Тайна господина Кима

На узкой верхней койке, освещённой серым ранним светом, два силуэта сливались воедино, словно две ноты одной мелодии. Медленно распахнув веки, Хонджун первым почувствовал прохладу утреннего воздуха, что скользнула по его плечам. Его взгляд упал на темные пряди, небрежно разбросанные по подушке, и на едва заметный изгиб шеи — там, где тёмный шрам пересёк кожу, оставленный ножом прошлой ночью. Сонхва, неразлучный даже во сне, прижался к Хонджуну носом к шее, будто ища в её тепле опору и защиту. Его дыхание было тихим и ровным, губы чуть приоткрыты, а ресницы — тяжёлыми от недосыпа. В этом проснувшемся мире, заключённом в холодных стенах камеры, они могли позволить себе мгновение невинной близости: ни вины, ни боли, лишь чувство, что где-то за дверями их ещё ждёт всё, кроме этой короткой передышки. Ким осторожно склонился над Паком, отпуская на мгновение страхи и сомнения. Лёгкий перелив света обрисовывал контуры шрама, и он проводил по нему пальцем, словно читая будто старую, но значимую историю. В эту минуту между ними не было ни предательства, ни обиды — лишь тихая просьба о прощении, заключённая в тепле прикосновения и мягких вздохах под утренним светом. Сонхва вдруг дернулся: плечо вздрогнуло, как от застарелой боли, подбородок чуть дернулся, и тёплое тело рядом подрогнуло. В тот же миг холодок прошёл по Хонджуну — он вздрогнул и резко сел, спеша отстраниться, но взгляд упал на переплетённые руки. Он всё ещё лежал вплотную, обняв брюнета, не помня, когда успел накрыть их одеялом и притянуть к себе. Сердце забилось учащённо, сбив дыхание. Хонджун на миг закрыл глаза, ощущая, как в груди распускается странная смесь тревоги и сладкого волнения. Он хотел разбудить Пака, спросить, что заставило его оказаться здесь, почему они оказались настолько близки — но голос застыл где-то в горле. Вместо этого он медленно повернул голову, чтобы ещё раз рассмотреть каждую черточку лица спящего: слегка приоткрытые губы, длинные тёмные ресницы, смутный изгиб губ при самом слабом намёке улыбки. Свет утра брезжил за щелью небольного железного окошка, рисуя на коже тончайшие блики. Хонджун касался ладонью плеча, ощущая тепло, которое, казалось, могло расплавить все страхи. Он заслонил Сонхва плечом, как будто охраняя сон, и замер, наслаждаясь мгновением, — настолько полностью, что время будто остановилось, а вокруг остались только их учащённые дыханья и тихий ритм разбуженного сердца. Хонджун лежал, затаив дыхание, и не понимал, что произошло этой ночью. В голове стоял лишь гулкий вопрос без ответа, и казалось, что любое движение разрушит этот хрупкий мир, в котором он оказался. Он не хотел вставать, не хотел даже пошевелиться: тяжесть тела Сонхва рядом, приглушённое биение его сердца были куда реальнее любых мыслей. Взгляд Кима­ упорно цеплялся за тёмные пряди, распавшиеся на подушке, и будь можно, он не отводил бы глаз никогда. Что-то незримое тянуло его к этому тихому, спящему силуэту — может, впервые за долгое время он не хотел бежать от собственных чувств. Осторожно провёл ладонью по чёрным, слегка взлохмаченным волосам, и тепло рук мягко расплылось по всему телу, разливая сладкую тревогу и беспокойство. Он ощущал, как под кожей разгорается странный свет: часть его всё ещё боялась ответственности, боялась утратить привычный порядок, но другая — не менее сильная — напирала изнутри, шепча, что именно здесь он хочет быть. В груди застучало быстрее, губы дрожали от глубинного волнения, а в душе возникало предчувствие чего-то неизбежного и прекрасного, чего-то, что ещё вчера казалось невозможным. И он остался, прижавшись к Паку, слушая собственное сердце и не зная, куда заведёт их это молчаливое утро. Сонхва дрогнул от самой лёгкой вибрации прикосновения: словно из глубокой реки в нём зашевелилась зыбкая волна. Он тихо вздохнул, поворачивая голову, и пальцы Хонджуна ненароком скользнули по его шее. В этот миг и сам Хонджун напрягся, сердце застучало громче, как будто