, которое хорошо помнил — Джейс Талис. Рядом с ним стояла небольшого роста хрупкая женщина, должно быть его мать.       Когда они ушли, то Синджед приблизился к надгробию. Это была годовщина смерти отца Джейса. Фигуры сына с матерью отдалялись куда-то вглубь города и Синджед последовал за ними, не понимая собственного намерения, но повинуясь ему. Вскоре Джейс Талис распрощался со своей матушкой вблизи одного из высотных квартирных домов и зашагал про брусчатым аллеям.       Город погружался в ночной мрак. Фонари зажигались и люди, ещё не привыкнув к новшеству, останавливались, чтобы встретить момент вспышки. На стенах развешены плакаты с улыбчивым «Человеком прогресса» — знаменосцем новой эпохи. В темноте можно повстречать зевак и приезжих туристов с дорогими портативными фотоаппаратами, но были и те, кто прямо посреди прохожей части расставлял старую добрую треногу, не заботясь о комфорте других прохожих. Типографии, художественные артели и фото салоны жили свою лучшую жизнь, рекламируя свою золотую жилу — город света.       Советники разбивают бокалы от радости, продавая патенты Джейса Талиса за баснословные деньги, словно они их собственные. Но таков был договор между городом и молодым ученым. Настоящий Джейс Талис тем временем не был похож на человека, который одержал победу и достиг своей мечты. Виктор упоминал, что он хотел покончить собой от одной лишь мысли, что не сможет довершить начатое. И теперь его имя в учебниках истории — всё, о чем можно было мечтать. Но тщеславие отказалось налипнуть на этого человека. Хуже того, оно словно и не имело никогда силы пробраться внутрь него.       Синджед был заинтригован. Он вошел в бар следом за Джейсом и сел немного в стороне. Какой-то завсегдатай заговорил с ним о погоде и, что такая штука, как электричество, понадобилась бы для фуникулёров и кораблей, а не, чтобы развлекать зевак. Что было дельной мыслью, но у него не было желание вести пустые разговоры. Уже позже он понял, что перед ним сидел преподаватель по прикладной математике, который коротал свои вечера и прочищал мозги пинтой пива после утомляющих проверок студенческих работ. Дни преподавательства в академии почти выветрились из его памяти, как ненужные, но он прекрасно помнил, как раздражали его те самые вещи, что и этого бедолагу. Голодная жизнь в Зауне ощущалась проще, чем общение с идиотами коллегами и идиотами студентами.       И всё же ему удалось разглядеть Джейса Талиса со стороны. Он знал это чувство. Горе. Длинные жирные волосы, отросшая борода, синяки под глазами. Бармен, который наливает ему по привычке, ничего не спрашивая. Виктор отказался рассказать ему. И вот цена. Великий и тщеславный ум, который хоронит себя заживо. Синджед смотрел на самого себя сквозь кривое зеркало. Впервые в жизни он видел себя глазами Хаймердингера. Того, что должен быть спасён. Сорт злости, которой предсказано сберечь этот мир, а не разрушить.       

