Тайна господина Кима

Звук тяжёлого ключа, лязгающего в замке, разрезал воздух, как нож. Скрип ржавых петель прозвучал оглушительно громко. Дверь камеры с медленным, давящим стоном отворилась, и в проёме возникла силуэтная фигура в униформе. Время замедлилось. Ещё до того, как дверь полностью распахнулась, до того, как глаза сотрудника успели привыкнуть к полумраку камеры, Хонджун уже двигался. Его действие было не порывом ярости, а выверенным, молниеносным импульсом, отточенным до автоматизма. Он не шагнул — он возник рядом с дверным косяком, как тень, отделившаяся от стены. Не было ни крика, ни предупреждения. Только холодный, неумолимый металл, прижатый к виску вошедшего. Хонджун придвинулся вплотную, его могучее тело заблокировало проход, а левая рука тяжело легла на плечо охранника, парализуя его. — Ни звука, — голос Хонджуна был низким, ровным и абсолютно безэмоциональным. Он не угрожал. Он констатировал. Он был спокоен, как сама смерть, что он держал в своей руке. Глаза сотрудника, широко распахнутые от шока, смотрели в пустоту перед собой. Он замер, его дыхание застряло в горле. Он почувствовал не просто ствол, а всю непоколебимую волю, всю отчаянную решимость, стоящую за ним. Один неверный вдох, один шепот — и всё будет кончено. Власть в этой бетонной коробке на мгновение перешла от того, кто носит униформу, к тому, кто держал в руках пистолет. Когда ледяное прикосновение ствола парализовало охранника, в камере начался отлаженный, беззвучный хаос. — Один звук, одно движение — и твои мозги украсят эту стену, — голос Хонджуна был низким, свистящим шепотом, в котором не было ни капли пустых угроз. Он вжал ствол глубже в висок мужчины, и тот непроизвольно втянул голову в плечи. — Где дежурный? Сколько человек на посту? Пока Хонджун говорил, Сан действовал. Он рванулся с нар, как пружина. Его движения были резкими, точными. Он обхватил сотрудника сзади, одной рукой вцепившись в его ремень, а другой — в плечо, прижимая его спиной к своей груди. Он использовал собственный вес, чтобы обездвижить более крупного мужчину, лишив его возможности рвануться или ударить. — Не шевелись, — прошипел Сан прямо в ухо охраннику, его дыхание было горячим и частым. Он чувствовал, как под униформой напряглись каждые мускулы, готовые к сопротивлению, но угроза пистолета и их скоординированные действия держали его в замкнутом пространстве страха. Хонджун, видя, что Сан его контролирует, ослабил хватку, но дуло не отодвинул ни на миллиметр. Его глаза, холодные и оценивающие, сканировали лицо охранника, выискивая малейший признак обмана или паники. — Говори, — приказал он, и тишина в камере стала еще более звенящей, разрываемая лишь прерывистым дыханием их пленника. — У тебя три секунды. Молчание охранника стало его ответом. Губы сжались в тонкую упрямую линию, в глазах, полных животного страха, всё же промелькнула искра вызова — слепая вера в инструкции и устав. Он был готов принять смерть, но не предать. Это молчание длилось всего мгновение, но его было достаточно. Хонджун не стал повторять вопрос. Не стал уговаривать. Его ответ был мгновенным и безжалостным. Он не выстрелил. Он с силой, коротким и жёстким движением, вдавил дуло пистолета в висок мужчины. Раздался приглушённый, влажный звук, когда металл впился в кожу и мягкие ткани. Лицо охранника исказилось гримасой чистой, невыносимой боли. Он не закричал — воздух с силой вырвался из его лёгких сдавленным стоном. Его тело, до этого напряжённое и готовое к сопротивлению, вдруг скорчилось. Он согнулся в талии, голова беспомощно дёрнулась в сторону, но Сан, державший его мёртвой хваткой, не позволил ему сдвинуться с места. — Ты думаешь, это игра? — прошипел Хонджун, наклоняясь так близко, что его дыхание смешалось с прерывимым пыхтением охранника. Его голос был тихим и страшным в своей обманчивой ровности. — Я не буду тратить на тебя патроны. Я размозжу твой череп о косяк, если ты не откроешь рот в