Lux Aeterna

Экстра 2.0

(История Синджеда и Хаймердингера)

Часть 4-я «Смерть инквизитора»

Глава 13 «Возвращение в Пилтовер»       Автомобиль останавливается у хорошо знакомых Синджеду ворот — особняк инквизитора. Воспоминания, как змеи расползаются звуками, образами и приглушенными голосами. Он медленно прохаживается коридорами массивного здания, которое сумело изменить свой облик за последние года, но не до той степени, чтобы оказаться безопасным от терзающих воспоминаний.       В глубине комнат он будто по-прежнему мог бы разглядеть фигурку маленького Виктора, который застыл с пустым выражением лица. Мальчик вымыт и одет в чистый, аккуратный пилтоверский костюмчик, но запах костра и Нижнего города, словно впитались в него. Корин пытался достучаться до него в те дни, когда они только планировали отбытие в Рим. Но усилий Хаймердингера, как и его собственных, было недостаточно. Ничто в мире не могло спасти мальчика от ужаса трагедии, который обрушилась на него. Если бы он хотел, то смог бы переубедить Сесила. Отвратить казнь двух людей, продав свою душу Сесилу за куда более высокую цену, чем получил в итоге. У него был шанс предотвратить всю смесь ужаса, в которую они вступили втроём. Но тогда ему пришлось бы отступиться от собственной веры в то, что он может видеть мир ясно и не быть втянутым в его дрязги. Не играть на поводу у чувств Сесила.       Хаймердингер. Набожный и возвышенный к коридорам Ватикана, упивающиеся своим покаянием перед Богом, ему было легче избежать своей ответственности. Он мог разбавить свою вину, оправдаться. И только теперь, когда прошли года, они оба понимают, что вина никогда не будет забыта или прощена ни миром, ни церковью, ни Богом, ни Виктором.        Синджед видит в комнатах и залах неутешного Хаймердингера, который смотрит на него с надеждой и страхом. Его руки, которые трясутся от нервов, когда он обнимает Виктора. Алые оттенки церемониальной сутаны, что хоть немного успокаивают Виктора, когда эмоции врываются из него интенсивной, уродливой истерикой и отпускают только, когда крохотное тело валится в беспамятство обессилив.       Все эти воспоминания были похоронены внутри этих комнат, и только сейчас Синджед понимает, что он избегал прошлое с тем же упорством, как избегала его психика Виктора. Они уже вели беседы с Сесилом о целесообразности переезда Виктора в этот особняк.       — Эти комнаты могут пробудить его воспоминания из прошлого, — Синджед вдруг произносит.       — Мой дорогой, он пробыл с тобой больше времени в Нижнем городе, когда был ребенком, чем когда-либо в инквизиторском дворце, — Сесил поправляет манжеты своей сутаны. — Если твой голос не пробудил его воспоминания, то что ещё способно?       Очевидное наблюдение, которое повторял себе Синджед сам. И всё же. Он проходит мимо комнаты, что когда-то была главной спальней в особняке. Мужчина в постели и другой, склонившийся у её подножия, не видят его. Он замирает, впитывая то, что происходит между ними со стороны и сердце сдавливает, когда молодая версия доктора Корина Ревека наклоняется над кроватью и целует лоб своего собеседника. Слишком интимный жест, слишком живой для помпезных стен и недостижимо высоких потолков. Сесил остаётся лежать в кровати и теперь он смотрит прямо на него постаревшего, стоящего в проходе. Хаймердингер из прошлого не удивлён, как всегда, спокоен и почему-то едва разочарован.              Вскоре он оказывается в небольшой комнате, которая была оборудована в главную спальню. Бывший кабинет Сесила. Здесь больше света и удобнее проводить осмотры. Виктор нисколько не удивлён его появлению. Их встреча была оговорена заранее, поэтому без лишних предисловий они начинают их, уже ставшую привычной, рутину.       Ему не нужно, чтобы Виктор снимал с себя одежду. Он и так хорошо видит, что ухудшения теперь прогрессируют с доселе невиданным темпом. Словно Пилтовер решил наброситься на того, кто был принесён ему в жертву давным-давно, но успел ускользнуть. Синджед не может теперь не думать о маленьком худом мальчике с пухловатыми щеками и беззащитным любопытным взглядом. Ребенок, которого подарили миру Тесаржи. Теперь перед ним сидел молодой мужчина с островатыми чертами лица и врожденной интеллигентностью в каждом движении. Уверенный, спокойный и в нужной степени тактичный политик, который не пренебрегает использовать сложные интриги, чтобы добиться своего. Это тот, кого подарили миру они с Хаймердингером. Обреченного человека, что стремится добавить добро в мир там, где мир не добавил добра для него.       «Одиночество — часто показатель одаренности ума».       Одиночество — вот настоящий дар, который достался Виктору от его названых родителей. Теперь всё может измениться навсегда. Звучание имени Джейса Талиса разносится по городу и оседает в мыслях Синджеда смешанным со странным беспокойством и раздражением.       Но он уже знает, как оптимистичен по этому поводу Сесил. Раздобревший в их тихой семейной гавани, он превзошел все доныне известные миру пределы благости, покоя и бесконечного счастья. Он по-прежнему опасный человек и равный духу Синджеда во всём, что касается разрушения миропорядка, но его любовь к Виктору в последние годы пышет неугасающим пламенем. Не сдерживаясь ни на секунду, он отдаёт всего себя каждому его капризу.       — Состояние Вашей ноги не ухудшилось, — Синджед говорит быстро. — Проблема в спине. Болезнь прогрессирует.       Разговор остаётся формальным и на «Вы», чтобы не дать местной публике поводы полагать, что их с Виктором связывают сколько-нибудь близкие отношения. Даже, когда рядом никого нет. Потому что дисциплина — их долг и она обязана неустанно поддерживаться.       — Корсет? — Виктор спрашивает, будто они не вели эти разговоры множество раз.              Но словесная рутина всегда заменяла им отсутствие искренности.       — Если вы хотите протянуть с тростью ещё пять-шесть лет, то понадобится более серьёзная поддержка спины. Я не уверен, что корсета будет достаточно, поэтому необходима анатомически выверенная система.       — А если спина останется без поддержки?       — Обе ноги откажут уже через год, в лучшем случае — через два.              Виктор едва кивает. Сердце Синджеда подламывается в своём ритме, срезая болезненный укол между ударами. Он хотел бы не напоминать им обоим о том, как мало времени у них осталось, чтобы попробовать спасти Виктора. Но выход не найден и времени всё меньше. Если он не может спасти, то хотя бы способен на то, что не сумел сделать для Марии. Он закончил свои исследования. Теперь опиум способен уберечь, если не от болезни, то хотя бы от боли, которую она приносит.       — Вы уверены, что не хотите воспользоваться облегчающим средством? Это не поможет Вам ходить, но в трудные моменты может понадобиться передышка.       — Тогда самое слабое из того, что у вас есть, — Виктор отвечает тихо.       — Я могу предложить самое слабое из того, что способно избавить вас от боли.       — Или так, — соглашается он.       Небольшая коллекция прозрачных пузырьков и шприц выложены на белую тканевую салфетку перед Виктором. Самые лучшие образцы из тех, которые ему удалось усовершенствовать самостоятельно. Все дозировки подобраны досконально с расчётом всех физических данных Виктора.       — Не больше 2 миллиграмм внутривенно, Ваше Преподобие.       Последние два слова застывают мягкостью на языке. «Ваше Преподобие»… — большой пункт гордости Сесила. Его разделенная на двоих с сыном церковная ноша. Наследник, от которых церковь пытается избавить своих последователей, во всей красе стоит перед Синджедом, заслуженно пожиная плоды родительских стараний и вложенной любви. Он избалован — их ребенок, их Виктор. Нет в мире ничего, чтобы они не дали ему.       — Что насчёт когнитивных функций? — спрашивает парень между прочим.       — Это не наркотик. Только обезболивающее. Из побочных эффектов — небольшая сонливость. Постарайтесь не перебарщивать с алкоголем, печень не скажет вам спасибо.       — Спасибо, доктор, — Виктор легко улыбается.       Юноша возвращает более привычное обращение, которое прижилось между ними ещё со временем Монтекассино.       — Всегда к вашим услугам, Ваше Преподобие, — отвечает Синджед тихо и мягко, снова возвращая Виктору официальное обращение и вкладывая часть своей родительской гордости тоже.       В комнату влетает нотариус Виктора, госпожа Янг. Девочка из детства Виктора, чью семью сам Синджед хорошо знал в минувшие года. Она, конечно же, помнит всё о Викторе, но ещё на этапе переписок с Силко этот вопрос был улажен. Око Зауна сработал чисто, не угрозами, но убеждением, которое куда действеннее с такой эмоциональной и сочувствующей девушкой, как Скай Янг. Другое дело, что на роль нотариуса она абсолютно не годилась. Не тот тип. Но Виктор возразил, что ей он может доверять, и он хочет работать именно с ней. Им с Сесилом не оставалось ничего другого, как согласиться.       Глаза девушки почти комично округлены от беспокойства и Виктор сразу хватается за трость.       — Что за срочность, Скай?       — Ваше Преподобие, я бы не побеспокоила вас, но только что курьер приходил, и, в общем, он не уверен… но считает… Он считает, Ваше Преподобие, что господина Талиса сейчас без вашего позволения допрашивают в комнате для пыток.       Джейс Талис — последнее дело Виктора, которое они уже успели обсудить с Сесилом в переписке. Научные изыскания молодого ученого имеют потенциал, но требует значительного финансирования. Единственный сын обедневших мещан знатного рода, он бы остался не замеченным, если бы не поступил в Пилтоверскую академию с высшими баллами в почти что юношеском возрасте. Получив поддержку Кассандры Кирамман, его надежды и амбиции воспылали ещё ярче. Виктор и Хаймердингер пришли к решению «прославить» его через инквизиторское судилище, что в сущности одна из самых идиотских идей, до которой можно было вообще дойти, но Синджед прикусил язык и дал им прыгнуть в эту сумятицу.       Опасность при худшем исходе грозит только самому Талису. Он уже почти что успешно отправился в могилу собственными усилиями, когда не совладал с безопасностью домашних экспериментов. Если дать ему время и свободу действий, то имя Талисов будет известно только скучающим работникам городского архива. И всё же судя по реакции Виктора, тому важно довести дело этого молодого ученого до ума.       — Это должно быть какая-то шутка. Я не давал никому разрешения допрашивать моего свидетеля, — Виктор быстро накидывает на себя рубашку.       — Вик… Ваше Преподобие, Вы не распоряжались, но мы не знаем, какие порядки были при прошлом инквизиторе. Мне надо было передать им инструкции. Просто я не подумала… — девушка залепетала. — К тому же, это могут быть лишь слухи.       — Оставаясь тут, мы ничего не выясним. Скай, скажи, чтобы готовили экипаж, через десять минут отправляемся, — Виктор невинно смотрит на него своими большими медовыми глазами — взгляд, за которым всегда следует просьба. — Доктор, вы не составите мне компанию? Если слухи окажутся правдой, нам не повредит своевременно оказанная помощь.       — Разумеется. Я буду ожидать Вас у экипажа.