***

      Химена Талис не должна была вызвать его интерес, но он уже поднимается по лестнице. Вскоре после трех коротких ударов в дверь на пороге его встречает хозяйка квартиры. Её настроение более, чем обеспокоенное — вид Синджеда не внушает ей нужного доверия.       — Здравствуйте, вы Химена Талис?       — Чем могу вам помочь? — она напряглась даже сильнее.       — Моё имя — Луций Адженто. Я был личным доктором Виктора Тесаржа, — он объясняет. — У моего пациента не было много знакомых, но я слышал, что он был знаком с Джейсом Талисом.       — Вы же не один из этих журналистов?       — Притворятся, чтобы получить материал для репортажа, — Синджед посмотрел на неё устало. — Я слишком стар для таких уловок, госпожа Талис.       Он достал из кармана письмо, одно из переписки между Виктором и Джейсом. Химена взглянула на конверт почти презрительно, но впустила его. Она зашагала по комнате, приглашая Синджеда сесть на диван в гостиной.       — Что вы хотите услышать от меня? Я почти ничего не знаю о вашем Викторе.       — Я понимаю, — Синджед отвечает осторожно. — Но, возможно, ваш сын что-то говорил о Викторе.       — Откуда у вас такой интерес? — женщина по-прежнему упорствовала. — О нём и так написано биографий. Вы можете прочитать о нём в любом протестантском буклете. Их теперь полно лежит в каждом почтовом ящике.       — Мы были знакомы с Виктором лично, но совсем недолго. Он оставил достаточно противоречивые впечатление о себе, которое мне трудно уместить в голове. И, увы, я не могу поверить ни одному слову в памфлетах. В них содержится лишь гнусная пропаганда.       Женщина смерила его скептичным, но смягчившимся взглядом.       — У меня нет ни единого хорошего слова в адрес этого человека, — женщина вздохнула. — Я была бы даже рада его смерти, если бы… впрочем это неважно.       — Я готов выслушать плохое, если вы согласны.       Она поджала губы и кивнула. Вскоре чай был налит и поставлен на столике между ними.       — С чего мне начать? — спрашивает она нервно.       — Я слышал о взрыве.       — Ах да. Взрыв. Всё началось с него. Инквизитор тут же поспел в разрушенную квартиру, чтобы на следующее утро мой сын очнулся закованным в наручники. Ему вменяли безобразно глупое обвинение в ереси, — Химена смотрела в сторону углей, которые покоились внутри буржуйки, словно всё разыгрывалось заново перед её глазами. — Они бросили его в тюрьму, словно он какой-то хладнокровный убийца. И этого им было мало… они даже запретили мне видеться с ним. Я оббивала все пороги, но везде мне смеялись в лицо, словно жизнь моего ребенка можно вот так легко отобрать и выбросить.       Она сделала паузу и подошла к комоду выуживая из выдвижного ящика аккуратный белый платок.       — Когда я наконец-то увидела своего сына. Это было после пыток… — она замолчала. — И я не знаю, как вам описать, что такое видеть своего ребенка измученным до полусмерти… Пара каких-то фраз в дневнике… И им хватило наглости! Совести! Сделать то, что они сделали.       Она вытерла слезу костяшкой указательного пальца, а потом внимательно присмотрелась к своему гостю.       — У вас есть дети, доктор?       — Дочь.       — Тогда вы можете представить мои чувства, — она сложила руки на груди. — Страх и полное бессилие. Этот инквизитор даже не был наказан за свою жестокость, они повесили всё дело на исполнителей. Но и этого было ему недостаточно… — глаза женщины загорелись злостью. — Он сделал всё, этот Виктор, чтобы продолжать следить за Джейсом, использовал его ум, чтобы спасти собственную шкуру. А дальше? Его след простыл. Убитые люди, столько боли, столько горя — а он просто сел в экипаж и оставил всё позади, как будто наигрался и теперь пора проделать то же самое в другом месте.       — Но разве в итоге он отрёкся от всего, что заставляла его делать церковь…       — Церковь никогда не заставляла этого человека делать ничего. Он был пасынком Главного инквизитора. Две жирные головы на одном теле химеры, — женщина села в кресло напротив дивана, аккуратно складывая носовой платок в аккуратный треугольник. — Он мог жить, припеваючи, но безнаказанность и попечительство сделали из него монстра.       — Ваш сын считает так же?       Она с удивлением широко раскрыла глаза, рассматривая Синджеда с пренебрежительным подозрением.       — Вам не хватает статей для репортажа? Вам снова нужны скандалы? Хотите исковеркать жизнь моего сына изнутри?       — Простите, госпожа Талис. Я уверяю вас, я не репортер, — он начал осторожно. — Просто недавно я столкнулся с вашим сыном в одном из пабов в центре города. Я лишь намеревался взять автограф и спросить несколько невинных вопросов о Викторе лично у него самого, но получил смешанные эмоции от нашей встречи. Дело в том, госпожа Талис, что я был единственным человеком получившим в распоряжение вещи почившего. И среди вещей оказались письма вашего сына, весьма ясного характера.       Химена вскочила, оскорбленная.       — Я не пытался ничего этим сказать. Простите, если мои слова звучат грубо, — Синджед выдохнул и набрал в грудь новый воздух. — Но мне показалось, что их связывали нежные чувства и взаимное уважение, которые никак не могли возникнуть между тираном и его жертвой.       Глаза женщины потухли.       — Джейс… — она сглотнула ком в горле. — Он писал ему всё это время? Что ещё было в тех письмах?       — Я не сведущ в науке, как мне хотелось бы. Но Виктор, судя по всему, помогал своим советом Джейсу достигнуть результатов в его деле.       Женщина поднялась на слабых ногах и подошла к окну, словно игнорируя присутствие Синджеда и даже мечтая забыть, что он до сих пор с ней в комнате. Она задумчиво смотрела через стекло на блеклую вывеску книжного магазина, словно если подождать в тишине, то могло найтись успокаивающее объяснение всему происходящему.       — Что вы успели выучить об этом Викторе, доктор? Полагаю, вы знали его лучше меня.       — Я не могу судить объективно, госпожа Талис. Я считал Виктора своим близким другом.       — Ваш близкий друг так или иначе погубил моего сына. Я полагала, что будет лучше, если такого человека не станет. Но теперь, когда его вправду не стало, Джейс он… Я больше не понимаю, о чем должна просить у Бога, доктор Адженто.       — Виктор был смертельно болен. Даже помощь вашего сына ничего бы не сумела изменить. Он нанял меня, чтобы следить за течением болезни, ему оставалось жить не более пяти лет, — он ответил честно. — Он бы не дожил до сегодняшнего дня, так или иначе.       — Мне очень жаль, доктор. Примите мои соболезнования.       — Благодарю вас, Химена.       — Вы должно быть пережили большое потрясение, разлучаясь с вашим молодым пациентом… — она проговорила безцветно.       — Я переживаю большее потрясение теперь, когда имя Виктора превратилось в угрожающий ропот, — он смотрел на нетронутую газету, лежащую на подушке коридорного пуфика. — Словно у нас нет иных бед, кроме имени одного человека.       Женщина посмотрела из окна. На витрину книжного магазина наклеивали новые яркие плакаты с человеком-прогресса поверх выцветших старых.       