следующую секунду. Говори. Пока в углу камеры разворачивалась эта напряжённая, жестокая сцена, Сонхва оставался в тени. Его глаза, холодные и ясные, наблюдали за происходящим без тени паники. Он видел, как Хонджун, словно сама стихия возмездия, держал охранника на грани, а Сан, как его точный и безжалостный инструмент, обеспечивал контроль. Они справлялись. Слишком хорошо. И в этом была своя, леденящая душу, опасность. Он понимал, что эта ярость, этот накал — ненадёжные союзники. Они могли привести к выстрелу, к шуму, к быстрому и кровавому концу. Им нужна была не просто месть стражнику, им нужен был путь. Выход. И он знал, куда он ведёт. Медленно, без резких движений, Сонхва отделился от стены и сделал несколько шагов вперёд. Он не встал рядом, не вторгся в их пространство. Он остановился в шаге, его фигура оставалась спокойным, почти отстранённым центром в эпицентре бури. Его голос, когда он заговорил, не был ни громким, ни угрожающим. Он был ровным, проницательным и обволакивающе спокойным, как поверхность воды перед штормом. Он смотрел прямо на охранника, чьё лицо было искажено болью и страхом. — Ты можешь сохранить себе жизнь, — произнёс Сонхва, и его слова прозвучали как констатация простого факта. — Не геройствуй ради системы, которая сломает тебя, как щепку. Отведи нас к главному. К Миндже. Он не просил. Он предлагал единственный логичный выход. И в его глазах, обращённых к охраннику, читалась не жалость, а холодный расчёт. Он понимал человека лучше, чем Хонджун с его пистолетом. Он понимал, что даже самый стойкий может сломаться, если ему предложить ясный путь к спасению. И этот путь он сейчас и прокладывал — прямо в логово к их общему врагу. Фраза Сонхва повисла в воздухе, предложив охраннику ясный и единственный шанс на выживание. Но вместо ожидаемого страха или согласия, на лице мужчины, искаженном болью, появилась уродливая, кривая усмешка. Сквозь стиснутые зубы, с хриплым выдохом, он просипел: — А с чего вы взяли, что Миндже тут главный? Эти слова, полные горькой иронии и намёка на неведомую им правду, прозвучали как взрыв. Напряжение в камере, и без того зашкаливающее, мгновенно возросло. Взгляды Хонджуна и Сана встретились поверх головы пленника — в них вспыхнуло одинаковое недоумение, смешанное с тревогой. Их картина мира, где Миндже был вершиной их бед, дала трещину. И тогда Сонхва совершил единственное резкое движение за весь этот кошмар. Его рука, до этого висевшая спокойно вдоль тела, метнулась вперёд. Длинные, сильные пальцы с хрустом впились в горло охранника, чуть выше ворота униформы. Это был не порыв ярости, а быстрый, хищный захват, полный абсолютной, неоспоримой власти. Он притянул его лицо к своему, и его глаза, обычно такие выразительные, стали плоскими и бездонными, как ночное небо. — Тогда, — прошипел Сонхва, и его голос был тихим, холодным и острым, как лезвие бритвы, — отведи нас к самому главному. И перестань улыбаться. Это последнее, что ты сделаешь в своей жизни, если не будешь полезен. В его хватке не было безумия Хонджуна. В ней была ледяная, нечеловеческая уверенность, которая была в тысячу раз страшнее. Он не просто угрожал. Он констатировал неизбежное. Казалось, ледяная хватка Сонхва и безжалостный ствол Хонджуна сломили последние проблески сопротивления. Тело охранника обмякло, его дыхание стало прерывистым и хриплым. Он кивнул, или сделал вид, что кивнул, — короткий, судорожный вздох, который можно было принять за капитуляцию. Его правая рука, до этого беспомощно висевшая вдоль тела от хватки Сана, дрогнула. Пальцы, скрытые складками грубой ткани униформы, совершили едва заметное, отработанное движение — короткое, целенаправленное давление на неприметную выпуклость на поясе. И мир взорвался. Пронзительный, оглушительный вой сирены разорвал тюремную тишину, превратив её в хаотичный ад звуков. Алый свет замигал за решёткой в коридоре, отбрасывая на стены камеры судорожные, пульсирующие тени. Но