***

             Инквизиторская тюрьма не существовала во времена молодости Синджеда. Её построили несколько лет тому назад с подачи почившего инквизитора Пилтовера. Ему претила публика Стилвотера и ещё больше претили утомительные поездки за пределы города. Теперь уродливый продолговатый барак серого цвета застрял на месте угольного депозитария. Синджед раздумывает над тем, как во времена новых порядков, это место первым исчезнет с ландшафта города.       Виктор даже с тростью в руках достаточно быстро добирается до пыточных камер. Синджед с безразличием рассматривает стены, которые уже укрыты трещинами и сколами, пока молодой инквизитор с нужным напором разбирается с охраной. Вид пыточной камеры, которая открывается перед ним такой же убогий агрегат квази-устрашения, как и все церковные новшества. Они с Силко могли бы преподать им урок, как должны быть обставлены подобные пространства, но ради чего?       Джейс Талис должен быть благодарен ненаходчивости пилтоверских палачей. Пара ушибов и вывернутая лодыжка не самое большое потрясение в его случае. Пока Виктор отчитывает стражу, Синджед без особого интереса пытается развязать узлы и освободить узника. Виктор хватает какой-то уродливый ржавый резак с пыточного стола и уже через минуту огромная туша Талиса валится прямиком на его сына. Пока он рыщет внутри саквояжа, чтобы выудить самое сильное из того, что он взял собой, руки брюнета застывают на горле Виктора.       В глазах Синджеда темнеет, когда он приходит в себя, то шприц уже вставлен в спину увальня. Виктор скидывает со своей шеи широкие ладони, откашливается и глотает воздух. Синджед вытягивает иглу, тут же скидывая тело мужчины с Виктора. Он быстро помогает сыну подняться, пока ситуация не стала хуже.       — Что вы ему вкололи? — инквизитор принимает предложенную руку помощи.       Синджед почти зол на Виктора, слова вырываются быстро и точечно.       — Не беспокойтесь о нём. С его телосложением он нас всех переживёт. Как ваша спина?       — Всё в порядке, доктор, — Виктор врёт ему в лицо, и от этого тремор в руке только усиливается.       — Когда он проснется?       — В больничном крыле через пять часов.       — Я распоряжусь, чтобы его доставили в городскую больницу. Я не хочу, чтобы он оставался наедине с этими палачами.       Синджед поджимает губы, чувствуя как много он готов сказать в этот момент Виктору. Помогать человеку, который только что пытался убить его собственными руками.       — Я знаю, о чем Вы думаете, — Виктор смотрит устало и спокойно. — Но он был убеждён, что он попал сюда по моему велению. Его можно понять, доктор.       Синджед смотрит на Виктора с нескрываемым уже раздражением, но потом вспоминает собственную руку, которая тянулась к пистолету в мешке. Он тоже был человек, который пытался убить, но встретил помощь.       Готов он был в тот вечер застрелить Сесила или же просто пытался сбежать от него? Силко с разбитым лицом, умирающей от рук Вандера. Нижний город никогда не дарит тем, кого принял в свои ряды — счастливые отношения. Мысль, что Виктор может испытывать симпатию к этому парню застревает назойливо и не отпускает.       — Побудьте тут, Ваше Преподобие, я вернусь вместе с медиками и мы отправим Талиса, куда Вам заблагорассудиться.       Когда Синджед выходит из камеры, то краем глаза замечает, как Виктор присаживается рядом с Талисом и без всякой предосторожности и задней мысли аккуратно убирает волосы с его лба. Выражение лица, которое вторит его действием, самое говорящие.       Синджеду не страшно, что Виктор влюбился. Ему страшно, что Джейс Талис найдёт способ отобрать последний покой в конце его и без того изнурительной жизни. Подарит другой смысл, который отравит мысли Виктора и весь тот путь, по которому он прошел.       Шпион Силко в форме стражника подмигивает ему в коридоре с хитрой улыбкой, передавая записку, и Синджед уже чувствует, что угрюмый и жестокий дух Пилтовера не способен ослабнуть. Он опускает взгляд на зажатую между пальцев бумажку и замечает по-прежнему неугасшую дрожь в собственных пальцах.