      ***

      В церкви немного посетителей. Синджед смотрит на алтарное распятие. Художник постарался — образ Христа реалистичный до тошноты. Кровь запёкшаяся под сжигающим солнцем, подтёки грязи смешанные с потом, измученное выражение лица, прилипшая к плечу от измождения голова. Колени и локти надбиты, на пальцах мозоли в тех местах, которые мог получить только плотник за своей работой.              Сын, что умоляет простить его палачей. И бесконечная любовь отца, которой достаточно, чтобы исполнить мольбу.       Он не соврал Химене. Виктору осталось совсем немного дней в этом мире. И он не может позволить ему принести себя в жертву. У него нет столько благодушия, как у Бога. Человечество может бесконечно плескаться в собственной крови и грехах, но он не позволит образу своего сына застыть на бесконечных идолопоклоннических крестах. Ни один плотник не украсит образ его мученической смерти собственными мозолями, не будет на нём крови и венков из терна.       Его сын умрёт, как умерли его родители — без страха, крепко держа ладонь любимого.       Его сын умрёт, как умер его наставник — в тишине своей постели и заботе.       Его сын умрёт, как человек, а не как символ.

***

      Синджед стоит в дверях спальни, наблюдая безмолвно. Виктор без брони, ослабший и зябкий, как исчезающий утренний туман.       — Всё это время… — голос Джейса взрывается яростью, — Вы позволили потратить столько драгоценного времени, — руки мужчины хватают Синджеда за лацканы. — Я мог спасти его!       — Это не то, чего хотел Виктор, — Синджед говорит, как есть. — Его болезнь неизлечима. Он хотел умереть, принесся как можно больше пользы своей смертью.       — И вы согласились на это? — вся злость от многих лет страдания достаётся Синджеду в полной мере.       — Я бы никогда не согласился, если бы это не было его собственным желанием.       — И почему я должен вам верить?       — Потому что я знаю, каково это не быть в состоянии спасти того, кого любишь.       Синджед стряхивает его руки от себя и наконец-то присаживается на кровать, укладывая в свою ладонь бледную руку Виктора.       — Есть вещи, которые мы делаем благодаря любви и есть те, что вопреки, — сердце Синджеда сжимается и он чувствует, как пальцы снова дрожат.       — Все эти года, когда он держался на расстоянии от меня… Он был счастлив?       Это вопрос, который никто из них никогда не задавал. Был ли счастлив Сесил, знал ли счастье сам Синджед и что думал о счастье Виктор? Все эти странные табу в их семье, что Джейс Талис мог о них знать.       — Вы не можете серьезно спрашивать о стремлении к личному счастью, когда дело касается человека, который всю свою жизнь посвятил тому, чтобы изменить мир к лучшему.       — Вы позволили ему убедить себя, что это достойная цель? Страдание при жизни, вечный покой после смерти? — Джейс сжимает кулаки. — Как будто это имеет смысл. Чем это отличается от рассказов церкви?       Волны и волны злости, которые не имеют под собой ничего, кроме топлива из боли. Синджед отвечает ему спокойно.       — Он надеялся, что без бремени его смерти, вы сможете обрести шанс на собственное счастье.       — Как это возможно… Как он мог подумать… — Джейс объясняет мир только теми словами, которые ему доступны — словами комфорта. — Мне пришлось научиться заново дышать, когда он умер. Всё это время он был так близко, и вы позволили ему заблуждаться. Вы убедили его, что его цель важнее его счастья и здоровья.       — Вы его так сильно любите, и так плохо знаете. Виктор не тот человек, которого можно в чем-то убедить. Он не хотел ранить вас. Он боялся, что вы последуете за ним. Он искал исцеление. Пытался справиться с болезнью. Хотел найти шанс, который позволит ему вернуться. Его нет.       — Если вы не можете помочь ему, тогда вам нечего здесь делать.       — Его внутренние органы вскоре начнут отказывать один за другим. Всё это будет сопровождаться невыносимой агонией. Вы должны быть готовы к этому, Джейс. Готовы к самому худшему, от чего он так упорно пытался вас уберечь.       — Вы должны оставить этот дом, доктор.       — У вас в запасе несколько месяцев. В лучшем случае полгода.       — Убирайся!

      

       Глава 21 «Палаты Пандемониума»        Синджед смотрит на Джейса, как на ещё одного заблудшего ребенка, который ищет отцовской поддержки. Это уже не первая их встреча. Им преходится работать вместе в тайне от Виктора. Взгляд Талиса растерянный и тяжелый, наконец-то он задаёт вопрос, что так мучает его изнутри.       — Вы теряли любимого человека, Синджед?       — Троих.       — Как вы смогли пережить это?       — Никак, — ответил он честно. — Я не смог спасти их и придумал способ уничтожить каждую часть мира, что была ответственна за их смерть.       — Ватикан или Пилтовер?       — Их и не только.       Повисает тишина, Джейс смотрит на свои перчатки, испачканные мерцанием.       — Я никогда не жил с виной, — Джейс говорит честно. — На что это похоже?       — Покой.       — Разве вина не должна стать невыносимой ношей?       — Только бездействие стяжает года спустя своей карающей жестокостью необратимости. Вина успокаивает и наполняет пустоту, которая иначе бы выела душу. Делает нас живыми людьми.       