страшнее сирены были другие звуки — тяжёлые, быстрые шаги, нарастающие как гром. Лязг отпираемых замков, резкие, нечеловечные голоса, отдающие команды по рациям. Всё это доносилось именно к их камере, сметая все преграды на пути. Прозвучал первый выстрел где-то рядом — предупреждающий, оглушительный в замкнутом пространстве коридора. Сан инстинктивно отпрянул за дверь, выпустив охранника. Хонджун на мгновение отвлёкся, его взгляд метнулся к двери, и этого мгновения хватило. Охранник, воспользовавшись шоком, вывернулся и с силой оттолкнул Сонхва, выходя из-под дула пистолета. Но Хонджун, сразу же почуствовав колебание, резко схватил его обратно, и вернул в раннюю позу. — Сучара! — закричал Хонджун, но было уже поздно. Вой сирены и алая вспышка света парализовали камеру на долю секунды, но то, что последовало за этим, было выверенным хаосом. В распахнутом дверном проёме, на фоне мигающего красного зарева, чёрными силуэтами встали несколько в штурмовых касках и бронежилетах. Автоматные стволы, короткие и безжалостные, чётко навелись на Сонхва и Хонджуна в центре камеры. — Брось оружие! Немедленно на пол! — прокричал один из них, его голос, искажённый электроникой рации, был лишён всяких эмоций, кроме приказа. Но Хонджун не слушал. Его мир сузился до двух точек: дула его пистолета, всё ещё прижатого к виску охранника, и нескольких стволов, направленных на него. Он не отпустил заложника, а, наоборот, рванул его к себе, используя как живой щит. Его собственное тело напряглось, готовое принять пулю. — Только через мой труп! — проревел он в ответ, и его голос перекрыл вой сирены. В нём не было бреда. Была простая, неопровержимая правда, выжженная в его сознании. Он видел, как Сонхва замер, оценивая ситуацию холодным, быстрым взглядом. Сдаться сейчас — значит подписать им всем смертный приговор. Пусть медленный, в виде пожизненного заключения, но приговор. Он впился взглядом в ближайшего штурмовика, в тёмное стекло его защитных очков, за которым скрывалось лицо. — Первая пуля — ему в бошку, — хрипло пообещал Хонджун, и его палец на спусковом крючке дёрнулся, делая угрозу осязаемой. — Вторая — кому-то из вас. Хотите проверить? Пока всё внимание было приковано к Хонджуну, его пистолету и яркому пятну заложника в центре камеры, Сан растворился в тенях. Отпрянув в первый момент, он не замер у стены, а прижался к ней, используя ослепляющий мигающий свет и ярость сирены как прикрытие. Пока стволы автоматов и взгляды штурмовиков были направлены на Хонджуна, он, как призрак, скользнул вдоль стены к самому дверному проёму. И когда прозвучала угроза Хонджуна, когда напряжение достигло пика, он начал действовать. Его атака была беззвучной и молниеносной. Первый штурмовик, стоявший с краю, понял, что что-то не так, лишь когда мощный удар ногой в подколенное сгибание заставил его непроизвольно присесть. В следующее мгновение ладонь Сана с силой ударила его по каске, отбрасывая голову вперёд, а локоть — в основание черепа. Раздался глухой стук, и первый противник беззвучно осел на пол, автомат с грохотом откатился в сторону. — Тронете моего — попрощаетесь с вашим, — сказал Хонджун всем, заметив, как некоторые сотрудники также вступали в драку с Саном. Второй обернулся на звук, но было поздно. Сан уже был рядом. Он поймал его во вращении, вцепился одной рукой в ствол автомата, резко дёрнув его на себя, нарушая прицеливание, а ребром другой ладони нанёс короткий, хлёсткий удар в горло. Раздался хрип, мужчина захлебнулся, пытаясь вдохнуть, и Сан, не теряя темпа, ударил его коленом в пах, а затем добил локтем в висок. Второе тело рухнуло, как мешок. Третий штурмовик, стоявший ближе к центру, начал поворачиваться, понимая, что атака идёт с тыла. Но эти полсекунды стали для него вечностью. Он увидел, как его товарищи падают, и тень, которая двигалась с пугающей, кошачьей скоростью. Он попытался развернуть ствол, но Сан был уже слишком близко. Пока Чхве