напоминая: «Осторожнее». Но было уже поздно — мир вокруг растворился в приглушённом тепле. Сонхва медленно распахнул веки. Внешний свет ещё не проник в комнату, но в полутени он чётко увидел лицо Хонджуна, наклонившееся над ним. Пак улыбнулся — чуть взъерошенными ресницами, губами, растянувшимися от сна и удивления. Эта улыбка его казалась едва уловимой, но архитектор ощутил, как внутри что-то разливается, разгорается, наполняя каждую клеточку теплом и радостным трепетом. Этого едва заметного движения губ оказалось достаточно: Хонджун внезапно отстранился, будто песок под ногами рассыпался. Он выпрямился, сердце подскакивало, а голос застрял где-то в горле. Несколько секунд он смотрел на Сонхва, изумлённо улыбаясь в ответ, а затем, не в силах больше сдерживаться, быстро встал на ноги, чувствуя, как тёплая искра надежды и волнения разгорается в груди. Сонхва приоткрыл глаза, слегка потянул плечи и, едва улыбнувшись, прохрипел: — Доброе утро, причина шрама до конца всей моей жизни. Он потянулся, пальцы лёгонько зацепили веки и сонно стали тереть глаза, словно пытаясь стереть остатки ночи. Хонджун всё ещё щурился и, наконец обретя голос, тихо проговорил: — Подожди… Почему мы спали вместе? Как мы вообще оказались в этой кровати? Сонхва лениво приподнял бровь, уголки губ заиграли хитрой улыбкой. Он перевёл взгляд на Хонджуна и спокойно ответил: — Ты что, не помнишь? После полуночных строек офис закрыли на замок, а мы оказались без ключей и без такси. Единственное свободное жильё — через дорогу. Хозяин милостиво впустил нас в спальню на втором этаже, но мы оба были настолько вымотаны, что рухнули прямо под одеяло. Вот и проснулись вместе. Он ещё раз потёр глаза и, едва заметно улыбнувшись, добавил: — Ничего не попишешь — вот так случаются самые приятные повреждения памяти. — Хорошая шутка, Пак Сонхва. — Спасибо, я даже не старался. Хонджун почувствовал, как в груди что-то сжалось. Он помнил всё: хрип Сонхва, кровь на своих пальцах, его собственный голос, полный ненависти. Но теперь… теперь он смотрел на эту рану, и в нем не было злости. Только странная, необъяснимая тяжесть. Он толкнул Сонхва в плечо. — Почему ты здесь? — спросил он хрипло, голос еще грубый от сна. Сонхва медленно приподнялся на локте, и шрам на его шее напрягся. — Господи, Хонджун, — прошептал он, — я не попугай, чтобы повторять тебе одно и то же сто раз. Если хочешь, могу уйти. В его голосе не было злости. Была только усталость. Усталость от этой камеры, от этих стен, от этой бесконечной игры, в которой они то враги, то… что-то еще. Хонджун не ответил сразу. Он смотрел на Сонхва — на его сжатые губы, на тень ресниц, падающую на скулы, на этот проклятый шрам, который теперь навсегда свяжет их. И через минуту, почти неслышно, выдохнул: — Не уходи. Тишина. Сонхва замер. В его глазах промелькнуло что-то неуловимое — удивление? Облегчение? Или просто понимание того, что даже в этой тюрьме, даже после ножей и крови, они все равно остаются здесь. Вместе. Он не ушел. Он не собирался уходить, даже если бы Ким ответил ему по-другому. Пак говорил тихо, но каждое его слово падало в тишину камеры с весом клятвы, высеченной в камне. Его темные глаза, обычно насмешливые или холодные, сейчас горели редкой серьезностью. — Хонджун, мы с Юнхо разбираемся с этим уже давно. — Он провел рукой по лицу, и в этом жесте читалась усталость, но не слабость. — Я понятия не имею, кто за этим стоит. Не знаю, как искать это нечто... — Его голос дрогнул, но тут же окреп. — Но я обещаю, что мы вместе выйдем отсюда. Хонджун смотрел на него, не моргая. В груди что-то сжалось — не злость, не недоверие, а что-то глубже, что он не мог назвать. Обещание. Сонхва редко что-то обещал. И уж тем редко *кому-то*. — Ты веришь в эту хрень? — хрипло спросил Хонджун, но в его голосе не было насмешки. Было что-то другое — почти надежда, которую он сам боялся признать. Сонхва усмехнулся, но в этот раз без привычной язвительности. — Нет. — Он наклонился