      ***

      Перед ним образ, который всегда жил перед ним задолго до того, как стал явью — смерть.       Виктор и не знает, как много он подхватил от Хаймердингера. Маленьких повадок и фраз. Даже его улыбка иногда срывается той же нежной добродушностью Сесила. Они никогда не были родственны по крови, но были связанны внутри своей суррогатной семьи. Мальчик, которого он привязал к себе из любопытства. Хрупкий одинокий ум, которому не посчастливилось слишком рано узнать правду о мире и своей судьбе. Синджед берёт его руку в свою и отсчитывает пульс. Последние капли жизни в теле его ребенка. То, что он так и не решился пережить с Орианной теперь догоняет его с Виктором. Неисповедимы пути Господни.       Отравили ли они для него мир своим существованием. Он и Хаймердингер. Два человека, которые не оставили ему шансов стать кем-то другим.       Но оставили ли нам перед этим наши родители? Не все ли мы рожденные на свет — заложники тех, кто привёл нас в него? Не приходит ли смерть к нам с лаской, возвращая нам свободу, о которой мы даже позабыли грезить?        Взгляд Джейса темный как грозовой накат в майскую пору. Джейс Талис умрёт, если умрёт Виктор — это решено. Ничто не сумеет убедить его остаться в этом мире. Но они с Хименой останутся. Осиротевшие родители освободившихся детей. Уставшие люди привыкшие тянуть за собой проигранную судьбу.

      ***

      Джинкс и Экко проводят последние приготовления для запуска генератора.       — Как ты? — он садится на столешницу и вглядывается внимательно в выражение лица старика.       Синджед не отвечает. Он смотрит тупо перед собой и не знает никаких ответов. Силко отходит, наблюдая из панорамного окна за широкими цистернами, в которые заливают мерцание.       — Я был с Виктором на крыше, когда его родителей казнили. Я и Вандер, — он сказал рассеяно, и тишина вновь заполонила комнату.       — Почему ты вдруг об этом вспомнил?       — Не знаю, — он поджал губы. — Просто.

      ***

      У той же реки, что свела их судьбы много лет назад, он встречает Виктора в новом подобии. Руки сами тянутся к металлическому телу, убедиться, что это возможно, что он действительно перед ним во плоти. Синджед помогает ему подняться.       — Почему ты плакал, Синджед? Тогда в моей комнате. — спрашивает Виктор.       Он спрашивает у своего отца, почему тот проливал слезы над умирающим сыном? Синджед любит Виктора, но он не сделал ничего, чтобы Виктора мог узнать насколько сильно — ещё одна его вина.       — Я не знал, сумеет ли Джейс спасти тебя, — пальцы снова дрожат немного и он сжимает их, в этот раз слишком поздно для того, чтобы скрыть движение от Виктора. — Нет ничего хуже, чем видеть, как твой ребёнок умирает, и ты ничем не можешь ему помочь.       — Поэтому ты позволил ему… — голос Виктора звучит измученно. — Поддержал его идею.       — Кто в самом здравом уме откажется от шанса спасти человека, которого любит? — он говорит очень тихо, почти рассеяно.       — Теперь, когда эксперимент удался… Это то, что ты хочешь? Превратить Орианну в такого же монстра, как я? — его тон бесцветный и спокойный.       — Ты считал себя монстром задолго до этого, Виктор, — Синджед говорит мягко правду. — Ты был готов им стать ради чужого блага при жизни. Но ты никогда им не был, и не стал после своего пробуждения, — они молчат, вглядываясь в завихрения снежинок. — Виктор, даже если бы ты остался в Пилтовере, если бы твои родители не погибли… ты бы не избежал своей судьбы.       — Ты веришь в судьбу, Синджед?       — Я верю в факты, которые предоставляет мне наблюдение и эксперименты. Некоторые из этих фактов стремятся сложиться в предопределенность результата. В тот день, когда ты пришел ко мне в пещеру — я знал, что тебя ждёт путь, которым другим никогда не пройти, — Виктор молча слушает, не реагируя на слова. — Даже если не вся боль твоих нынешних решений, если не вся боль этой жизни, твои поиски никогда бы не прекратились.       — Ты пытался предупредить моих родителей…       — Ты вспомнил?       — Сразу после пробуждения, — Виктор говорит ровным голосом и продолжает сразу, — Там не было Бога. В месте, откуда я вернулся. Там не было ничего.       — Богов, рай, ад, предназначение, вину, расплату за грехи — всё это придумали люди. Бесконечные утешающие небылицы, чтобы справиться с непостижимостью неизвестности, — он отходит немного вперед, осматривая темнеющее очертание города. — Вы с Джейсом сделали то, что не удавалось никому до этого — создали настоящих, — Синджед выдыхает немного пара изо рта, согревая руки, и сразу пряча их в карманы.       — Нам нужно возвращаться, пока совсем не стемнело, доктор Ревек, — проговаривает он тихо.       Но он не спешит, лишь слегка замирает, вглядываясь в тишину верхнего города.       — Виктор, мне жаль, что я не сумел спасти твоих родителей. Я пытался всеми силами.       Они впервые смотрят друг другу в глаза и Синджед замечает, что радужка его карих глаз стала пурпурной.       — Всего лишь фактор эволюции. События давно ушедшего, — Виктор отвечает устало. — У нас есть более срочные дела.