беззвучно и методично уничтожал угрозу с тыла, в центре камеры царила мертвая точка. Хонджун, пригвожденный к полу стволами автоматов, понимал — палец на спуске дрожал от напряжения. Один выстрел — и ответный залп превратит их всех в решето. Он был готов к этому, но цена была ясна как день. И тут к нему, неспешно, словно прогуливаясь по парку, подошел Сонхва. Он не суетился, не пытался вырвать оружие. Он просто встал рядом, его плечо почти касалось плеча Хонджуна, и сказал тихо, так, что слова были слышны только ему: — Хватит. Мы справимся и без ствола. Его голос был удивительно спокоен. В нем не было ни страха, ни упрека. Только уверенность. Уверенность в Сане, который уже валил третего охранника, и уверенность в них самих. — Сунул в карман. Сейчас, — приказал Сонхва, его взгляд был прикован к ошеломленным штурмовикам, которые не могли решить, куда целиться — на Хонджуна с пистолетом или на призрака, косящего их товарищей. Хонджун на мгновение замер, его взгляд встретился с взглядом Сонхва. И чего-то в этих ясных, холодных глазах заставило его дрогнуть. Он резко, почти отдернув руку, сунул пистолет в глубину кармана своих штанов. Штурмовики, видевшие, как их товарищи падают от рук невидимого противника, а теперь видящие, как их главная цель — вооружённый мужчина — добровольно убирает оружие, застыли в кратковременном ступоре. И этого мгновения хватило. Сонхва и Хонджун двинулись одновременно, как два конца одной разорванной цепи, которые внезапно сомкнулись. Это не была красивая, отточенная драка. Это было грубое, яростное выживание. Хонджун, лишённый ствола, обрушил на ближайшего охранника всю свою мощь. Он не бил — он ломал. Его кулак, будто кувалда, врезался в шлем, и тот, оглушённый, отшатнулся. Хонджун навалился на него всей массой, повалив на пол, и его пальцы вцепились не в оружие, а в горло, пытаясь задавить, нейтрализовать, вывести из строя любым способом. Сонхва действовал иначе — точно, экономично, смертоносно. Он уворачивался от ствола, который пытался поймать его в прицел, и наносил короткие, хлёсткие удары по суставам, по горлу, в пах. Каждое его движение было нацелено на отключение, а не на убийство. Он выбил из рук одного автомат резким ударом ноги по кисти, и тут же, не теряя равновесия, обрушил локоть на каску другого. Они дрались. Отчаянно, яростно, с пониманием полной, обескураживающей бесполезности этого действия. Против бронежилетов, касок и автоматического оружия их голые руки и ярость были ничем. Они это знали. Чувствовали каждой клеткой. Но в этой ярости горел крошечный, неистребимый шанс. Шанс, который давал им Сан, бесшумно лупящий врагов сзади. Шанс, который таился в каждой успешно нанесённой боли, в каждой секунде, что они отвоёвывали у системы. Это был шанс не на победу. Это был шанс на достойный конец. И они боролись за него — за каждый вздох, за каждое мгновение свободы, пусть и в пределах этой каменной коробки. Адский танец в камере достиг своего пика. Сан, залитый потом, с окровавленными костяшками, только что уложил третьего штурмовика, когда его спину оголило. Сзади, из кровавой каши на полу, поднялся первый охранник, тот самый, которого Сан вырубил вначале. Глаза его были мутными от боли и ярости, но пальцы уже нащупали спусковой крючок автомата. Ствол, ещё шатаясь, начал подниматься, целясь в беззащитную спину Сана. И в этот миг в дверном проёме, как разрыв между мирами, возникла новая-старая фигура. Уён. Его одежда была в пыли, на щеке алела свежая ссадина, но в глазах горел знакомый огонёк дикой энергии. Он одним взглядом оценил ситуацию — Хонджун и Сонхва, сражающиеся в центре, Сан, не видящий угрозы за спиной. Уён, как тень, метнулся вперёд. Его рука молниеносно выхватила автомат из ослабевших пальцев второго лежащего охранника. Он не стал целиться. С размаху, словно бейсбольной битой, он обрушил приклад оружия на голову того, кто целился в Сана. Раздался оглушительный, костяной хруст. Охранник