ближе, и в полумраке его лицо казалось резче, старше. — Но я верю в нас. Тишина. Хонджун почувствовал, как что-то внутри него сдвинулось. Как будто тяжелый камень, который он таскал в груди все эти месяцы, наконец покачнулся. Он не знал, верит ли он Сонхва. Не знал, правда ли то, что тот сказал. Но впервые за долгое время он почувствовал — он не один. И это было страшнее и важнее любой правды. — Ладно, — наконец пробормотал Хонджун, отводя взгляд. — Но если это ловушка — я прикончу тебя первым. Сонхва рассмеялся — коротко, глухо. — Как будто я ожидал другого ответа. И в этот момент, несмотря на все, Хонджун понял: что бы ни ждало их снаружи — они уже не смогут повернуть назад. И, возможно, он и не хотел. Хонджун всегда был один. Да, вокруг него были люди — друзья, которые смеялись над его шутками, мама, которая гладила его по голове и говорила «ты у меня особенный». Но между их словами и его сердцем будто стояла толстая стеклянная стена. Он слышал их, видел их улыбки, но не до конца чувствовал. Как будто он существовал в параллельном мире, где все звуки доносились приглушенно, а цвета были чуть бледнее. Он научился прятать это. Надевал маску — то насмешливую, то холодную, то равнодушную. Иногда даже сам забывал, что под ней — пустота. До тех пор, пока не оставался один. Тогда тишина становилась оглушительной. И вот теперь — эта камера. Эти серые стены. Этот человек рядом, который, казалось бы, должен был ненавидеть его больше всех. Но Сонхва не ушел. Не отвернулся, не предал, не сказал «ты не стоишь того, чтобы за тебя держаться». И это... это было страшно. Потому что Хонджун не знал, что делать с тем, что его наконец видят. Не того, кем он притворяется. Не того, кем его хотят видеть. А именно его — сломанного, злого, одинокого. И все равно — остаются. — Если хочешь, могу уйти, — сказал Сонхва. — Не уходи, — вырвалось у Хонджуна почти против воли. И в этот момент он понял, что больше всего на свете боится не боли, не смерти, а того, что стеклянная стена снова вырастет. А Сонхва... Сонхва просто остался. Без лишних слов. Без обещаний. Но впервые за долгие годы Хонджун почувствовал — он не один. И, возможно, это было важнее всего остального. *** Квартира Сана была погружена в полумрак — лишь тусклый свет настольной лампы отбрасывал дрожащие тени на стены, заваленные папками с делами и картами, испещренными пометками. На столе стоял недопитый кофе, уже холодный. Юнхо сидел, откинувшись на спинку кресла, пальцы нервно постукивали по ручке. Его обычно безупречный вид был слегка растрепан — темные синие волосы беспорядочно падали на лоб, тень небритости подчеркивала резкость скул. Он выглядел уставшим, но в его глазах горел холодный, методичный огонь. — Это не просто коррупция, — тихо произнес он, перебирая документы. — Это система. Кто-то *сверху* решил, что можно просто стирать людей. Без суда. Без следствия. Сан, сидевший напротив, медленно провел рукой по лицу. Его обычно спокойные глаза сейчас были напряжены. — Ты прав, — он отодвинул карту, на которой красным были помечены места исчезновений. — Но кто? Полиция? Прокуратура? Или кто-то еще выше? Юнхо замер на секунду, его взгляд стал острым, как лезвие. — Выше. Тишина повисла между ними, густая, как смог. — Ты думаешь, это политика? — Сан понизил голос, будто боялся, что стены услышат. Чон усмехнулся, но в этом смехе не было веселья. — Это всегда политика. Но не та, о которой кричат в новостях. Это тени. Те, кто решает, кому жить, а кому… исчезнуть. Он резко встал, подошел к окну. За стеклом — город, яркий, беззаботный, ничего не подозревающий. — Они отправляют людей в эту тюрьму не просто так. Там что-то есть. Что-то, что им нужно скрыть. — Или кого-то, — добавил Чхве. Юнхо повернулся. Его лицо было жестким. — Мы найдем это. И если этот кто-то думает, что законы для него не писаны… — Он не договорил, но в его глазах промелькнуло что-то опасное. — Тогда мы сыграем без правил. Сан медленно кивнул. И где-то вдали, за