***

      Она лежит внутри устройства, словно крохотная фарфоровая кукла. Синджед вывел розовый пигмент из вещества, и голубые глаза теперь въедаются в него со странной тревогой и ещё большей растерянностью.       — Папа, что случилось, я чувствую себя так странно, — произносит Орианна тихим голосом.       Корин не знает, что ей ответить. Внутри сердца надламывается каждая стеклянная игла, расплываясь по кровотоку умерщвляющей болью. Он сделал то, в чем клялся. Победил смерть. Но какой ценой? Светлый голос её детской невинности слишком едкий, словно нож.       — Я вылечил тебя, моя милая. Ты немного поспала и теперь проснулась совсем здоровой.       Она смотрит на свои окостеневшие ладони и руки словно младенец, который вдруг пытается понять, как отвечает тело на команды разума.       — Почему мы не дома, папочка? Я хочу домой.       — Мы вернемся домой, но чуточку позже — обещаю, — он шепчет тихо. — Лучше ответь мне, у тебя что-то болит? Что-то беспокоит тебя?       — Я не знаю. Мне страшно. Я хочу к маме…       Смелость нового движения в теле так далека от смелости её характера. Мир, что он подарил своей дочери — жестокое место, полное обстоятельств и правил, которые она не способна понять. Она учится каждый день находить к нему ключи. В тёплых попытках оставаться послушной дочерью она впитывает уроки, но не знает, как их применить.       Часто он замечает в ней лишь молчаливую наблюдательность, такую несвойственную её прежнему характеру. Иногда она спрашивает о том, как долго она спала. И каждый раз ответ поражает её. Она не любит одиночество — оно чуждо ей. Но в её окружении нет людей, которые способны вспомнить из чего состояла жизнь счастливого человека. Война изщербила их всех. И свет Орианны только обнажает все их грехи.       Единственный человек, в котором Орианна нашла свой покой, — Химена Талис. Посвященная в их общий секрет, она единственная знала, как коротают свой земной век люди без войны за душой. И Синджед отпустил её. Отдал другому родителю с тяжелым сердцем, мучаясь от расставания. Но страх потерять ничто в сравнении со страхом отнять счастье тех, кого любишь.