***

      На следующий день основные организационные вопросы с Силко были быстро решены. Он не разглагольствовал много, но конечно же дал понять, что не оставит нового молодого инквизитора за пределами своей цепочки интриг.       — Он на нашей стороне. В нужный момент он сыграет свою роль.       — Он на твоей стороне, Синджед, и ты скрываешь от него эту простую правду. Ему пора осознать своё предназначение в большой игре.       — Он человек, перед которым не осталось много трудоспособных дней, — Синджед говорит, как есть.       — Нам не нужен его труд, только власть, которую даёт его должность, и способность воспользоваться ею с нужной долей здравого расчёта.       — Но не под твоим или моим руководством, — Синджед отрезает коротко.       — Боишься подставить его под удар, пока мои собственные дети становятся солдатами и палачами?       — Думаешь я рассуждаю из простой сентиментальности? — Синджед смотрит ровно.       — Я знаю, что человеческие чувства тебе не чужды, — Силко ухмыляется. — Ты достаточно очевиден во всём, что касается твоей семьи.              — И всё же моё решение касается того простого факта, что Виктор мыслит сложнее и оригинальнее, чем мы с тобой можем представить. Если он будет действовать напрямую отталкиваясь от собственных наблюдений, то у нас всегда будет запасной план и новые возможности.       — В тебе говорит родительская гордость и желание видеть своего ребенка исключительным. Мы не первые родители на Земле, которые попадают в ловушку этого заблуждения.       — Мы воспитали действительно исключительных детей, Силко. Как бы ты не пытался прятаться за сомнениями, чтобы не ранить себя о необходимость отдавать им власть принимать свои решения. Но правда остаётся правдой.       — Даже если так, — Силко достаёт сигару. — Твой Виктор клещом прицепился к Джейсу Талису, — мужчина откусывает кончик сигары и поджигает её, вдыхая легкую первую затяжку. — Талис красавчик, молод, умён… Если Виктор хоть на секунду уловил вашу тёплую семейную динамику с Хаймердингером, — Силко делает в этот раз полную затяжку и выпускает плотное облачко дыма. — То я могу с уверенностью предсказать, что он пойдёт по стопам своих родителей и у него не будет шанса выбраться из постели Талиса в ближайшие несколько лет.       — Талис умён и талантлив. Если Виктор сумеет грамотно воспользоваться его достижениями, то это послужит только дополнительным сдвигом для всего нашего дела.       — Милый, пылкий, добродушный и откровенный мальчик-ученый оказался перед лицом умирающей непонятой, но такой же способный умной души… — Силко закатывает глаза, улыбаясь почти нежно. — Твой хладнокровный ум должно быть не может представить, что такая смесь способна натворить.       — Мне напомнить, в каком состоянии были ваши отношения с Вандером, когда я дал тебе ключ к возвышению в Зауне?             — Я говорю только о том, Синджед, что ты не можешь закрывать глаза на очевидные вещи. Только ты, а не Виктор, должен выбрать, что будет дальше… к чему действительно стремится эта история, — Силко выпускает ещё одно облако дыма. — Революция или личное счастье твоего сына — вот и вся развилка. Ты не можешь выбрать две тропы. Я лично заинтересован только в первой, и не собираюсь играть в сентиментальность, поэтому… тебе лучше самому рассказать Виктору о своей второй жизни, пока не стало слишком поздно.       — Ты будешь удивлён, когда сам расскажешь ему правду.       — Ты не собираешься меня останавливать? — Силко щурится.       — Разве у меня есть способ остановить Око Зауна?              — Доктор смерти до самого конца, да? — Силко хмыкает, пока Синджед поднимается со стула. — Передавай привет Хаймердингеру.               Глава 14 «Возвращение Хаймердингера»              Ещё несколько дней тому назад он прочитал в письме Сесила фразы полные восторга. Он не мог выразить свою радость от того, каким удачным стечением обстоятельств и удачей для Виктора оказался этот мальчик со своей чудо-машиной. В самом низу письма он оставил запись о месте их встречи — Пилтоверский собор.       Закатные лучи ползли по мощенным улочкам. Синджеду пришлось притаиться, наблюдая, как сначала Виктор в своей сутане выходит из дверей собора.       Он быстро подметил про себя все крохотные знаки того, какую именно боль он испытывал при ходьбе. На секунду, словно наяву, грустные голубые глаза Орианны посмотрели на него из прошлого. Она с ободряющей, но измотанной улыбкой вошла комнату впервые на костылях, вместо одной лишь трости. Его бедная девочка, она старалась улыбаться даже в худшие дни.       Когда он пришел в себя, то аккуратная фигура Виктора уже успела раствориться в уличной толпе. Синджед направился в сторону собора, который Сесил без зазрения совести закрыл для публичного посещения и сделал своей негласной резиденцией. Небольшие радости высокого общественного положения и проделанной ими колоссальной политической работы.       Они не виделись несколько месяцев, поэтому Синджед старается не торопиться, зная что Сесил всегда вкладывает большое значение в эти воссоединения после долгих разлук. Синджед мог бы жаловаться, но он уже сам давно не тот человек, который хочет бороться с душевным пылом Хаймердингера. В конце концов, он неплохо устроился в тепле родственной души. Они оба слишком стары, чтобы размазывать границы из гордости и холода. Теперь, когда за плечами столько боли, крови и страха, любовь не кажется больше слабостью. Если бы не любовь, они бы никогда не зашли так далеко.       Синджед прикрывает за собой дверь на засов и гулкий звук металла расходится эхом внутри пустого пространства. Сесил стоит перед ступенью у алтаря, медленно оборачиваясь с нежной улыбкой на устах. На нём надета красная мантия и подол лишь слегка украшен белым кружевом. Закатное солнце пробивается сквозь витражное стекло насыщая солнечные зайчики пёстрыми радужными оттенками. В церкви тихо и пусто. Каждый медленный шаг навстречу отчетливо слышен и почему-то внутри разливается странный оттенок тревоги смешанный с нежностью.       Где-то изнутри всех пройденных бед и разделенных свершений вырвалась наружу спокойная покорность к порядку вещей, чувствам к Сесилу. Он даже не уверен, что они способны видеть друг друга так, как их видят другие люди. Любовь привязала их образы и лица к самому крепкому узлу — первому знакомству. Там, где они оба молоды и полны тёплых дружеских чувств. Там, где болезнь Орианны не угрожала смертью. Там, где горе разбивалось о доброту и нежность неугасающей поддерживающей улыбки. Думал ли он в то время, что сможет назвать эту улыбку красивой? Что она может быть чем-то, что он сумеет полюбить? Даже если бы произнёс вслух подобные слова, не показались ли бы они ему чуждыми и неуместными в те дни?       Но тех дней больше не существует. Синджед подходит к лестнице у алтаря и сразу садится полулежа на ступени у его ног. Сесил смотрит на него сверху, словно перед ним возникло какое-то чудо. Он протягивает тёплую к щеке и Синджед позволяет себе прильнуть к касанию.       — Наш сын влюбился, — проговаривает он с мягкой старческой грустью, которая сулит им напоминанием о том, как быстро утекает время.       — Я уж наслышан, — Синджед выдыхает устало. — Что думаешь о его избраннике?       — Не знаю, — Сесил пожимает плечами и обращает взор задумчиво в сторону распятия. — Мне нужно увидеться с ним лично, чтобы сказать точно.       — Силко уже выдал мне своё видение всей ситуации, — рука Синджеда привычно пробирается под церемониальные одежды, скользя от щиколотки вверх. — Он полагает, что их счастливый союз предрешен.       — Он не продержался бы так долго на своём месте, если бы не понимал, какие мухи вязнут в его паутине, — взгляд Сесила по-прежнему направлен в сторону распятия задумчиво. — Было бы наивно полагать, что его пристальный взгляд минует инквизитора Пилтовера.       — Я ему разрешил рассказать Виктору, что меня связывает с Силко, — его рука по-прежнему медленно скользит к бедру, пока кружева и алая ткань собираются у локтя.       Сесил наконец-то возвращает взгляд обратно. Его голубые глаза наполнены странной смесью готовности принять очередной шаг в сторону того, что их неминуемо ждёт, новая правда, которая сотворит новую ложь для Виктора, и сожаление, что их время с Виктором подходит к концу. Их родительство всегда было обреченным делом, как и их любовь, их мечты…       Ещё тринадцать лет тому назад всего было уговорено между ними: «Ты просто выполнял мои приказы, я заставил тебя быть частью происходящего. Я был слишком влиятелен и мне нужен был помощник, на которого я мог положиться. Кто-то, кого Виктор знал из прошлой жизни…»              — Я пообещал тебе слишком хорошую сделку и ты не смог отказаться, мой дорогой, — Сесил словно врывается в его мысли, чтобы закончить фразу. — Я никогда не забыла о нашей договоренности. Просто, никогда не думал, что этот момент наступит… Что…       — Виктор повзрослеет у нас на глазах? — он продолжает вместо него.       — Что застану день, когда нас больше не будет связывать наше обещание.       — Сесил… — Синджед произносит тихо, касаясь его рукой под платьем. — Сесил…       Движения становятся чуточку быстрее, когда Синджед наклоняется, целуя его ноги, закапываясь носом у дорогой ткани и складок, он никуда не спешит. Им некуда спешить. Но Хаймердингер ещё не знает об этом.       Сесил, Сесил, Сесил… — вырывается вслед за поцелуями. И когда он берет его в рот, как делал это уже сотни раз до этого, то главный инквизитор упирается пальцами ему в плечи, чтобы устоять на ногах.       И в этом тихом наслаждении другого Корин возвращается к самому себе, расплетая и оставляя позади весь мир. Тонкие пальцы, нежные вздохи, как он подаётся вперед. Как объяснить тем, кто никогда не любил, какое это невероятное проклятье и невозможное благословение? С ним случилось то, чего он так боялся. Мир навсегда искривлён и закрыт пеленой. Ни одни принципы и убеждения не живут там, где живёт любовь. И Сесил знает, что может манипулировать жалостью и получать свои убеждения в ответных чувствах сотни, тысячи раз. Корин существует для этого. Ему приятно растапливать его страхи и неуверенность. Ему уже давно хочется, чтобы у него было больше таких шансов. Потому что внутри старой, испытанной любви больше не живёт страх — только возможность любить сильнее.       Сесил тает в его объятиях так красиво.       Он скучал. Он никогда не говорит ему вслух, что скучает по его теплу и улыбкам, но он умеет показывать. Сесил бы не был Сесилом если бы ему нужны были постоянно слышать банальные фразы, чтобы разглядеть перед собой того, кого он любит. Нет, он всегда видит и чувствует на шаги вперед. Его безгранично тёплая, терпеливая душа, которой никогда не обрести свою полную силу, если перед ней не возникает загадка, достойная поисков и открытий.       Уже скоро Сесил слишком близок, поэтому Синджед отрывается, давая им момент передохнуть. Хоть они и немолоды, но долгие перерывы и редкие встречи всё ещё имеют власть даже над их увядающими телами. Сесил тотчас наклоняется и аккуратно целует его в губы, окутывая руками и своим мягким теплом. Синджед целует его в ответ, разглаживая белые кудри, оставляя поцелуи на щеках и лбу, вдыхая его запах и прижимая крепче к себе всего лишь на короткую минуту. И лишь небольшой переглядки между ними достаточно, чтобы они без слов нашли друг друга. Сесил сверху в своём длинном платье, Синджед расстегивая одной рукой пуговицы, высвобождая себя.       — Наши колени не скажут нам спасибо, Корин, — проговаривает Сесил абсолютно влюбленным тихим голосом, его глаза хитро блестят, пока он гладит короткие волосы на затылке.       Отражение витражных узоров скользит по белоснежной коже, пока внутри всё согрето чем-то настолько засахарено нежным, что Корину сложно оторваться от всех прекрасных тонкостей перед собой. От всех невероятных, крошечных моментов, которые заставляют держать Сесила крепче, сильнее, оберегать, вдыхать… Любить и отдавать любовь. Знать без всякого сомнения, что этот дар никогда не будет принят как должное, но всегда будет возвращен стократно.       Вместо ответа Корин, улыбаясь целует его, сжимая в своих ладонях и разгребая руками подол сутаны, пока наконец-то они не находят друг друга и становятся одним целым. Совместный выдох облегчения и два тела, что без спешки сплетаются с друг другом. Медленные покачивания, как слова неторопливой долгой молитвы. Сесил закапывается носом у его шеи, пока Синджед прижимается щекой к его виску.

