Часть 42. Тень.
22 июля 2025 г., 20:34
Поездка от аэропорта до дома прошла в почти гнетущей тишине. Машина двигалась по ночному Краснодару, усыпанному мягкими огнями фонарей и спящего города. Нелли сидела на переднем сидении, глядя в окно, будто пыталась вспомнить каждый перекрёсток, каждое дерево, каждую вывеску. Но на самом деле она ничего не видела.
Рядом — отец. Он выглядел уставшим, в его лице читалась долгожданная тишина, с которой встречают ночь после трудного дня. Наверное, он уже собирался лечь спать, когда раздался звонок из аэропорта. И всё же он приехал — сам, молча, без вопросов. И сейчас, несмотря на свой вид, он был... рад. Потому что дочь снова дома. А вот сама Нелли — не была уверена, что вернулась. Тело — да. Взгляд — да. Но мысли, чувства, всё остальное — где-то там, в Москве, в пустой квартире, в холодном поцелуе, в словах, от которых до сих пор ноет сердце.
Она не смотрела в телефон. Не хватало сил. И не переводила взгляд на отца — не потому что не хотела. Просто не могла. Хотелось выдохнуть, исчезнуть, раствориться, стать пустым силуэтом в этом тёмном городе, в этой машине, в этом моменте. Но она знала — забыться не получится. Ни сейчас, ни позже.
Когда машина плавно остановилась у дома, Нелли медленно открыла дверь и вышла, ощущая, как тёплый ночной воздух южного города окутал её мягкой пеленой. Здесь пахло совсем иначе — пылью, вечерними цветами, далёкой рекой. Всё родное, но такое далёкое одновременно.
Отец в это время открыл багажник и полез за её чемоданом. Нелли даже не обернулась. Она знала — вещи внутри уже не важны. Вряд ли там что-то по сезону. Всё было наброшено в спешке, без смысла, без разбора. Она и сама не была уверена, что вообще взяла хоть что-то нужное. Наверное, нет. Наверное, в этом и был весь смысл.
Девушка сразу направилась к дому. Небольшой, но аккуратный и уютный домик стоял в глубине участка, окружённый кустами роз, с деревянным крыльцом, на котором лежал плетёный коврик "Добро пожаловать". Дом был выстроен из светлого кирпича, с песочного цвета штукатуркой и широкими окнами, украшенными белыми рамами. Крыша — тёмная, с небольшим чердачным окошком, которое Нелли помнила ещё с детства: там хранились ёлочные игрушки и старые фотоальбомы.
Они переехали сюда, когда ей было десять. Оставили душную двушку в центре города, где всё скрипело, и соседи сверху ругались ночами. Здесь же — воздух, простор, щебет птиц по утрам. Тогда это казалось началом чего-то нового. И долгого. Они сразу полюбили этот дом, как будто он их ждал.
Нелли дёрнула за дверную ручку — и удивилась, когда дверь легко поддалась. Да уж. Быстро же отвыкла от того, что дверь можно и не закрывать. Здесь, в этом районе, частные дома были как семьи: знали друг друга, следили друг за другом, доверяли. Двери на ночь часто оставляли открытыми, будто город всё ещё жил в прошлом, где ничего не нужно бояться.
Она вошла.
Прихожая, совмещённая с просторной гостиной, встретила её мягким светом бра на стенах. Пол — светлый, ламинат под дерево, приятный на ощупь. Стены окрашены в бежево-песочные оттенки, местами — оранжевые акценты: декоративные подушки, узорчатые шторы, абажур над тёплым диваном. Всё было предельно минималистично, но уютно. Воздух пах чем-то тёплым — корицей, чаем, домом.
И вдруг в дверном проёме появилась мама. Женщина лет сорока пяти, в домашнем трикотажном костюме и мягких тапочках. На лице — лёгкий макияж, как всегда, безупречно аккуратная. Только теперь — с другим цветом волос.
Вместо привычного, родного светло-русого цвета, каким был у Нелли, теперь — насыщенный "тёмный шоколад". Глянцевые пряди спадали ей на плечи, и в этом было что-то неожиданное, почти чужое. Нелли растерялась. На мгновение. Вдохнула.
— Мам... — сказала она тихо, с дрожью, будто боялась, что даже это слово может ранить.
— Привет, — мама улыбнулась, и в её голосе не было ни былого упрёка, ни ожидания, ни наигранного тепла. Только — искренность. — Папа сразу сказал, что ты летишь. Я и не ложилась. Подумала... будешь уставшей. Может, захочешь просто чаю.
Нелли кивнула, подходя ближе. Они обнялись. Без лишних слов, без силы, но крепко. Как могут обниматься только мать и дочь после долгой разлуки, в которой было больше внутреннего расстояния, чем географического.
Девушка чувствовала запах маминых духов, знакомый с детства. И на секунду — ей захотелось зарыться в это тепло, как когда-то, в детстве, когда она приходила домой с разбитыми коленями. Но она просто стояла. Молча. Глубоко вдыхая.
— Я подготовила твою комнату, — сказала мама, тихо. — Ничего не трогала. Всё как ты оставила. Если что нужно — скажи.
Нелли лишь снова кивнула. Голос предательски дрожал. В доме было спокойно. Слишком спокойно. И всё же — впервые за долгое время ей захотелось остаться. Хотя бы на ночь. Хотя бы в этом доме, где всё было по-настоящему.