      Глава 22 «Смерть Корина Ревека»       Впервые за много лет Синджед стоял в саду покинутого Аббатства. Он был того же возраста, что и Хаймердингер в день его смерти.       Солнечный свет переливался между листвы. Пахло, спаленной под жаркими лучами, травой. Он ложится на тёплый надгробный камень, прижимаясь к нему щекой. Его тело состоит теперь только из боли и усталости. Механизм, который так исправно служил, износился. В новом мире от него нет больше пользы.       Та же комната, в которой умер Сесил. Та же кровать. Тот же вид из окна.       Виктор осторожно заходит внутрь. На нём аккуратный летний костюм, не скрывающий золото и мрамор тугих сплетений. Синджед улыбается, рассматривая его с ног до головы. Порох войны почти полностью выпутался из ресниц Виктора. Синджед аккуратно протягивает руку. Его ссохшиеся старческие пальцы теперь больше похоже на ветки и всегда дрожат. Он накрывает ладонью аккуратные мраморные пальцы сына.       Увядание его дряхлого тела настолько очевидное, что в глазах Виктора в тот же час слёзы и он падает ему на грудь, крепко обнимая. Он плачет и плачет, пока Синджед успокаивает его поглаживая по спине.       — Ты счастлив, Виктор? — он спрашивает его тихо и робко.       Он плачет ещё сильнее, неловко растирая слезы по лицу, пытаясь вытереть их, но у него не получаются. Всхлипы вырываются из груди одним за другим.       — Конечно, я счастлив, — он сжимает его руку в своей, растирая его холодные пальцы, пытаясь согреть их. — Конечно, я счастлив.              — Сесил так бы гордился тобой. Он так хотел, чтобы ты прожил полную жизнь, — у Синджеда стоят слезы в глазах. — Он так любил тебя.       — Я так скучаю по нему, я ужасно скучаю по нему, — Виктор плачет, закрывая рот рукой, слезы льются по его щекам. — Мне его так не хватает.       — Мне тоже, мой ребенок, мой Виктор, — он снова обнимает его, укладывая себе на грудь, по его лицу тоже текут слёзы. — Мне тоже его не хватает. Не было дня, чтобы я по нему не тосковал.       Они замирают внутри этих слов, давая им застыть во времени, обрести свой вес.       — Ты ведь любил его… — Виктор проговаривает хрипло, оставаясь лежать у него на груди.       — Конечно любил, — он чувствует, как где-то внутри его души снова поднимаются бушующие волны моря, отбирая у оврагов высоту. — Вас обоих. Вы были всем, что у меня было. Моей семьей.       — Ты можешь мне рассказать… — Виктор просит. — Обо всём, — брови вдруг сходятся, и в голосе сквозит страх и боль, что он может потерять Синджеда и остаться без ответов, без полной картины. — Я хочу знать.       — Возьми второе одеяло, — он проводит по его плечу рассеяно. — И я всё тебе расскажу.       Ночной легкий ветерок выдувает тонкий тюль внутрь комнаты. Виктор лежит рядом с ним, просто молча. Пока Синджед всматривается в движение ткани, гладя Виктора осторожно по волосам. Ничего не вернуть. Ничего не исправить. Но любовь была и она не пропала зря.       — Виктор, — говорит Синджед. — Когда я умру… — он делает вдох. — Похорони мне рядом с Сесилом.       — Тебе необязательно умирать, — Виктор поджимает губы, чтобы сдержать всхлип. — Ты можешь остаться. Быть со мной, Джейсом… и Орианной. Наша семья навсегда вместе.       — Люди должны умирать, — он улыбается немного грустно. — Некоторым людям просто необходимо умереть.       Они молчали какое-то время после этой фразы. Синджед сглотнул тяжело, а потом снова заговорил.       — Виктор я хочу, чтобы ты пообещал мне кое-что.       — Конечно.       — Что бы не случилось, пообещай мне, что не забудешь каково это любить.       

      ***

             Его смерть не была тихой. Он вколол себе весь пузырек грязного героина. Та же порция, которую вколола себе Мария почти пятьдесят лет назад.                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                           — Почему ты одет так странно? — Корин спрашивает вдруг мальчика, с которым они только что выбили яблоками поочередно все кегли на стенде.       Сесил надкусывает свой крохотный леденец и осматривает себя с ног до головы.       — Ничего не странно!       Его веснушки тут же собираются в кучу между нахмурившихся бровей. Корин никогда не встречал людей, которые бы так умели. Ему становится смешно.       — У тебя всё странное, — он дразнится. — Даже лицо.       — И это мне говорит мальчик с глобусом, вместо лба, — и вдруг он смеется так заразительно, что Корин даже не может подумать обидеться на его фразу и смеется вместе с ним.       