      ***

      Дом, который они снимают за пределами Пилтовера, сегодня стоит вверх дном. Мало того, что эксперименты Силко застряли на той же отметке, что и три года назад, как бы они не старались модифицировать сыворотки. Сегодня они потеряли троих доверенных людей в шпионской сети. К тому же церковь по-прежнему крепко держит свою власть, и чувствуя подводные течения решила добавить Пилтоверу больше военного присутствия. Ко всему этому добавились семейные лязги, которые мог создать только Сесил своей глупостью.       — Ты… сделал что? — Синджед устало упирается локтями о колени, вглядываясь в сияющие лицо Сесила.       — Я знаю, мой дорогой, что это такая глупость с моей стороны, но ты должен выслушать, чем всё закончилось!       — Сесил, ты ставишь под угрозу карьеру Виктора, его авторитет… — Синджед не уверен, почему он вообще должен объяснять такие простые вещи.       — Как будто мы оба не знаем, что действительно угрожает его карьере, — его голос становится на долю мгновения прозрачно серьезным, а потом он вновь становится добродушной версией себя.              — И что такого радостного ты узнал, наведавшись в камеру к Джейсу Талису?       — О, Корин, самую прекрасную вещь из всех возможных. Джейс Талис человек с чистой душой и хороших нравов.       — Как это поможет делу?       — Ты должен думать о том, как это порадует Виктора, — Сесил хмурится и окидывает Синджеда осуждающим взглядом.       — Выкладывай, — он сдаётся.       Лицо Хаймердингера озаряется чистейшим озорством. Уже через минуту он оказывается рядом с ним на диване, подгибая под себя колено и осторожно прикладывая губы к ладони Корина.       — Только прошу тебя слушать молча и не вздыхать по чем зря.       — Я не могу тебе ничего обещать, — Корин отвечает всё ещё строго, но с меньшей долей язвительности, чем прежде.       — Я сколько мог, рассказал ему про нашего Виктора и его судьбу, а в конце предложил профинансировать всё его исследование, если он согласиться работать вместе с Виктором…       — Сесил, — Синджед невольно хмурится.       — Я знаю, знаю. Но не в этом дело. Моё единственное условие было в том, что он не расскажет Виктору, почему он взялся работать с ним и откуда у него деньги на финансирование.       — Сесил…       — Я всё знаю, но послушай, что было дальше. Он отказался! — Хаймердингер улыбается широко. — И не просто отказался! А сказал, что это будет неправильно по отношению к Виктору строить с ним отношения исходя из лжи. Разве это не прекрасно?       — Прекрасно? — Синджед вдыхает воздух поглубже и делает глубокий шумный выдох. — А что было бы, если бы он согласился? Ты бы пошел на это?       — Нет, я бы сделал выводы из ситуации и посоветовал Виктору не питать особых надежд по поводу этого парня.       — Будто бы это смогло бы его остановить. Виктор ни к черту любознателен.       — Это то, что у вас общее на двоих, — Хаймердингер снова становится серьезнее. — Но… ты прав, остановить мы уже ничего не в силе.       — О чем ещё ты договорился с Талисом? Что он успел тебе рассказать?       — Я не хотел усложнять нашу встречу, но… ты должен знать, что Виктор планирует казнить стражников, которые пытали мальчика.       — Что ты ему посоветовал?       — Не настраивать против себя городское управление, пока его положение в Пилтовере шаткое.       — Что он ответил?       — То, что влюбленные люди отвечают в таком случае — глубоко нелогичное оправдание.       — Мне понадобилось почти десять лет, чтобы начать убивать ради тебя.       — Не для того ли нам даны дети, чтобы они превосходили нас?       — Что ты думаешь об этом Талисе? Как о человеке?       — Когда идёт по ветру — его не остановить. Когда настаёт штиль — он сломает вёсла, но не сбавит темп. Но если начнётся настоящий шторм, то он сгорит вместе со своим судном.       — У Талиса нет друзей, хороших связей, коллег, ассистентов. Кассандра старается держаться подальше от скандала. Остаётся только мать, не так ли?       — Ты же не планируешь запугивать бедную женщину?       — Если нам не обойти ситуацию, то её всегда можно обыграть.       — Корин, — Сесил смотрит на него завороженно. — Что ты предлагаешь?       — Сделать Виктора центром его жизни. Пусть мальчишка остаётся отрезан ото всех. Мы сможем контролировать его и следить за исследованием.       — Ты сможешь контролировать и следить за исследованием, — Синджед мягко улыбается, прикладывая ладонь к его щеке. — Но, мой дорогой, из всех наших многочисленных планов «сделать Виктора центром его жизни» — один из самых легко выполнимых. Мы просто должны дать им время и не вмешиваться.       — Именно то, чем ты руководствовался сегодня, навещая его в пилтоверской тюрьме. Дал им время и не вмешивался, — Корин улыбается самодовольно.       — Я намного старше тебя, мой Корин. У меня не так много времени, чтобы увидеть своего сына счастливым, — его маленькая ладонь сжимает руку Синджеда. — Ты теперь наедине с умными планами и хитрыми заговорами. Смерть и Заун истощили нас всех… твоему старику пора вернуться к тому, ради чего была изначально создана жизнь.               Глава 15 «Дети»       Синджед понял, что он больше не знает, ради чего была создана жизнь. Если он позволит подобным мыслям бродить по коридорам его разума, то он останется ни с чем, поэтому он запретил себе. События шли своим чередом. Сесил засыпал в его руках, он обнимал остатки человеческого тепла, которые остались в этом мире для него. Мир стремился к своему концу. Виктор медленно умирал. — Ваше Преподобие.       Виктор на минуту отвлекается от бумаг, чтобы обратить взгляд на вошедшего Синджеда. Его голос холоднее и тише, чем обычно. Синджеду не нужно гадать, что это значит. Силко уже успел проведать нового инквизитора. — Доктор Синджед, — Виктор откладывает бумаги в сторону, — С чем вы пришли?       Откладывать в сторону следующий слой лжи нет смысла. Он всегда был готов к этому моменту и теперь, когда он наступил, ему почти жаль, что он не может заставить себя почувствовать хоть что-то. — Я только хотел пополнить ваши запасы обезболивающего. Вместе с ампулами он так же передаёт Виктору письмо от Силко. — Давно вы знакомы с Оком Зауна? — голос Виктора слегка вздрагивает, словно от обиды. — Медицина трудная наука, — Синджед вкладывает во фразу столько двойного смысла, сколько ему достаёт смелости. — Всё это время ты процветал, отбирая у Зауна и пользуясь добротой Хаймердингера.       Обвинение. Простое и честное. Такое, каким они спланировали его много лет тому назад. Каждая посаженое зерно всходит согласно циклам природы. И теперь его работа — лишь не дать им поникнуть под палящими лучами правды, а для этого нужно лишь сдобрить их остатками лжи. — Доброта ни при чем. — Потрудись тогда объясниться, Синджед, — злость от предательства переполняет Виктора, но он замечает это за собой и находит ей другое объяснение. — По твоей вине, Око Зауна теперь влезает в дела церкви и угрожает моей репутации. — Хаймердингер… — Синджед отодвигает стул, присаживаясь рядом. — Он всегда проявлял внимание к науке. Когда мы встретились, он был моложе и его только назначили священником в Пилтовере. Мы быстро нашли общий язык. Но спустя время я понял, что некоторые умы просто не готовы смириться с логикой правды. — И в чем же была твоя правда? — В том же, в чем и ваша. Предрассудки и мораль не ведут к прогрессу. Всё, что эволюционирует в мире, эволюционирует вопреки, а не благодаря. Сама природа любого прогресса — противопоставление, конфликт, состязание, — Синджед придаёт словам горячность, словно уверяя самого себя в том, что это может быть правдой. — Хаймердингер был увлечен моими идеями, пока не узнал, что для значительных шагов на пути к улучшениям нужны жертвы. — Жертвы? — Виктор уже почти не смотрит в его сторону, без особого внимания перебирая ампулы на столе.       Кровавый след растерзанных душ стелится багровыми капиллярами на карте Европы. Синджед не помнит все лица, но помнит дурацкую симфонию из их предсмертных хрипов. Образ Марии и её кашель возникают рядом, но вскоре она начинает задыхаться, выпуская пену из своего рта, пока её тело вздрагивает в судорогах. Пыльные поля подземных пустот и сотни истекающих кровью мертвецов, которых он переступает, чтобы увидеть ещё больше загубленных душ. Ещё больше кашля и хрипов, жженого запаха, которые переносят в комнату с умирающей женой и грязным героином. Он отвечает Виктору ровным тоном. — Моих пациентов ждала смерть в любом из исходов, но был шанс. Этот шанс может быть не для них, но для других в будущем, — Синджед чувствует, как его пальцы снова начинают подрагивать и он сцепляет их в замок. — Серость. Причина твоей болезни. Чума, которая разъедает Нижний город. Хаймердингер знал, но это будто было ниже его достоинства — задумываться о ней. — И что же ты? — Я бывал в Нижнем городе, я знаю этих людей. Я знал и ваших родителей. Мне жаль, что они оказались между двух огней. Вы не помните, но мы встречались с вами и раньше, когда вы были младше и только заболели, — Синжед сложил руки, сильнее пряча ладони, но тремор не унимался. — После всей заварушки. Наши пути с Хаймердингером разошлись. Я остался в Нижнем городе, оперируя и вставляя кости бессонными неделями, спасая кого возможно, — Синджед встаёт и подходит к окну, с которого открывается вид на улицы Пилтовера. — Я никогда не был за его спиной. Хаймердингер считал, что нашел в вас своего протеже. Хотел потешить своё эго. Но вы болели, и тогда он связался со мной. В то время, я уже давно обосновался в самых дебрях Нижнего города, позволяя себе свободно экспериментировать над формулами, не обременённый правилами академии. — Он попросил тебя о помощи. Помочь вылечить мою болезнь.       Синджед смотрит прямо перед собой. В его руках будто бы снова шприц с грязным героином, но теперь он вводит его прямиком в сердце Виктора. — Да. — И пообещал что-то взамен, от чего ты не смог отказаться? — Виктор забирает шприц из его рук и дожимает поршень самостоятельно. — Я согласился не из-за денег… Не только из-за денег, — Синджед продолжает. — Я надеялся, что однажды придет день, как сегодня. И я смогу убедить вас выбрать правильную сторону. — Все эти разговоры о науке, об исследованиях, твои книги? Ты готовил меня, Синджед? Всё это время?       Мы готовили тебя, Виктор. «Мы» готовили тебя. Чтобы ты смог прожить последние дни своей юности, зная что ты изменил мир. Что видел его суть. Что тебе не будет, о чем жалеть. — Одной подготовки недостаточно. Нужно было ваше искреннее желание изменить мир. Ваша способность видеть недостатки того, как устроены нынешние порядки. И мне не пришлось делать ничего. Крепкому уму всегда достаётся правда в самом её неутешительном надрезе. — Я не собираюсь подыгрывать твоим рассуждениями. Я умираю, Синджед. Меня интересуют результаты, а не мораль, которая стоит за ними. — И всё же. Вы столько искали своего ученого, и нашли не в каком-то отдаленном закутке, а в городе, с которого всё началось. В городе, с которым вы связаны. — Было бы странно не найти хорошего ученого в одном из самых богатых городов провинции, доктор. — Я верю в то, что Силко способен помочь. Но если вы придумаете как сделать мир лучше, не пользуясь его услугами, я всегда рад оставаться на вашей стороне. — И как мне доверять тебе, зная что ты шпионишь для Ока Зауна? — Люди не доверяют другим, потому что людям можно верить. Люди доверяют другим, потому что иначе нам не на кого было бы положиться. Виктор долго молчит, раздумывая над словами, а потом наконец-то распечатывает конверт. — Силко не предлагает имена для комитета, он хочет предложить мне своих головорезов, чтобы они стали моей личной стражей. Передай Силко, что мне нужен компромат на Сало, и пусть он поторопится со списком.       Когда карета выезжает из резиденции инквизитора, Синджед не чувствует ничего, кроме сокрушающего отвращения от своего поступка. От того, что им удалось. От того, что Виктор принял и поверил всему, что они готовили для него. Новая реальность, которая никогда не сумеет быть полной правдой, но станет топливом.       «Пора вернуться к тому, ради чего была создана жизнь…»       Дно Нижнего города такое же, каким и было, но при этом совершенно другое. Теперь в этой пустоши бродят призраки, надбитые мерцанием судьбы, физические оболочки, скинутые в пекло, чтобы сгинуть в холоде дантовского пекла. Сад из человеческих сорняков — вот настоящее наследие Синджеда. Его лицо без уродливых печатей нездоровья, его одежда не изношена до ниток, его походка и взгляд слишком строгие и собранные. Негласный предводитель своей обширной паствы. Доктор смерти. Человек, что раздаёт ключи к блаженству, которые отмыкают лишь сундуки с горестями.       Внутри пещеры многое разрушено, но тайный отсек по-прежнему открывается с правильным перестуком поршней и замков.       «Пора вернуться к тому, ради чего была создана жизнь…»       Орианна лежит в своей прозрачной капсуле, словно не прошло и минуты, как он её туда положил. Безупречная. Не тронутая ничем в этом мире, что могло бы ранить её светлое сердце. Корин обнимает гроб, прижимаясь к пыльному стеклу щекой, обхватывая руками боковые стенки и не знает, как он должен совершить чудо. Он потерял свою свободу, своё одиночество, свою безысходность. Обменял их на планирование, тактики и стратегии, большие картины и общие планы, которым судилось в итоге утихомирить его горестное безумие, но только оно служило топливом для настоящих поисков.       Сзади раздались шаги. Он уже знал их. Севика.       — Я встречусь с Силко, когда закончу здесь, — проговаривает Синджед.       — Тут один старикашка сказал, что всегда хотел побывать в лаборатории. Он заплатил. Мне прогнать его?       — О, дорогуша, тебе не стоит беспокоиться об этом. Мы с вашим профессором хорошие знакомые. Мы вполне поладим, — раздался голос Сесила позади.       Синджед дал Севике понять, что всё под контролем. Она сплюнула на землю, закатывая рукава кожанки и поправляя несколько затяжек на поясе.              — Я передам Силко.       Вскоре скрип половиц под её сапогами утих, и они остались с Сесилом наедине.       — Ты не мог знать, что я здесь буду, — проговорил Синджед тихо.       — Не мог.       — Тогда, что ты тут забыл?              — Ты не захочешь это услышать, дорогой.       Синджед едва сдержал свою злость. Потому что Сесил прав. Он не хочет слышать это. Его никогда никто не просил — любить его дочь, любить Орианну. Горевать и вспоминать о ней. Но любовь Сесила как зараза. Едкая кислота, которая норовит просочиться сквозь плоть и металл.       — Я уйду, Корин, — он делает быстрый шаг в сторону, ударяя тростью по половицам. — Я не хотел побеспокоить тебя.       Стук раздражающе знакомый тут же выдергивает его из меланхолии, заставляя нахмуриться от замешательства.       — С какой поры ты опираешься на трость?       — Прогулки по Нижнему городу не легки в моём возрасте. Никогда не помешает подстраховка, — лжет Сесил в надежде, что Синджед позволит ему эту ложь.       Корин ничего ему не отвечает — иначе слабость вырвется из него, но этого и не нужно, его пальцы снова дрожат. Сесил опускает взгляд и смотрит в сторону саркофага с Орианной.       — Ты не должен чувствовать себя виноватым… — произносит Синджед.       — Я вмешался и подарил тебе шанс испытать новые потери, — он опускает ресницы.       — Ты только мужчина, Сесил, — он повторяет уже мягче. — Как и я. Нам двоим не положено продолжать жизнь, только быть её участниками.       — Лондонским суфражисткам не помешало бы несколько подобных фраз про мужчин в их памфлетах.       — Я полагал, что церковь давно сожгла всех феминисток, как ведьм.       — Мы с тобой убили большую часть охотников на ведьм, — Сесил улыбается. — Церковь теперь не знает, как правильно их ловить, только придумывает обидные прозвища.       — Хоть кому-то мы принесли пользу.       — Кто знает, Корин, может мы сделали, куда больше, чем думаем… — Сесил делает небольшой шаг в сторону потайной комнаты. — Может быть, мы изменили мир не достаточно, чтобы спасти своих детей, но сумели сделать что-то абсолютно необходимое для счастья чужих.       — Ты никогда не говорил мне цели, только имена, — Синджед поднимается с колен, упираясь ладонью о саркофаг. — Я не знал, что за этим был гуманный расчет.       Сесил прикусил щеку изнутри, отворачиваясь и бредя бесцельно вдоль стены, поддерживая себя рукой, чтобы не опираться на трость. Он старается не смотреть в сторону саркофага, в котором лежит девочка.       — Потому что я хотел, чтобы она стала ученой… — Синджед проговорил с тихим пониманием, надрывая слабо печать табу вокруг разговоров про неё.       — Женщинам ученым сложно пробиться в мире, где свободы всех женщин преследуются, — Сесил ответил коротко, становясь напротив, по другую сторону саркофага. — Я не могу вылечить твою дочь, но я могу попробовать немного вылечить мир, в которой ей предстоит вернуться. Это ли не то, что мы делаем уже столько лет подряд? Проливаем кровь во благо.       — Как ты делаешь это, Сесил?       — Что именно, мой дорогой?       — Находишь выходы из лабиринтов, которые кажутся непроходимым?       — Это то, что ты думаешь обо мне? — он спрашивает устало.       — Всегда. Ещё с тех самых первых дней, когда ты был священником.       — А я думал, что с тех дней, когда мне удалось вынести два чемодана с человеческими останками из римских катакомб.       — У тебя была карта собой.       — Обе мои руки были заняты, чтобы достать и прочесть её.       — Как ты выбрался тогда?              — Прислушивался к шуму города надо мной.       Синджед замолчал, обдумывая сказанное Сесилом, а потом они рассмеялись, словно это была самая забавная шутка из всех возможных.       Главный инквизитор остался ненадолго вместе с ним в тишине, вглядываясь в образ девочки перед собой, а потом оставил Синджеда наедине с дочерью. Они встретились у выхода из лаборатории и направились к центру Аллей. Синджед рассказал всё про свой разговор с Виктором и его просьбе для Силко.       Сесил знал, что это значит. Им не нужно было обсуждать проблему с Сало, чтобы понимать, как тяжело будет избавиться от человека из семьи потомственных советников. Мальчику обещали место инквизитора после позиции прокурора, но Хаймердингер собственноручно переписал его судьбу, лишая должности и передавая её своему протеже. Пытаться повлиять на него с позиции церковного авторитета выльется в волокиту, которая только ухудшит и так шаткое положение Хаймердингера, и без того пожилого и скандального церковного лидера.       Но пересаживая Сало на шею Силко, они могут решить много неувязок одновременно. К тому же Силко официально взял обязательства с Виктора. Сесил улыбнулся хитро, сжимая пальцы Синджеда под длинным рукавом потертого пальто — пожелание удачи.