рухнул на пол, как подкошенный, окончательно и бесповоротно. Внезапно наступившую тишину, нарушаемую лишь тяжёлым дыханием и войком сирены, разрезала широкая, бесшабашная ухмылка Уёна. Он перевел взгляд с Сана на Сонхва, потом на Хонджуна. — А почему вы такие мероприятия без меня устраиваете? — прокричал он, и в его голосе звенела не упрёк, а дикая, почти безумная радость бойца, нашедшего своё место в самой гуще хаоса. — Скучно же одним! Внезапное появление Уёна и его сокрушительный удар, обрушивший последнюю угрозу, на секунду заморозили Сана на месте. Адреналин всё ещё пылал в его жилах, тело было напряжено до предела, а разум метался между остатками ярости и шоком от спасения. Он медленно обернулся, его взгляд упал на широко ухмыляющегося Уёна, на приклад автомата, окрашенный кровью, на тело у его ног. И тогда всё напряжение, вся собранная в ком ярость и страх, вышли из него одним мощным, сбивающим с ног выдохом. — Уён... — его голос сорвался, став хриплым и сломанным. Сан не стал подходить. Он просто шагнул вперёд и схватил друга в объятия, так сильно, что кости затрещали. Это был не просто жест радости. Это была попытка убедиться, что он настоящий, что это не галлюцинация, порождённая отчаянием. Он вжался лицом в его плечо, чувствуя под щекой грубую ткань куртки, запах пота, пыли и железа. — Чёрт возьми, — прошептал он, его слова потонули в ткани. — Я так рад тебя видеть. Он отстранился, держа Уёна за плечи, его глаза лихорадочно блестели, сканируя лицо друга, ища подтверждения, что всё это реально. В его взгляде читалась не просто благодарность за спасение, а глубокая, невыразимая словами радость от того, что их хаотичная, непредсказуемая семья снова собралась воедино. Пусть и в аду, но вместе. — Я смотрю, вам помощь нужна. Взрыв смеха Уёна ещё не успел стихнуть, когда его глаза, привыкшие сканировать окружение, уловили движение в полумраке за спиной Сана. Из-за угла, прижимаясь к стене, крался ещё один охранник, его рука уже тянулась к разбросанному на полу оружию. Не прерывая смеха, Уён сделал один резкий шаг. Он даже не стал поднимать автомат. Просто, с размаху, с той же небрежной силой, что и в первый раз, обрушил тяжёлый приклад ему на затылок. Глухой, костяной стук на мгновение заглушил сирену. Охранник рухнул, как подкошенный, не успив издать ни звука. Уён снова рассмеялся, отряхивая ладони, будто только что выполнил незначительную работу по дому. Мысль Сана в тот момент, когда он предлагал Уёна на роль защитника Хонджуна, была проста и цинична: нужен был человек, чья преданность не вызывает сомнений, и чьи методы не обременены излишней моралью. Он не стал раскрывать Сонхва, Юнхо и Хонджуну все детали. Не сказал, что Уён — это не просто наёмная мышца, а тот самый задира со школьной скамьи, с которым они вместе дрались за углом старого гаража, сбегали с уроков и делились первой в жизни сигаретой. Их дружба, зародившаяся в пыльных школьных коридорах, не ослабла, а лишь закалилась с годами, превратившись в стальную связь, не требующую лишних слов. Уён всегда был тем, кем был — хулиганом по призванию. Его душа, не знающая покоя, находила отдушину в хаосе, а его моральный компас всегда указывал в сторону «своих», игнорируя все остальные стороны света. И сейчас, глядя на то, как Уён с детской, почти радостной ухмылкой лупит прикладом очередного охранника, Сан с горьким облегчением понимал, что не ошибся в выборе. Для Уёна этот кошмар — не трагедия. Это приключение. Это возможность выпустить на волю того самого мальчишку-забияку, дать ему размяться по-настоящему. И в этом аду, где царили страх и отчаяние, его безудержная, хулиганская радость была таким же оружием, как и вырванный у врага автомат. — Отправили защищать Хонджуна, — выдохнул он, снова поворачиваясь к Сану, его глаза блестели от весёлого безумия. — В итоге защищаю всех. Мы так не договаривались! Его смех, дикий и беззаботный, казался самым нелепым и самым нужным