окном, завыл ветер — будто сама тьма зашевелилась, почувствовав, что за ней начали охоту. Юнхо перевернул страницу в блокноте, его карандаш замер над строчкой с именем очередного "исчезнувшего". — Есть один путь, — он откинулся на спинку кожаного кресла, пальцы сложив домиком. — В северном крыле сидит тип по кличке Крыса. Бывший бухгалтер, попал туда за "неправильные" цифры в отчетах. Он сделал паузу, его взгляд стал холодным и расчетливым. — Он торгует информацией за сигареты. Думаю, за настоящие деньги расскажет всё, что видел. Сан фыркнул, отхлебнул дешевого виски из граненого стакана. — Тебе легко говорить, адвокат с дохера баблом, — он провел рукой по щетине, но в углу рта дрогнула усмешка. — Но идея неплохая. Юнхо ухмыльнулся — не тот его обычный, светский оскал для суда, а что-то более острое, почти волчье. — Бьюсь об заклад, ты уже придумал, как сделать это элегантно. — Элегантно? — Сан поставил стакан со стуком. — Я думал просто засунуть пачку купюр этому Крысе в глотку, пока он не начнет петь. Тишина. Потом Юнхо рассмеялся — низко, беззвучно, одними плечами. — Знаешь, иногда я забываю, почему мы дружим. — Потому что я говорю то, о чем ты только думаешь, — Сан допил виски, поставил стакан. — И делаю то, на что у тебя слишком чистый костюм. Юнхо вытащил из внутреннего кармана конверт, толстый от банкнот. — Тогда вот твой пропуск в ад. Сан взял конверт, взвесил в руке. — Ты уверен, что хочешь знать правду? — его голос внезапно стал серьезным. — Иногда, когда начинаешь копать, находишь не только грязь. Находишь вещи, после которых уже не сможешь жить как прежде. Юнхо поправил манжет, где поблескивали запонки. Его лицо было спокойным. — Я перестал жить "как прежде" в тот день, когда Хонджун попал туда. — Иногда мне кажется, что ты не адвокат, а настоящий детектив. Они замолчали. Где-то за окном завыла сирена. Игра началась. *** Тюремный коридор пахнет сыростью, дезинфекцией и страхом. Сан шёл, не торопясь, руки в карманах, пальцы сжимают конверт с деньгами. На лице — привычная маска безразличия, но глаза сканируют каждую тень. "Камера 34. Крыса" Дверь открылась со скрипом. В углу, на койке, сидел тощий мужчина с острой бородкой и бегающими глазками. Увидев Сана, он съёжился, потом расплылся в улыбке — слишком сладкой, слишком нервной. — Ну-ну, — прошипел Крыса, — новый клиент? Или просто любопытный? Сан молча бросил конверт ему на колени. — Открывай. Тот лихорадочно разорвал бумагу, пальцы дрожали, пересчитывая купюры. Глаза расширились. — Ого... Серьёзно? За что такая честь? — Информация. О том, кто на самом деле отправляет людей в эту дыру. Крыса замер, потом фыркнул, спрятал деньги под матрас. — Ты не первый, кто спрашивает. Но ты хотя бы платишь. Он наклонился ближе, запах дешёвого табака и пота ударил в нос. — Вот только крыса здесь не я, дружок. Сан почувствовал, как по спине пробежал холодок. — Говори яснее. — Крыса — там, — Крыса ткнул грязным пальцем куда-то в сторону, за стены. — В окружении твоего Хонджуна. Его *друзья*. Сан стиснул зубы. — Имя. — О-о-о, нет, — Крыса закачал головой, — это уже дороже. — Сколько? — Не в деньгах дело. — Впервые голос Крысы стал серьёзным. — Ты же понимаешь... если я скажу, я стану следующим "исчезнувшим". Тишина. Сан медленно поднялся. — Тогда наслаждайся своими деньгами, пока можешь. Он развернулся к двери. — Жди знака! — вдруг крикнул Крыса ему в спину. — Они всегда оставляют знак! Дверь захлопнулась. В кармане Сана тихо щёлкнул выключенный диктофон. "Крыса в окружении Хонджуна..." Город за стенами тюрьмы внезапно показался ему куда более опасным, чем эта камера. Но Сан не ушел. Он включил новую запись диктофона. Дверь осталась закрытой, но воздух в камере вдруг стал густым, как свинец. Крыса почувствовал это раньше, чем увидел — как тень Чхве медленно развернулась, как его плечи расправились, заполняя собой все пространство. — Подожди, дружок... — залепетал Крыса, отползая к стене. Но Сан был уже рядом. Одним движением он