      ***

      Конец зимы принёс то, что сам Синджед не мог ожидать. Шанс для Виктора. Схемы были выложены перед ним, начерченные и подписанные Джейсом Талисом. Бледный измученный взгляд Виктора проходится вместе с ним вдоль анатомических линий и детального прорисованных деталей шрапнельной поддержки для спины.       — Это возможно? — спрашивает Виктор.       — Это рискованно.       — Но возможно?       — Если верить этим расчетам.       — Я верю этим расчетам.              — Виктор, если провести операцию хотя бы с одной ошибкой ты окажешься парализован.       — Я умираю, Синджед.       — Я знаю это лучше кого-либо.       — Я умираю… я буду умирать парализованным в любом случае, — он добавляет ровно. — Но если шанс остаться деятельным перед тем, как всё случится.       — Виктор, ты должен учесть… — Синджед не договаривает, потому что Виктор перебивает его.       — Письма под диктовку отправленные из спальни, а потом усталость, от которой будет трудно даже держать глаза открытыми — вот моё будущее. Но только при одном выборе я смогу не жалеть, что я попытался найти выход. Попытался остаться.       — Как ты хочешь, чтобы мы сделали это?       — В квартире Джейса. Если я умру на операционном столе, то лучше в месте, с которым меня связывает что-то хорошее.       — Ты должен написать перед этим последние распоряжения. Не оставляй свою работу незаконченной, — Синджед отпускает листы на стол.       — Я знаю.       — Я подготовлю всё для операции.       — И у меня есть просьба, — Виктор держит его за рукав, останавливая на полпути. — Не говори Хаймердингеру, я не хочу, чтобы он беспокоился о том, на что не способен повлиять.       — Ты лишишь его права подготовиться к худшему, если оно произойдет.       — Я прошу тебя, Синджед.       — Хорошо.       Джейс Талис не выглядит счастливым человеком, когда они изредка обмениваются взглядами во время подготовки операционной в его гостиной. Он находит в нём ту же ужасающую бездну горя, которая преследуют всех, кто принимают судьбу Виктора как неотъемлемую часть своей жизни. И в то же время в нём больше надежды, присущей молодости. Больше презрения к доктору перед ним, которого он за долю секунды считывает, как опасность.              Джейс не так добродушен и наивен, каким его видит Хаймердингер. Не так тщеславен и амбициозен, как можно судить о нём по научной прыти й громким заявлением. С неуютной ясностью Синджед узнает в нём прежнюю версию самого себя — одинокого и уверенного ученого. Ученого, который убедил себя, что созданного научного «чуда» хватит, чтобы раскроить по швам правила известного ему мира и сшить их заново другими нитками.       И всё же, их с Виктором совместная работа выглядит многообещающе. Надежда невольно зарастает сложной паутиной внутри дрожащих пальцев, когда она сжимает крепче платок у горлышка флакона с эфиром. Виктор вдыхает и выдыхает, пока его пульс не утихает достаточно, чтобы можно было приступить к первым надрезам. Синджед проверяет время на часах, что оставлены перед ним на столике с хирургическими инструментами. Стрелки клацают вдоль циферблата за ними отбивает дрожь. В какой-то момент ему приходится заставить себя забыть, что в его руках жизнь сына. Он работает только с телом и схемами. Металлом и кровью.       Звук дрели и запах костной пыли. Обеспокоенная пара охровых глаз, что застыла в другом конце коридора. Расширители и зажимы. Он не должен был браться за это в одиночку, хотя бы ещё одна пара рук была бы к стати, но он не решается добавить часть прямой вины Джейсу Талису за смерть его возлюбленного.       Хаймердингер сумеет вытащить парня из петли в случае неудачи и вытянуть из него остатки экспериментов для недоработанного устройства. Синджед не собирается усложнять этот процесс, давая Джейсу скальпель в руки.       Он продолжает работать в одиночестве.       Виктор только часть плана. Виктор не может быть так же важен, как Орианна. Когда он думает об этом, только тогда его руки работают с холодной четкостью. И вскоре после многих вдохов эфира и высчитанных ударов пульса. После десятков стежков и наложенных повязок — дело закончено.       Он выходит на кухню и сам вдыхает остатки выдохшегося эфира с последней салфетки. Достаточно, чтобы уйти из собственной головы, но недостаточно, чтобы потерять сознание. Мир расплывается, и тело становится почти невесомым. Худшее только впереди. Талис вдруг тормошит. У него странное выражением лица и вопросы.       — Он придет в себя и снова уснёт. Я всё расписал, все инструкции, — Синджед растеряно указывает на свой суртюк, который висит в прихожей на вешалке.       Он не помнит остаток вечера, не помнит путь к пещере. Не помнит, как оказался перед Орианной в слезах, но помнит вдох свежего эфира, который отправил его в дымку кошмаров.       Он нёс тяжелые чемоданы, из которых торчала кроваво-красная ткань. Коридор был темным и пустым, он блуждал и не знал, как выбраться. Он вспомнил слова Хаймердингера и попытался прислушаться к звукам города над ним — город стонал от боли.               Глава 16 «Отъезд Виктора»       Сад в инквизиторском дворце выглядит восхитительно в весеннюю пору, но Синджед может рассматривать только Виктора. Ещё семь дополнительных прекрасных лет… Они с Силко уже работают над экспериментами с электричеством и мерцанием. Чудо, на которое было бы напрасно надеяться, но оно происходит. — После того, как я представлю Джейса мисс Медарде, его исследование получит нужный толчок, — Виктор добавляет с невиданным энтузиазмом. — Нам нужен Пилтовер, который верит в свою исключительность. Генератор, который мы спроектировали. При должном финансировании постройка займёт не более двух лет. До этого момента ты и Силко соберете в Нижнем городе сопротивление, которое сумеет справиться с вызовами неореформации. — Джейс Талис знает о ваших планах? — Синджед спрашивает главное. — Он знает, что я планирую помочь Нижнему городу. Он полагает, что это только из-за сентиментальности и моего происхождения. Когда моя поездка окажется на носу, она идеально совпадёт с реакцией общественности на небольшую выходку, — Виктор проговаривает с той же острой расчётливостью, которая так легко удавалась молодому инквизитору Хаймердингеру. — Будем надеяться, что Джейс Талис сумеет найти в моём отъезде успокаивающий тон. На кону всё же будет стоять спасение от разъяренной пилтоверской толпы.       Он хотел бы оставить Виктору только поддержку, но он слишком пропитался душой Сесила, чтобы не вспомнить его слова:«Пора вернуться к тому, ради чего была создана жизнь».        — Вы могли бы остаться на посту в Пилтовере. Есть другие способы, которые не потребуют от вас значительных жертв. — Синджед, я начинаю беспокоиться о тебе. Неужели зараза, которая покусала Хаймердингера, добралась и до тебя? — Виктор смеется. — Я знаю вас всю вашу жизнь, Ваше Преподобие, как и Хаймердингер, — Синджед наливает кипяток из заварного чайника в пустующую чашку Виктора, как он много раз делал это для Сесила во время их встреч. — Джейс Талис подарил вам время, которое никогда не смогли бы дать вам ни я, ни главный инквизитор. Время, на которое вы не рассчитывали. Вы строите планы дальше и шире теперь, но… Иногда обманув судьбу единожды, можно найти способ обмануть её трижды. — Судьбы не существует, — инквизитор надкусывает крохотное пирожное, откладывая его в сторону — недостаточно сладкое и через чур твердое, угадывает Синджед сразу же. — Передай Силко, что его изобретательность воодушевляет. Я уже поговорил с Хаймердингером. Сало станет следующим инквизитором. Если Силко так хорош, как он говорит, то он сумеет и дальше держать прокурора крепко прижатым под своим коленом.       Ужасное решение, но Синджед не хочет начинать споры — день слишком приятный для этого. На секунду он надеется, что Виктор передумает уезжать. Возможно, Хаймердингеру действительно стоит бы аккуратнее со своими укусами. — Я передам ему ваши слова, Ваше Преподобие.