звуком в этом аду. Он был напоминанием, что даже в самой безнадёжной ситуации всегда есть место для их особого, сумасшедшего братства. Внезапная тишина, наступившая после слов угрозы, была оглушительнее любых взрывов. Беззвучный приказ, отданный глазами, заставил Уёна замереть с занесённым прикладом, а Сана — оторваться от друга и резко развернуться. В центре камеры, словно два зеркальных отражения одного кошмара, застыли две пары. С одной стороны — один из штурмовиков, его лицо искажено животным страхом и яростью. Он из последних сил сжимал в руке Сонхва, пригнув его к себе, и впился дулом автомата в его висок. — Брось ружьё, придурок, или я разнесу ему голову! — прохрипел он, его голос сорвался на визгливую ноту. Напротив, не дрогнув, стоял Хонджун. Его пистолет был поднят, и мушка чётко целилась в лоб того же охранника. Но в его глазах не было ни капли страха, только ледяная, абсолютная ярость, заставившая воздух вокруг похолодеть. — Ты первый палец на спуске согнёшь, — голос Хонджуна был низким, ровным и страшным в своей обманчивой тишине. Он вещал. — Только тогда успеешь. Отпусти. Его. Сейчас. Они стояли в патовой ситуации, где любое движение, любое дыхание могло стать роковым. Сонхва, зажатый в железной хватке, не боролся. Его взгляд был прикован к Хонджуну, и в его глазах читалась не мольба, а трезвая, холодная оценка ситуации. Он знал — Хонджун не уступит. Ни за что. И это знание было одновременно и ужасающим, и придавашим силы. Взгляд Уёна метнулся от дуэли в центре камеры к лицу Сана. В его глазах бушевала буря — инстинкт броситься на помощь, врезаться в того охранника с разбега, смешать его с полом. Его пальцы сжались на прикладе автомата так, что кости побелели. Но прежде чем он смог сделать шаг, рука Сана легла на его грудь, не грубо, но с неоспоримой твёрдостью. — Нет, Уён, — голос Сана был срочным, почти беззвучным, но каждое слово било точно в цель. — Мы должны бежать. Валить отсюда. Прямо сейчас. Уён попытался возразить, но Сан, не отводя пристального взгляда, продолжил, его глаза горели фанатичной убеждённостью: — Хонджун справится. Я знаю его как свои пять пальцев. И Сонхва тоже. Они не просто стоят. Они играют. Они знают, что делают. Но нам нужно уходить, пока не пришёл новый поток ублюдков. Уён колебался. Его всё тело рвалось в бой, но он видел решимость в глазах своего старшего друга — того самого, с кем он прошёл огонь, воду и школьные драки. И он видел ту же самую, ледяную и безупречную уверенность в позе Хонджуна. — Верь мне, — прошептал Сан, и в его голосе прозвучала последняя, решающая нота. — Так велел Хонджун. Мы нужны ему не здесь, а снаружи. Эти слова подействовали как удар тока. «Так велел Хонджун». Это был не просто совет. Это был приказ. И для Уёна, чья преданность этим людям была высечена в камне, этого было достаточно. Он резко кивнул, его взгляд в последний раз скользнул по стоящим в смертельной схватке, и он развернулся, готовый проламывать путь к выходу. Они уходили. Не из трусости. А потому что такова была воля их лидера. И потому что они верили — эти двое справятся. Время в камере застыло, сгустившись вокруг дуэли двух пар. Воздух был густым и тяжёлым, как свинец. Хонджун чувствовал каждое биение своего сердца — громкое, учащённое, отдававшееся эхом в висках. Внешне он был скалой: рука с пистолетом не дрожала, взгляд был прикован к цели, голос — стальным лезвием. Но внутри бушевал ураган сомнений. «Он выстрелит. Стоит мне опустить ствол, и он разнесёт Сонхва голову. Мы все умрём здесь. Это безумие.» Но другого пути не было. Бегство Сана и, как оказалось, Уёна, было их единственным шансом. Кто-то должен был остаться, чтобы разузнать как можно больше. Но он не собирался втягивать в это Сонхва. Он этого не заслуживает. И все же, Ким видел в глазах охранника не просто страх, а расчёт. Этот человек понимал, кто в этой камере — разменная монета, а кто — козырной туз. — Отпусти его, — повторил Хонджун, и