вцепился в грязную робу Крысы и пришвырнул его к стене. Тело тощего информатора глухо ударилось о бетон, зубы клацнули. — Я не твой дружок, — голос Сана звучал тихо, почти ласково, но в нем дрожала сталь. — И у нас больше нет времени на игры. Крыса захрипел, пытаясь высвободиться, но пальцы Сана впились в его шею, прижимая, как гвоздь. — Ты... ты не понимаешь... — булькал он, глаза вылезали из орбит. — Я понимаю одно, — Сан наклонился ближе, его дыхание обожгло ухо Крысы. — Либо ты говоришь сейчас. Либо твои кости начнут ломаться по одному. Выбирай. Он немного ослабил хватку, давая тому вдохнуть. Крыса захлебнулся воздухом, слюна потекла по подбородку. — О-о-кей... о-кей... — он заморгал, слезы выступили на глазах. — Только... отпусти... Сан не отпустил. Но пальцы чуть разжались. — Имя. — Их... их трое... — прошептал Крыса, дрожа. — Один... в полиции... второй... Он замолчал, глаза метнулись к двери, будто боясь, что ее вот-вот распахнут. — Второй — тот, кого Хонджун считал самым близким человеком. Сан почувствовал, как по его спине пробежали ледяные мурашки. — Минги? Крыса кивнул, едва заметно. — Третий? — Его дружок Миндже. Он... он сводит счеты. А полиция прикрывает. На секунду в камере повисла тишина. Даже тени замерли. Потом Сан разжал пальцы. Крыса рухнул на пол, хватая ртом воздух. — Что насчет полиции? Кто там у них самый главный? — Я.. Я правда не знаю. Никто не знает. Правда, дружок, поверь мне! — Если ты врешь... — Клянусь, нет! — Крыса схватил его за штанину. — Они... они называют это "чисткой". Сан посмотрел на него — на этот жалкий комок страха и грязи — и вдруг понял: он не врет. Правда оказалась хуже, чем он мог предположить. Он развернулся и вышел, не оглядываясь. За спиной остался лишь шёпот Крысы: — Беги... пока можешь... Но Сан уже знал — бежать было некуда. Игра только начиналась. Дверь распахнулась с грохотом, когда Сан ворвался в квартиру. Минги даже не успел поднять голову от игрового джойстика — в следующее мгновение его уже прижали к стене, ладонь Сана впилась в его горло. — Ты думал, это сойдет тебе с рук? — прошипел Сан, в голосе — лезвие. Минги попытался вырваться, но пальцы только сильнее впились в его шею. — О чем... ты... — Не притворяйся! Ты продал Хонджуна! — Сан ударил его кулаком в живот. Минги согнулся, но Чхве не отпустил. — Ты отправил его туда! Ты знал, что это за место! Глаза Минги расширились — не от страха, а от шока. — Я... я не... — Врешь! — Я не знал! — Минги выдохнул, голос дрогнул. — Я думал... это просто испуг... Сан замер. Что-то в тоне Минги звучало... слишком искренне. Он ослабил хватку. — Что ты сделал? Минги сглотнул, губы дрожали. — Я... я просто хотел, чтобы он почувствовал, каково это. Когда тебя бросают. Тишина. Сан отступил на шаг, будто увидел его впервые. — Ты... Он не мог поверить. — Ты отправил его туда из-за... Минги не ответил. Но его глаза — горящие, полные боли и глупой, детской обиды — сказали все за него. — Боже... — Сан провел рукой по лицу. — Ты даже не понимаешь, во что ввязался. Минги выпрямился, лицо исказилось. — А ты? Ты вообще знаешь, что там происходит? Сан не ответил. Потому что теперь он понимал — Минги был всего лишь пешкой. Кто-то другой использовал его месть. И этот кто-то... — Миндже. Минги побледнел. — Что? — Это он подставил Хонджуна. А тебя просто использовал. Минги покачал головой. — Нет... он сказал... Но Сан уже видел — правда медленно доходила до него. И в его глазах появился ужас. — О нет... Сан повернулся к двери. Теперь он знал, куда идти. А Минги остался стоять посреди комнаты, с деталями разбитого джойстика на полу и осознанием, что его месть... ...