      ***

      — Ты придешь сегодня? — Корин спрашивает через забор монастыря, его глаза горят.       — На наше место? — он спрашивает тихо.       — Да, — он заговорчески улыбается. — У меня есть сюрприз для тебя.       — Обещаешь? — Сесил протягивает мизинец через забор, чтобы скрепить договоренность.       — Обещаю, — он протягивает свой мизинец.       Клятва скреплена. Корин улыбается так сильно, что веснушки на его щеках подскакивают до той степени, что почти касаются кончиков ресниц.

      ***

      Велосипед блестит на солнце. Долгие спицы, чернеющие изгибы рамы, к которой крепятся руль и сидение.       — Корин! — Сесил бегает вокруг велосипеда, не зная куда девать энергию от своего восторга. — Он такой красивый! И он твой?       — Мне его подарили родители в прошлом году, но в городе почти не покататься на таком, — Корин почему-то засмущался. — Хочешь попробовать?       Голубые глаза вспыхивают восторгом, но потом он опускает взгляд к полу. Он говорит тихо, словно признается в чем-то стыдном.       — Я не умею на таком кататься.       — Я тебя научу! — оживляется Корин сразу радостью, одновременно сверкая самым неподдельным энтузиазмом. — Это совсем не сложно.       — Правда? — Сесил, словно не может до конца поверить своей удаче.       — Правда, — Корин кладёт ему руку на плечо и сжимает легонько.

      ***

      Велосипед вьётся по лесной дорожке, как змеиный хвост из сторону в сторону. Корин бежит следом со всех ног, пока Сесил вопит от страха.       — Не дёргай руль! — он кричит ему вдогонку. — Просто едь!       Но Сесил будто уже не способен услышать его. Мгновение и велосипед на всех порах сворачивает в кусты, с треском переворачиваясь несколько раз.       — Сесил!       Раздвинув кусты, он сразу увидел друга внизу, между корнями деревьев. Перепачканный землёй и листьями, с огромными испуганными глазами. Одна нога была вытянута, и на ней уже проступала кровь. Велосипед лежал на боку рядом, колёса продолжали немного вращаться, даже после падения.       Корин осторожно спустился вниз, цепляясь за ветки, почти не чувствуя, как кора царапает ему самому ладони.       — Ты можешь пошевелиться? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал спокойнее.       Сесил кивнул, но выглядел так, будто вот-вот расплачется.       — Прости… я всё испортил, — пробормотал он.       — Ты ничего не испортил, — быстро сказал он. — Просто… не получилось с первого раза. Так бывает.       Он опустился перед Сесилом на корточки и только теперь по-настоящему разглядел рану. Кровь медленно стекала по коже, смешиваясь с пылью. Это выглядело страшно, хотя он не был уверен, насколько всё серьёзно.       Не зная, что ещё можно сделать, он наклонился и начал осторожно сдувать пыль с раны. Тёплый воздух коснулся кожи, и Сесил вздрогнул. Они встретились взглядом, он сразу же заметил его дрожащие ресницы и растерянное выражение лица. Они застыли напротив друг друга, словно между ними теперь был общий секрет.       Голубые глаза Сесила были большими, выразительными и яркими. Ему вдруг стало странно жарко.              Он наклонился к его ноге ещё раз и снова подул, в этот раз, помогая себе пальцами убрать остатки листьев.       — Ещё болит? — тихо спросил он, наклонившись над его коленом.       — Немного.       Корин ещё раз подул на рану, надеясь добиться лучшего результат. Сесил вдруг ужасно покраснел. Щеки и уши были ярко-розовыми и краска не собиралась уходить. Корин засмотрелся тем, как веснушки одна за другой исчезали под румянцем. Ему хотелось прикоснуться к ним и узнать, что будет.

      Конец