      ***

      Сесил закашливается прямо во время нового осмотра. Это не легочный кашель, а метастазы, которые добрались наружных стенок трахеи. Его внутренности поврежденные ядом — плодородная почва, в которой разрасталась раковая опухоль. Отростки враждебной плоти вытягивали из организма последние силы и нарушала каждый процесс.       Смерть Сесила будет мучительной — они оба это знают. Ещё они знают, что у них нет способа спасти его. Даже если они вырежут ткани, даже если смогут выжечь наркотиками ощущение боли — это не выбор в возрасте Сесила. Его тело не молодо, любое вмешательство может стать последним.       Корин хотел бы соврать, что ему плевать. Что он ничего не чувствует, но внутри него расползается собственный смертоносный недуг — страх снова встретится с тем, от чего он так долго бежал. Ещё одна любовь, которая растворяется в медленном увядании прямо перед ним.       Он жонглирует остатками своей воли, чтобы вырвать шанс на ещё одно совпадение, ещё одну случайность, как загнанное животное внутри клетки. Снова так близок к собственному витку безумия, что это почти освобождение. Быть только заведенным механизмом и отбивать только один заведенный ритм, но Сесил не даёт ему.       — Корин, — руки берут его нежно, окутывая теплом ладоней. — Посмотри на меня, Корин.       Он вглядывается в голубые яркие глаза, которые ещё глубже цветом на побледневшем лице.       — Хватит, — Сесил мягко разминает его дрожащие пальцы. — Я ещё тут, Корин. Мы ещё тут. Не надо, не спасай меня, но и не хорони раньше времени. Просто будь со мной.       Корин обнимает его, вдыхая запах ладана и трав, чувствуя как глаза сгорают от предчувствия слёз, которые не посмеют пролиться. Сесил кашляет слегка, содрогаясь от легкой боли и Синджед чувствует, как он убивает себя изнутри, чтобы попытаться выполнить просьбу Сесила. Стачивает надфилем с настойчивостью отверженного безумца каждую часть, которая уже наполовину выточена в зубья множества шестерней. Ломая механизм своего спасения, выламывая двигатель, что питал бы спасительное помешательство. Потому что Сесил попросил его остаться.       — Корин, всё будет хорошо, — руки гладят его по спине. — Мой Корин, ты со мной и мне не о чем больше желать. Всё будет хорошо…       Ложь. Сладкая, как любимый чай Сесила.       — Я останусь с тобой до конца.       Сесил улыбается сквозь слезы, пока они не начинают литься беспорядочным потоком.       — Всё будет хорошо, Сесил, — он шепчет, повторяя ложь. — Всё будет хорошо, я с тобой, я рядом. Пока мы вместе всё будет хорошо.