на этот раз его голос приобрёл новую, странную окраску — не только ярость, но и горькая, всепонимающая уступчивость. Он медленно, насколько это было возможно, начал опускать свой пистолет, демонстрируя свои намерения. — И я останусь здесь. Он видел, как глаза Сонхва, до этого момента холодные и аналитические, вспыхнули молчаливым протестом. Но Хонджун не смотрел на него. Он смотрел только на охранника. — Я знаю, — продолжил он, и в этих словах была страшная правда, которая вдруг стала их единственной валютой. — Вам нужен я, а не он. Он для вас — ничто. Я — ваша цель. Так возьмите меня. Он разжал пальцы, и пистолет с глухим стуком упал на бетонный пол. Звук отозвался оглушительным эхом в звенящей тишине. Хонджун стоял с пустыми руками, его грудь вздымалась, но он больше не был угрозой. Он был предложением. Сделкой. И вся его надежда теперь была на то, что жажда «нужного» пленника пересилит в его противнике желание немедленной мести. Кривая, торжествующая ухмылка расползлась по лицу охранника. Он почувствовал вкус победы — грубой, неожиданной, но безоговорочной. Глаза его сверкнули, и он с силой оттолкнул Сонхва от себя. Тот, лишённый точки опоры, пошатнулся и бессильно рухнул на колени, а затем на пол. Звук его тяжелого, прерывистого дыхания заполнил наступившую тишину. Охранник не стал терять ни секунды. Он рванулся вперёд, к Хонджуну, который стоял безоружный, с пустыми руками, подчинившись своей же страшной логике. Грубые руки схватили Хонджуна, с силой развернули его и прижали лицом к холодной, шершавой стене. Щекой он чувствовал мерзлый бетон, пахнущий пылью. Охранник, тяжело дыша, заломил ему руки за спину, и знакомый, огненный щелчок наручников впился в запястья, сковывая движение. — Думал, ты герой? — прошипел сотрудник прямо в ухо Хонджуну, его голос срывался на визгливую ноту торжества. — Нет. Ты просто дурак. Хонджун не ответил. Он закрыл глаза, вжимаясь в стену, слушая отдаляющиеся, но ещё слышные шаги Сана и Уёна. Это была цена. И он её заплатил. Сознание того, что они, возможно, свободны, было единственным теплом в ледяной пустоте, накрывавшей его сейчас. Он проиграл этот раунд. Но игра для других ещё продолжалась. Для Сонхва. Время, которое для Хонджуна растянулось в липкой, безнадёжной паузе, для Пака сжалось в одну, огненную точку. Он не просто видел, как охранник бросает его на пол. Он чувствовал каждый сантиметр падения, каждый удар сердца, отдававшийся эхом в его ушах. Боль, унижение, ярость — всё это смешалось в единый, кристально чистый импульс. Его пальцы, цепкие и быстрые, нашли на холодном бетоне знакомый вес. Пистолет Хонджуна. Металл, всё ещё хранящий тепло его ладони. Охранник, упоённый своей победой, прижимал Хонджуна к стене, его спина была повёрнута к Сонхва — идеальная, беззащитная мишень. Не было ни секунды на раздумья. Не было времени на предупреждение. Сонхва поднялся на одно колено. Руки с пистолетом вытянулись вперёд, образовав идеальную, непоколебимую линию. Его мир сузился до мушки на затылке охранника. — Я ни за что не оставлю тебя здесь одного, Хонджун, — его голос прозвучал негромко, но с абсолютной, стальной ясностью. — Я не брошу тебя. И ты меня не выгонишь. Ни за что. Охранник начал поворачиваться, уловив движение краем глаза, но было поздно. Грохот выстрела в замкнутом пространстве камеры был оглушительным. Короткая, резкая вспышка осветила ужас на лице мужчины на долю секунды, прежде чем его тело, словно подкошенное, рухнуло на пол. Алая лужа быстро растекалась по грязному бетону. Тишина, наступившая после, была ещё страшнее, чем вой сирены. Сонхва стоял, всё ещё держа перед собой дымящийся ствол, его грудь тяжело вздымалась. Он смотрел на Хонджуна, который медленно, не веря, обернулся, его взгляд скользнул по телу у его ног, а затем встретился с взглядом Сонхва. Никаких слов не было нужно. Обещание было дано. И сдержано. Ценой, которую им, возможно, ещё только предстояло осознать..