Цвет глаз

Когда Эльза устала плакать, ей захотелось играть. Таково удивительное свойство детского сердца: даже в самые горькие минуты оно начинает искать, за что зацепиться, чтобы сделать безжалостный мир вокруг хоть чуточку интереснее. Этот путь неизменно приводит к новой игре. Родители уже пожелали ей спокойной ночи и отправились к себе: они больше не войдут, и никто ничего не узнает. Они уверены, что старшая дочь, которая всегда ложится строго во время, давно видит десятый сон. Но с того страшного дня Эльзе стало трудно засыпать ночами. Она терпеливо дожидалась, пока дворцовая суета утихнет – и, сглатывая слезы, стаскивала ненавистные перчатки и предавалась своим одиноким играм. Взмах рукой. Олаф снова здесь! Она поймала себя на порыве обернуться к несуществующей сестре, чтобы насладиться ее привычным восторгом – и тут же поникла, вспомнив, что одна в комнате. Она подошла ближе, и коснулась рук-палочек. «Привет, я Олаф! Люблю жаркие объятия!» - выкрикивала она как можно веселее, и неестественно смеялась; затем отскочила в сторону, и застыла в неловком замешательстве посреди ледяной пустоши. Весело почему-то не было. Добродушная улыбка снеговика, всегда забавлявшая ее, теперь казалась пустой, и даже печальной, как у клоуна. Эльза потерянно создала ледяные качели. Как они любили их! Куда больше, чем те, деревянные во дворе, что противно скрипели и пригибались к земле. Она подбежала к качелям, распространяя гулкое эхо по комнате. Оттолкнулась ногой, полетела. С них можно прыгать прямо в сугроб! «Здорово, правда?» - захотелось сказать ей. Но ответом была тишина. Эльза перестала раскачиваться, и качели постепенно остановились. Она сидела, глядя то себе в колени, то на пустующее место рядом с ней. "Как бы мне хотелось, чтобы ты снова была здесь…" Внезапная мысль посетила ее. Она вскочила с качелей и кинулась к ящику деревянного комода: там хранились ее карандаши и бумага. Она уселась на полу и принялась рисовать. Выходило довольно похоже: рыжие хвостики и любопытные глаза стояли перед ее внутренним взором так, словно сестра все еще находилась рядом и позировала для портрета. Эльза довершила рисунок последними штрихами и побежала обратно к качелям. Рисунок теперь лежал на пустующем месте рядом с ней, и чинно покачивался из стороны в сторону, довольно улыбаясь, как живой. «Как здорово! Поколдуй, поколдуй»… Эльза свернулась клубочком на качелях, прижавшись щекой к подмокшему от снежинок листку. *** Шло время, и маленькая галерея Эльзы пополнялась все новыми экземплярами. Хотела ли она и в самом деле воссоздать иллюзию присутствия Анны, или же просто лелеяла свою память – но рисунки, днем стыдливо упрятываемые от родительского глаза, служили ей компанией и утешением одинокими вечерами. Они крепились к стене возле стола на время чтения или учебы и ночевали под подушкой. Время от времени Эльза обновляла портреты: ее сестренка подрастала, и изменения в ней наверняка происходили с небывалой быстротой. Какие они? … Отрастила ли она волосы? Наверняка, ведь прошло немало времени. Заплетает ли их в высокую прическу, как Эльза? Или носит косу? Может, они начали виться? Интересно, как они выглядят, когда вечерами она распускает их перед зеркалом; как опадают волнами на плечи. Море ярко рыжих волос … Карандаш вновь и вновь накладывает отрывистые штрихи, обрамляя личико Анны, отражающееся в нарисованном зеркале. Рисовать в перчатках неудобно, но иначе нельзя. Хотя, пожалуй, вышло бы гораздо более похоже. … Внезапно ей показалось, что она слышит шорох. Эльза встрепенулась и замерла, кинув взгляд на дверь, своего вечного, неумолимого стража - к которому она, однако, уже успела привыкнуть. Ответом была тишина. «Показалось? …» Она осторожно сняла туфли и на цыпочках, стараясь не издать ни звука, приблизилась к белым створкам. Коснулась кончиками пальцев. Тихо. Она развернулась – и