***

       Синджед стоит в стороне, наблюдая, как у самой церкви Виктор в слезах пытается найти кого взглядом в толпе, но встречается только со странным любопытством проходящих мимо него горожан. Уже через минуту рядом с ним оказывается Синджед, помогая Виктору подняться на ноги. Он заставляет его прийти в себя, но Виктор только тяжело задыхается от слёз.       — Виктор, ваше дело важнее, чем сердечные муки, — проговаривает доктор. — Вы нужны на своём месте, — он встречается с его тяжелым измученным взглядом, его собственный голос теряет громкость. — Вы должны завершить то, к чему шли так долго.       Виктор принял своё решение в тот день, когда казнил стражников. Теперь Пилтовер слишком опасен для него. В этой точки истории они с Хаймердингером не могут спасти его, только защитить. Позаботиться о том, чтобы он оказался вдали от того, что ждало бы его внутри городских стен.       Церковь встречает Синджеда знакомой тишиной. Он находит Хаймердингера в саду. Он теперь выглядит, совсем как настоящий старик, что слишком утомился сгибаться под весом прожитых дней. Корин садится рядом с ним.       — Виктор сел в экипаж.       Сесил растирает влажное пятно на своём колене.       — Я повенчал их, — говорит Сесил. — Напоследок.               Глава 17 «Смерть инквизитора»               Первый вопрос Корина, когда они вернулись к простым прагматичным решениям о будущей жизни: «Где ты хочешь провести свои последние дни?». Ответ был прост. Небольшое аббатство в холмах близ Пилтовера. Уединенное место совсем поблизости монастыря, на достаточном расстоянии, что прогуливаться к нему, но оставлять возможность уединения. Никаких вопросов об их близости с Хаймердингером больше не было, только врач и его пациент, требующий наблюдения.              Летняя пора согревала воздух. Под окнами уже завязывались первые зеленые колышки лаванды. В саду грустнели от смущения круглые яблоки, пока соловьиное пение разрезало хрупкие ниточки рассветных минут. Никакой лаборатории, никаких белых скатертей и простыней больничного покоя, только мёд и чай. Ампулы и шприцы небрежно брошены в плетеный чемоданчик под кроватью.       Хаймердингер даже на какое-то время набрал вес и вернулся к тихому состоянию своей привычной добродушности. И всё же тихие вечера иногда завершались громкостью приступов кашли и боли.       В комнате едва горит свет. Они лежали под одеялом. Корин согревал его в своих объятиях, подолгу поглаживая спину, не добавляя лишних слов.       — Я только сейчас вспомнил, — он улыбнулся у плеча, по-прежнему срываясь в рыхлое дыхание после приступа. — Я так и не завёл себе собаку.       Корин только мягко улыбнулся.       — Ты хочешь завести её сейчас? Мы можем.       — Нет, уже нет… — он ответил честно. — Но странно, что я вспомнил об этом только сейчас.       Каменные стены домов в деревушке обвиты диким виноградом, трава ещё немного свежая от росы и весь мир пахнет, как расцветающий в ладони бутон чайной розы. Они бредут без цели, пока Корин держит под руку Сесила.       — Когда я был младше, мир казался несопоставимо огромным. А теперь я могу насчитать все дворы и пятиминутные походки, словно они меньше моей ладони, — он обернулся себе за спину. — Как удивительно, что я не возвращался сюда до этой поры.       — Ты никогда не говорил мне раньше, — Корин ответил почти виновато. — Что хотел вернуться сюда.       — Я боялся твоего отказа, — он ответил слишком честно, поджимая губы.       — Ты мог отправиться сам.       — В местах твоей юности больше очарования, когда жизнь уже сложилась и ты можешь обрести их, а не зависеть от них.       — Слышу слова Главного инквизитора, — Корин подшучивает мягко.       — Мне всегда нравилось получать то, что я хочу в ситуациях, где это было совсем невозможно, — они продолжали прогулку и Хаймердингер в этой новой жизни любил подолгу говорить о своём прошлом, подытоживая что за жизнь осталась за плечами. — Полагаю отец всегда чувствовал, что у него не выйдет совладать с моим характером, поэтому он поручил это другим людям. Мало он знал в тот день. Я находил способ улучшить свою жизнь даже в строгости монашеских обрядов.       — Не могу даже представить тебя ребенком, для меня ты словно родился в сутане.       — У меня было множество друзей в аббатстве, представь себе. Мы были самыми простыми, счастливыми мальчишками, которые придумывали себе игры и сбегали летом к ручью, чтобы искупаться. Подторговывали разными самодельными штуками и покупали себе сладости. У нас даже были дополнительные комплекты одежды, чтобы не выделятся, но все знали, откуда мы. Это было счастливое время, Корин. Время, когда я полагал, что вся моя жизнь только началась и у неё нет расхода и ограничений, — они завернули на углу улицы, заходя в небольшой сквер перед воротами аббатства. — Я никогда не спрашивал тебя о твоём детстве.       — Я не уверен, что мои родители видели меня и могли предугадать хоть что-то насчёт моей судьбы. У меня было много время наедине с собой, книг и мало людей, которые беспокоились о том, чем я занят. Летом меня отправляли в особняк маминой сестры, которая очень удачно вышла замуж за одного пилтоверского дворянина. Её муж, мой дядя — был человеком войны, он учил меня вместе со своими сыновьями мужским занятиям — рыбалке, охоте, стрельбе, какой конь нужен для какого дела и как оценить его, много всего было сказано о доблести и дисциплине. Но моё сердце горело книгами. Именно в его библиотеке я наткнулся на подробные анатомические справочники и небольшие сборники статей по полевой медицине. Я не мог больше ни о чем думать. Уже к шестнадцати я выучил латынь, биологию, фармацевтику, но когда дошел до химии, то взялся за физику, а дальше ты знаешь.       — Ты встретил Марию, — Корин улыбается мягко.       — И она была моим духом, второй душой, которая горела в мире тем же огнём знания. Мы могли говорить с ней часами… — Корин сжал руку Корина чуть нежнее. Они помолчали какое-то мгновение, делая шаги вдоль аллеи с кипарисам. Корин легко улыбнулся себе под нос, а потом хмыкнул. — Я никогда не спрашивал тебя о твоей первой любви.       — М-м-м, моя первая любовь, ах как давно это было, — Корин немного постукивает пальцами по трости. — Это был мальчик, с которым мы подружились на ярмарке. Он был забавный, и мы болтали с ним только о всякой чепухе. Мне кажется, мы дружили просто, потому что нам было интересно дружить с кем-то другим и необычным. В один из дней он учил меня кататься на своём новеньком велосипеде. Тогда это ещё было новшеством. И, конечно же, я не справился сразу с новой задачей и слетел с дороги прямо в кусты, — Хаймердингер улыбнулся широко. — О, Корин, что за зрелище. Я тормозил руками и ногами, в конце концов оказался внизу балки улетев туда кувырком, но едва задержался на месте, схватившись за корни деревьев, — он выдохнул, а потом приложил кончики пальцев к своим губам. — Как глупо, я не помню его имя, но так хорошо помню его взгляд, полный беспокойства. На моей ноге была огромная кровавая царапина, которую я даже не понял, как получил. Он тут же спустился ко мне и начал аккуратно сдувать пыль с моей раны… ты можешь представить мои ощущения. Это не была первая любовь, но это было первое чувство, когда мир на минуту останавливается, когда ты только чувствуешь жар в щеках и ужасную нежность смешанную с тревогой, — он мечтательно выдохнул.       — Твой первый поцелуй тогда, — Корин подначивал его с хитрой улыбкой.       — О, мой Корин, — он легко хлопнул его ладошкой по плечу. — Неужто ты решил уважить своего старика подростковыми глупостями в кой-то веки?       Корин только поцеловал легко его пальцы и вернул руку обратно.       — Мы много пропустили. Лучше поздно, чем никогда.       — Ну хорошо, — Сесил снова задумался. — Мой первый поцелуй был ужасным. Это было во времена, когда я уже стал священником, но ещё не был назначен в Пилтовер. Я чувствовал внутри себя некую предрасположенность и жажду, но мне нужно было узнать больше. Я всё спланировал. Специально уехал в другую деревню, где меня никто не знает, чтобы наконец-то расквитаться со своими «грешными» мыслями. Парень пил, как не в себя, но абсолютно не пьянел. Я почти решил, что зря вообще попытался устроить западню для деревенского парня, но потом мне повезло. Мы стояли в небольшом лесочке, который прилегал к границам деревни. Он целовался, как слюнявый пёс и я не чувствовал ничего, кроме того, что у меня во рту чей-то язык, — он рассмеялся. — Но я был молод и мне этого хватило.       — Но вы не переспали…       — Какой вульгарный вопрос, доктор Ревек, вы говорите со святым человеком в конце концов, — он улыбнулся, дражня. — Но ты сам задал вопрос. Нет, мы не переспали. Я не знал как, и был слишком хорошего воспитания. Но я отсосал ему по доброте душевной, так уж и быть, не стану этого скрывать.       — Ты действительно святой человек, парню повезло, — Корин улыбнулся искренне.       — Тебе повезло намного больше, мой дорогой, — Сесил сжал его предплечье, улыбаясь влюбленно и поднимаясь на носочки, чтобы поцеловать его в губы.       Они уже переступили в этот раз порог аббатства. Небольшие тихие приветствия с монахами и наконец-то они оказались в саду монастыря, где для них уже накрыли стол и приготовили завтрак. Скромный, но сделанный с большой любовью и уважением достойные пожертвования Его Преосвященства. Корин разлил в чашки чай и кофе, помог Сесилу снять с себя небольшую шерстяную накидку для прогулок. Из кармана был тут же вынута сыворотка от кашля — небольшая рутина, и они снова расслабленно возвращаются к своему разговору.       — Был кто-то ещё в числе твоих любовников, — Корин раскладывает салфетку у себя на коленях.       — Люди с которыми я встречался, когда мне уже казалось, что романтика не должна беспокоить меня, но да… — Хаймердингер провёл пальцем по краю блюдца. — Были люди, которые врезались в мою жизнь прочнее, чем должны были. Но они никогда не видели меня достаточно, чтобы понять, кто именно перед ними. Один был человеком странной страсти, который находил особое томление в том, что он спит именно со священником, а не кем-то другим. Чаще, чем мне хотелось я оставался в его распоряжении, словно у него было право владеть мной. Позже он женился и уехал во Францию. Представь себе, это разбило мне сердце…       — Но его имя ты запомнил, — Корин добавил внутри тихой паузы.       — Только имя, но ничего больше. Никаких черт лица, — он улыбнулся мягко. — Потом был другой. Юноша-священник в моём услужении. Он был из тех людей, которые честно находили доблесть в муках. Это была его природа, а не учение. Мне казалось, что она вся святость воплощенная в живом подобии. Все облики святых смотрели на меня его глазами. Сначала это было про восхищение, а не про глубокое чувство. Но в конце концов, мои чувства начинали навязчиво просачиваться, помимо моей воли. Я хотел счастья для него. Дать ему чувство из моего детства, где всё было возможно даже внутри строгости мира, — Сесил собирает салфеткой крошки со стола. — Я сломал ему жизнь тем, что позволил его чувствам быть отвеченными. Он мучился виной и совестью. А потом сбежал в одну из ночей из Пилтовера и записался капелланом в немецкое войско. Умер от малярии в какой-то далёкой африканской деревне. Я узнал об этом примерно в то время, когда мы познакомились.       Корин посмотрел на него со странной новой ясностью, и что-то внутри его сердца сжалось.       — Ты тоже горевал, — Корин спросил тихо. — И не мог никому рассказать.       — Ты часто вкладывал в мою доброту много жертвенности и священного долга, и я не хотел отбирать у тебя образ человека, который тебе нужен был, — Сесил сказал, как есть. — Но ты подарил мне утешение своими идеями о медицине, о мире, о том, что наука способна спасать. И я не мог не думать, что чертова малярия не имела бы силы, если бы такие люди, как ты, оказались правы. Что весь этот мученический культ никогда не толкнул молодого абсолютно чистого душой человека бросаться в ненужное искупление, если бы не церковь. Я жаждал твоей открытой злости, потому что не имел права на собственную, — Сесил выпил остаток холодного чая, — Я полюбил тебя за твоё утешение и злость, Корин.       — Старый ты извращенец, Сесил, — Корин долил ему новую чашку чая. — Ты претворился девственником в наш первый раз.       — Мне было важно продержать тебя в моей постели дольше, пока ты не передумал.       — В те дни я уже не мог передумать, дорогой мой друг.       — Это было известно только тебе, — он улыбнулся мягко и надпил из чашки чай. — Что насчёт тебя, когда ты влюбился в меня, Корин?       — Я не знаю.       — Как всегда немногословен, — он мягко подразнил и слегка лениво поморщился, когда лучи солнца коснулись его щеки.       — Уже в те дни после смерти Марии, когда ты поддерживал меня, ты стал самым дорогим человеком в моей жизни. Я не думаю, что понимал это до конца в те дни, но это было так, — Корин сделал хороший глоток кофе, позволяя теплу заполнить что-то в груди. — Твоё признание, я не мог ответить ему в то время. У меня было много работы, которая слабо смешивались с тем, чтобы позволять чувствам вмешиваться в них. Тот вечер в пещере был решающим. Я собирался убить тебя, но в итоге сдался, когда понял, что всё это время втайне надеялся, что твоё тепло и принятие вернется ко мне, не смотря ни на что. Ты победил в ту ночь.       — Ты когда-то хотел меня или спал со мной всё это время из-за обязательства и жалости?       Корин нахмурился, давая одним взглядом понять, что такие вопросы даже не стоит задавать в их положении и после всех лет.       — Просто скажи вслух, Корин, — Сесил смотрит на него с мольбой. — Мне нужно услышать, а не знать.       — Я помню каждую деталь всех проведенных ночей с тобой. И я берегу их.       Сесил опустил голову, перебирая пуговицы на сутане, словно от боли, которая разъедает его больше, чем он ожидал.       — Ты хотел меня или спал со мной, чтобы удержать рядом с собой? — спросил Корин, слабо дразня.       Взгляд Сесила метнулся оскорбленным блеском из-под светлых ресниц.       — Доктор Ревек, вам лучше не знать, что было в моих мыслях, когда вы сокрушались у меня на груди в худшие минуты своей жизни.       Между ними повисла тихая пауза. Слишком красивая и тонкая часть честности. Корин не знает, почему, но из груди вырывается вопрос, который беспокоит его больше всего этим утром.       — Я смотрел на тебя хотя бы хоть раз, как тот мальчик с велосипедом из твоих воспоминаний?       — Конечно, Корин… — Сесил протягивает руку через стол, сжимая пальцы Корина. — Множество-множество раз. Ты смотришь на меня так, даже сейчас.       — Я рад, — он легко поцеловал их сомкнутые пальцы, не разрывая взгляд.