обернулась против того, кого он все еще любил. Дождь хлестал по спине, когда Сан стоял уже перед массивной дубовой дверью пентхауса Миндже, адрес которого он моментально узнал у Юнхо. Каждый удар его кулака по дереву отдавался глухим эхом в пустых коридорах элитного дома. — Миндже! Сукин ты сын! — его голос, хриплый от ярости, резал ночную тишину. — Если ты не откроешь, я вырву не только эти двери, но и все твои тридцать два зуба! Тишина. Потом — щелчок замка. Дверь приоткрылась, и в щели показалось бледное, усталое лицо Миндже. Глаза — пустые, как у человека, который давно перестал бояться. — Я знал, что ты придешь, — прошептал он, отступая назад. Сан ворвался внутрь, дверь захлопнулась за его спиной с глухим стуком. Пентхаус был стерильно чистым, будто музей. Ни пылинки, ни эмоции. Только холодный мрамор и стекло. — Почему Хонджун? Кто вами управляет?— Сан не стал тратить время. Миндже медленно подошел к барной стойке, налил себе виски. Рука не дрожала. — Ты действительно думаешь, что все так просто? — Отвечай! Миндже сделал глоток, поставил бокал. — Потому что он тот, кто должен быть там. Сан рванул вперед, схватил его за воротник рубашки. — Ты отправил его в ад! Миндже не сопротивлялся. Его губы растянулись в улыбке — безжизненной, как у покойника. — Нет. Он сам туда пошел. Сан замер. — Что? — Он играл с огнем. Моим огнем. И вместо того, чтобы молчать... решил играть в героя. Сан почувствовал, как земля уходит из-под ног. — Каким огнем? Миндже вздохнул, будто устал от этого разговора. — Ты действительно не понимаешь? — он наклонился ближе. — Эта тюрьма — не просто тюрьма. Это лаборатория. А Хонджун... он был слишком близко. Лаборатория. Миндже разлил виски по хрустальным бокалам, будто собирался не на исповедь, а на званый ужин. Лед звенел, как осколки правды. — Это не просто тюрьма, Сан. — Он протянул бокал, но тот остался висеть в воздухе между ними. — Это... аукцион. Дождь за окном бил в стекло, ритмично, как счетчик. — Представь: богатые люди. Очень богатые. У них есть враги — те, кто избежал закона. Мошенники, насильники, коррупционеры... те, кого не достанет даже наша "справедливость". Сан почувствовал, как сжимаются кулаки. — И что? Они платят вам, чтобы вы их похищали? Миндже улыбнулся — так улыбаются, объясняя ребенку, что монеты под подушкой берут не зубные феи. — Нет. Они платят за выбор. Он сделал глоток, не спеша. — Камеры транслируются. Покупатель выбирает "заключенного", оплачивает... и получает прямой эфир. Можешь заказать пытку. Можешь — побег с охотой. А можешь... — он наклонился, — просто наблюдать, как человек гниет заживо. Сану стало физически плохо. — Ты недооцениваешь изящность этой системы, - его голос звучал почти восхищенно. — Это не просто тюрьма. Это... театр возмездия. Сан почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Миндже подошел к окну, любуясь отражением города в лужах. — Богатые платят за катарсис. За возможность увидеть, как страдают те, кто избежал законного наказания. — Он обернулся, и в его глазах вспыхнул холодный восторг. — Да даже убийцы. Все те, кого не смогли посадить. Сан стиснул зубы: — А Хонджун? Он что, кого-то убил? Тень пробежала по лицу Миндже. Его пальцы сжали бокал так, что стекло застонало. — Ты не в курсе про смерть отца Сонхва? Твой дружок его и убил. — Он сделал паузу. — Ну а вообще, это не главная причина его страданий. Я ведь сказал тебе, что он играл с огнем? Он заигрывал с Сонхва. — Губы искривились в подобии улыбки. — Мой Сонхва. В комнате стало душно. — Ты... ты отправил его туда из-за ревности? — Голос Сана дрогнул от ярости. Миндже сделал глоток, наслаждаясь моментом. — О, это прекрасная ирония. Теперь он сам стал частью шоу. — Он приблизился, и в его дыхании ощущался сладковатый запах коньяка и безумия. — Знаешь, самое смешное? Он там ни за что. Просто... жертва обстоятельств. Сан почувствовал, как его кровь стынет. — Что вы там делаете? Миндже рассмеялся — тихо, беззвучно. — Ты хочешь знать? — он повернулся к окну, за которым мерцал ночной город. — Тогда присоединяйся к нему. В ту же секунду из-за дверей спальни вышли двое в черном. Сан не успел среагировать. Удар в затылок. Темнота. Последнее, что он услышал, был голос Миндже: — Отправьте его к Хонджуну. И мир погас. И так погасла надежда на спасение у Хонджуна.