тут явственно услышала тихий вздох. То тайное, что сумел бы укрыть привычный дневной шум, равнодушно выдало позднее ночное безмолвие. Эльза вернулась к двери и просидела перед ней целую вечность. *** Свод законов лежал на краю стола, как прикрытие; Эльза давно закончила с учебой, и перед ней вновь материализовался чистый лист бумаги. За окном уже давно стемнело, но у нее еще оставалось достаточно времени до сна. Она нервно водила карандашом по листу, напряженно вглядываясь в неровные контуры. Стала ли она высокой? Может быть, уже одного роста с ней, Эльзой? Такие скачки не редкость в подростковом возрасте. Впрочем, это не так важно: главное наверняка осталось неизменным, эта проказливая улыбка, эти глаза… Глаза? Эльза отложила карандаш. Она внезапно осознала, что не может вспомнить глаз Анны. Резким движением, в волнении она выдвинула ящик и достала папку с рисунками, она бегло перебирала их, и не находила ответа. Нарисованные глаза выглядели схематичными и … разными. Когда это произошло? У Эльзы сжалось сердце от этой вопиющей несправедливости. Именно сейчас – после стольких лет, на протяжении которых ей не случалось винить в происходящем никого, кроме самой себя – после всех этих лет она впервые испытывала немую досаду, граничащую с ненавистью. Она сама не знала, к кому. "Я могу не видеть ее – так будет лучше, да, я знаю, но вы не имеете права отбирать у меня эту память. Никто не имеет права ее у меня отобрать." Она сжала руки в тонких перчатках, закрыв глаза и безрезультатно пытаясь воссоздать образ Анны в своем воображении. Все тщетно: она видела лишь пустоту в обрамлении двух коротких рыжих хвостиков. Почему, почему она помнит эти дурацкие хвостики, и не может вспомнить даже цвета глаз?! Рисунки ничем не помогали ей: они уже не казались хорошими. Девочка, изображенная на них, могла бы сойти за литературного персонажа, эфемерный образ из детской головы, но никак не за живую сестру из плоти и крови. Но есть ли живая сестра у Эльзы? Ей становилось все сложнее в это поверить. Она внезапно сорвалась с места и, схватив охапку рисунков, принялась мять их в руках; наконец, резко выбросив кучу в угол, замерла. Она давно разучилась плакать – это входило в рабочую программу по установлению абсолютного самоконтроля, и результаты превосходили все ожидания. Она тупо смотрела в серую стену. У нее не было живой сестры из плоти и крови. Когда-то она снилась ей. Больше не приснится. *** Непослушание никогда не было чертой, присущей Эльзе; но она понимала, что иначе не сможет. Была уже поздняя ночь. Она упрямо и бесшумно ступала вдоль замершего коридора по направлению к комнате Анны. Она только взглянет и уйдет. Она ведь даже не увидит ее глаз. Впрочем, они, скорее всего, голубые, как и у мамы … как и у Эльзы. Это не так уж важно. Она ведь не потревожит ее, не прикоснется – никогда, только посмотрит, одним глазком. Только убедится, что это был не сон. Решительно выдохнув, она толкнула дверь – почти без скрипа. Мягкие шторы укрывают постель от посторонних глаз. По-прежнему не издавая ни звука, Эльза приблизилась к складкам позолоченной ткани. Только одно мгновение. Его хватило бы еще на полсотни портретов. Она не помнила, сколько простояла так, в оцепенении. Наконец, осторожно отвела в сторону балдахин напряжённой рукой. Робко зажмурилась, затем осмелилась взглянуть… Постель была пуста. Эльза замерла. Где она может быть? … Впрочем, неважно: сейчас она вернется и застанет ее, Эльзу, здесь. Родители… Она бросилась прочь из комнаты. Бесшумной стрелой пронеслась по коридору и влетела к себе. Лунный луч, пробравшийся сквозь окно в комнату, и упавший на стол, слабо освещал расправленные, заботливо поднятые кем-то рисунки, сложенные в стопку. На верхнем из них рядом с дорисованной девушкой загадочным образом появилась еще одна – с белой косой и глазами, голубыми, будто северный лед.