***

             Августовская ночь душисто разливается вместе с первыми предосенними ветрами. Они лежат в кровати крепко прижатые к друг другу после очередного приступа Сесила. С каждым днём всё становится хуже. Их прогулки позабыты. Хаймердингер мучается от невыносимой боли, но Корин послушно выполняет только то, что от него просят — остаётся с ним. У него нет сил убеждать себя, что он готов. Он не может уйти от страха и не способен его показать.       — Вся наша жизнь, чтобы любить и мы никогда не любили в полную силу. Ни Виктора, ни друг друга, — проговаривает Сесил измученным голосом, постанывая от боли, они молчат пару минут, а потом он добавляет виноватым голосом. — Не слушай меня, это только слова умирающего старика, который не знает, как попрощаться со всем, что было ему дорого.       Корин чувствует, как дрожь проходит по телу. Он сжимает его крепче, а потом говорит правду единственное, что хотя бы отдаленно похоже на достойный ответ переживаниям Сесила.       — Когда у меня дрожали пальцы вокруг скальпеля единственное, что спасло меня — мысль, что важнее Орианна, а не Виктор… Только тогда я смог сделать ровный надрез. Я не знаю, что значит любить в полную силу…       — Корин, ты хороший отец, — Сесил слабо сжимает его плечо.       — До приёма я предлагал Виктору подумать о том, чтобы провести эти новые шесть лет тут в Пилтовере с Джейсом, как ты хотел для него. Он отказался. И я не чувствую ничего похожего на то, что это его решение. Я чувствовал, что предал его до той степени, что он не способен увидеть мир своими глазами и следует в ту же темноту за нами. Когда я выложил ему нашу ложь…       — Он поверил тебе безоговорочно. Как и ты верил моей лжи, мой дорогой, — он мягко проводит подушечками пальцев по его щеке, с трудом опираясь на локти, чтобы посмотреть Корину в глаза. — Но чувствуешь ли ты несчастным и преданным теперь, когда мы рассказали всю правду друг другу?       — Нет, я чувствую только ужас от того, что твоя болезнь тоже не может оказаться ложью, — по его щеке стекает слезы.       — Даже если я умру — это не конец, Корин.       — Я продолжаю себе это повторять. Я бы мог что-то сделать, но ты запретил мне…       — Корин, хватит… — он целует его у шеи и шепчет, как тайну. — Люди должны умирать. Некоторым людям просто необходимо умереть. Я так устал от боли, устал от поисков и вины. Не многим достаётся смерть, которую они могут выбрать. И я не исключение, но пока я могу выбрать, как встретить свой конец — мне кажется, что я могу заставить себя поверить, что это не так страшно. Пожалуйста, Корин… не мучь нас, — он обнимает его крепче. — Придёт момент и я потеряю себя, но ты должен помнить, что в последние свои минуты, когда я был собой — я знал, что готов принять неизбежное.       — Ты говоришь, что мы не любили друг друга во всю силу, но я был с тобой дольше, чем я когда-либо знал Марию, — Корин прижимается щекой к его лбу. — Когда я был моложе я, разговаривал с ней, вместо Бога. Не было места в мире, куда я бы мог пойти, не вспоминая о ней. Не было дня, когда я бы не думал о ней. Каждый раз, когда я позволял тебе приблизиться ко мне, мне казалось, что я предаю её. Каждый раз, когда я опускался до худших безумств и грехов, я молил её о прощении, — Он целует его у висков, слезы по-прежнему стекают по его щекам. — Когда не станет тебя, я не смогу, не стану молиться твоему образу…       — Я не прошу этого…       — Это не то, что я хочу сказать, — он посмотрел на Корина так нежно и открыто, словно они вернулись в года, когда впервые познакомились. — Человек не может молиться другому человеку, Сесил. Ты не оставил мне шанса поверить в то, что ты больше, чем человек. Невозможно обожествлять того, кого ты знаешь и принимаешь до конца. Ты сделал всё, чтобы я принял тебя до конца, — Корин кладёт руку, обволакивая его щеку. — И я пытался, всегда пытался сделать для тебя то же самое. Ты можешь мне не верить, но в этом было всё — моя душа, моё сердце и каждый его удар.       — Корин, пообещай мне… — он смотрел на него теперь тоже со слезами застывшими в глазах. — Не оставляй Виктора, — слезы пролились и он вдохнул тяжело, словно воздух не хотел попадать в легких. — Люби его. Просто люби. Никогда не оставляй его и люби, Корин… Не дай ему погибнуть в этом мире в одиночестве, — ему перестаёт хватать поздуха посреди долгой фразы, но он заставляет себя произносить слова вопреки отдышке. — Я так прошу тебя, прошу тебя… После всего, через что мы его провели, он не заслуживает остаться и без тебя тоже. Даже если он будет ненавидеть тебя, не отходи никогда, Корин.       Корин прижимает Сесила к себе, укачивая в руках и успокаивая.       — Тебе не надо просить об этом. Он мой сын, я всегда буду на его стороне.       — Если надо прокляни меня. Обвини меня во всем, но только сделай так, чтобы у него кто-то был в этом мире...       Корин целует его с нежностью, не давая больше словам просачиваться. Болезненное тепло укачивает их в тяжелый сон, когда нет ничего кроме надежды, что всё слёзы будут когда-то пролиты до той степени, что после них останутся только ясность и покой.

      ***      

      Когда через пару недель Сесил умер у него на руках, то он ещё долго сидел в их кровати, держа его труп в руках, не в состоянии даже проверить застывший пульс. Ему было трудно ответить, когда он понял, что Сесила не стало. Не было ни боли, ни злости, ни мольбы. Вокруг него и внутри него была пустота.       Ему было сложно поверить в то, что мир продолжал существовать, потому что это несовместимые вещи — парадокс. Мир не может существовать без Сесила Хаймердингера, значит это сон и ему нужно проснуться.       Он не помнит разосланные секретарем письма, завещание, которое вручил ему юрист, не помнит монахов, которые унесли тело Хаймердингера. Не помнит ел он или пил всё это время. Не помнит речей на похоронах. Смерть Хаймердингера по-прежнему не существовала для него. Он сидел на последнем ряду и слушал про какого-то человека, которого никогда не существовало. Его Сесил был жив, он должен был остаться в живых — ему нужно было только дождаться.       В день похорон Хаймердингера он ещё не знал, что остаток своих дней на Земле он будет засыпать с помощью наркотиков и продолжать жить только ради Виктора.       Ноги сами несли его как можно дальше от церкви. Он остановился только, когда не было возможности идти вперед — перед ним разверзся обрыв, за гранью которого бороздили черное месиво моря белые стрелки волн. Он не знает сколько времени он простоял там, но только когда Виктор обратился к нему — он снова вспомнил, где находится.       — Что привело вас обратно в аббатство, Синджед? Я полагал, что ваша ссора с Хаймердингером навсегда избавила вас от общепринятых обрядов почтения.       — Море так красиво разбивается о скалы, Ваше Преподобие, — говорит Синджед первые свои слова за все эти дни и чувствует, что для них нет места в его горле, и потом другой голос продолжает вместо него. — Мне всегда представлялось, что ложь точно таким же образом разрушается об истину.        — Не слишком ли лирично, Синджед? — Виктор улыбается мягко. — Давным давно я пообещал кое-что Хаймердингеру, и он пообещал мне взамен, — Синджед поправляет шарф у шеи, пытаясь задушить слова, которые должны быть сказаны ради Орианны, ради предательства. Потому что он не может любить Виктора сильнее, чем Орианну, — Виктор, я поклялся хранить этот секрет, покуда бьётся сердце Хаймердинегра. Но его сердце остановилось…       — Говори, Синджед, — Виктор снова верит ему.       — Ваши родители… Виктор, твои родители не были контрабандистами. Они были учеными, которые отказались от своих привилегий и отправились в Нижний город, чтобы помочь другим. Они не были частью Пилтоверской знати, они просто старались сделать мир лучше, — Синджед делает вдох, сдерживая спазм от горечи, — Мы с Хаймердингером были хорошими друзьями в то время. Я умолял его помочь им. Я умолял его отказаться от пропаганды церкви и мыслить самостоятельно. Прошлое проскальзывает между пальцев, как шелковый платок и всё его узоры пропитаны образами дней, когда все в мире будто бы забыли, как можно поступать правильно. — Контрабанда… за которую их судили, — Синджед продолжает. — Всего лишь устройства, которые они пытались выкупить, чтобы улучшить жизнь Нижнего города. Детали и ресурсы, которые не достать иначе, — доктор позволяет голосу слегка просесть от невыносимой боли и несправедливости, которую он носил собой четверть века. — Виктор, твои родители были невиновны. Они никогда не были преступниками. — Всё это время… Ты лгал мне… — Виктор отвечает разочарованно и глухо. — Я проклял Хаймердингера в тот день, когда он предал твоих родителей. Город требовал жертв, чтобы оправдать убытки. Церковь требовала утешительную статистику. Хаймердингер был слаб, и верил в церковь сильнее, чем в правду. Как я его не умолял, он не переменил своего решения. «Малая жертва ради общего блага» — сказал он мне. Я не хотел иметь с ним ничего общего, — Синджед встаёт, аккуратно делая шаг навстречу Виктору и проговаривает последние капли лжи. Как научил его Сесил, — Но ты… Виктор. Ты был настолько исключительным. Ты был всем, чем могли мечтать стать твои родители. Никто не мог отрицать твой талант. Никто. — Что предложил тебе Хаймердингер? — Ему не нужно было ничего предлагать, но мы сошлись на его помощи в моих исследованиях и спокойной жизни для Нижнего города, — Синдждед кладёт руку на плечо Виктора, — Я хотел спасти тебя, Виктор. — Синджед заставляет Виктора посмотреть ему в глаза и в этот раз наконец-то капля правды, которая врезается отдельной болью ему прямиком в грудь, когда глаза молодого инквизитора всё меньше и меньше наполнены обидой и всё больше надеждой на любовь своих приёмных родителей, — Он тоже хотел спасти тебя. Прошлое нельзя было изменить, но будущее… Будущее, Виктор, всё ещё принадлежало нам. — Всё это время… — Всё это время ты потратил на то, чтобы стать человеком, который достоин имени своих родителей, — впервые в жизни он не может сдержать слезы при Викторе. — Они бы гордились тобой так же, как гордились тобой мы с Хаймердингером. — Я хочу знать их имена, мне нужны все записи, где они жили, количество живых родственников, счета, записки, каждая бумажка из архива… — Виктор разворачивается и уходит, а потом оборачивается, чтобы добавить последнюю фразу. — И, Синджед, я хочу чтобы ты знал — я не прощаю тебя. Доктор остаётся один, вглядываясь в кипящее от ветра море. Особенно мощная волна наконец-то заставляет огромный кусок глины свалиться в бурную пену. Он отшатывается от края и падает на колени от слабости, стараясь подавить приступ тошноты, горло сдавливает от спазма, глаза щиплет от слез.       Горе опять делает его уродливым человеком в своей жалости к себе, но он не способен ему сопротивляться. Это момент, которого он боялся больше всего. Что Сесил заберет у него уверенность в том, что он должен делать дальше. Вечный яд, который просачивался и разрушал...       Но почему тогда он не может ненавидеть Сесила за это? Почему он готов вернуться в каждый упущенный момент и умолять об отраве, когда её было так много, а он наивно её избегал.