Девушка тихо поднялась на второй этаж. Каждый шаг по деревянной лестнице отзывался в груди — эхом воспоминаний, которые она не звала, но которые сами пробирались под кожу. Комната была всё там же. Как будто ждала её всё это время, не меняясь, не предавая.
Она толкнула дверь — та открылась плавно, скрипнув чуть слышно, почти ласково. И Нелли замерла на пороге. Всё осталось почти нетронутым. Те же бело-серые обои, большая кровать с мягкими подушками, грязно-зелёным покрывалом, с тем самым лёгким ворсом, в который так приятно зарываться в холодные вечера. В углу подушки теснились два мягких друга детства — мишка с немного потертым ухом и плюшевый серый котёнок с вышитыми глазами.
Под потолком, по периметру всей комнаты, всё так же тянулась неоновая лента — тонкая, прозрачная, давно не включавшаяся. Когда-то она освещала ночи огнями голубого, красного или розового, но теперь — просто часть интерьера, как и всё здесь: тихая, забытая.
У окна стоял её старый рабочий стол. На нём осталась пара книг, лежащая неровной стопкой, и толстая тетрадь с загнутыми уголками. Тот же зелёный стул на колёсиках, на котором осталась накинута толстовка, позаимствованная у одногруппника. А в углу шкаф с зеркалом и небольшой наклейкой в форме звезды, которую она приклеила ещё в седьмом классе и так и не отодрала.
Комната дышала прошлым. Тем, которое было светлым, и тем, о котором хотелось забыть. И всё же оно было здесь — рядом. Нелли подошла к стене. Той, где ещё со школы висели десятки фотографий — друзья, поездки, летние лагеря, университетские вечеринки. Всё на прищепках, вперемешку с искусственными зелёными листьями, спадавшими тонкими прядями, будто комнату укутали лианы. Почти как в детской сказке, только сказка давно кончилась.
Она медленно протянула руку и сорвала одну из фотографий. Взяла не глядя — а потом остановилась. На снимке ей было лет пятнадцать, она сидела на коленках, улыбаясь в камеру, показывая "V" пальцами. Рядом с ней, почти навалившись, с рукой на её плече — другая девушка. Модельная внешность, чёткие скулы, яркие синие глаза, блестящие чёрные волосы, отливающие под светом солнца. Анька.
За последние месяцы Нелли не вспоминала о ней... почти. Только один раз — когда Соня мельком упомянула в своё время причину смерти. Передозировка. Слово, которое пробирает до костей, но тогда — оно будто не дошло до неё. Сейчас же — смотря на фотографию, где они были такими живыми, юными, не знающими, чем закончится этот беззаботный мир — боль поднялась из самого нутра. "Эх, Анька..." — мысленно прошептала Нелли. Пальцы сжали край фотографии, как будто так она могла удержать прошлое. И в этот момент девушка не заметила, как кто-то появился в дверях.
— Нелли, — голос мамы был тихим, почти извиняющимся. Женщина стояла у порога, не входя, словно боялась нарушить эту тишину. — Может... перекусишь? Или чай?
Девушка медленно повернула голову. Взгляд был всё ещё стеклянный, но она кивнула. Чуть-чуть, почти неуверенно.
— Только чай, мам, — сказала она. Голос был хриплым, но ровным. — Я... немного устала.
Мама ничего не сказала. Просто кивнула в ответ, и через секунду скрылась за дверью. А Нелли всё так же стояла у стены.
***
На кухне стояла приятная тишина, разбавляемая только мерным журчанием кипящей воды в чайнике. С момента отъезда многое изменилось, но вкус родителей остался прежним: сдержанный, современный и тёплый одновременно. Кухня в мягких бежево-коричневых тонах, матовые фасады, гладкие линии, подсветка, врезанная под верхние шкафы. Мраморный фартук с выразительными чёрными прожилками словно играл с освещением. Над столом — светильник с двумя шарообразными лампами на золотистом основании. Всё было так стильно, так аккуратно, что казалось, будто никто здесь и не готовит. Но в воздухе всё равно витал аромат дома — лёгкий запах специй, тёплого света и заботы. Нелли сидела на одном из стульев у стола, скрутившись почти в клубок, обняв ноги и прижав их к груди. Её подбородок покоился на коленях, а взгляд был направлен куда-то в пространство, туда, где роились мысли. Мама, хлопоча у столешницы, всё-таки пыталась ненавязчиво предложить что-нибудь перекусить: — Может, сделаю тебе бутерброд? Или сварить кашу?.. Яблоко хотя бы? Нелли не отвечала. Её мысли были где-то далеко — между Москвой и Краснодаром, между Владом и Артёмом, между виной и пустотой. "Всё это так обидно, но по-своему справедливо", — думала она. — "Я ведь сама ошиблась. Никто, кроме меня, не виноват. Вот только... куда теперь грести? Назад нет, вперёд — страшно". Мама тем временем поставила перед ней кружку с горячим чаем — ароматом мяты и лимона, — и села напротив. Свой чай она тоже подвинула ближе к себе, подула на пар. — Почему ты не сказала, что приедешь? — спросила она спокойно, но с лёгкой ноткой упрёка. Девушка с трудом подняла на неё взгляд, собрав остатки внутренней силы. Натянуто улыбнулась, даже как будто искренне: — Просто... спонтанно решила. Всё равно через месяц экзамены, решила, что стоит немного передохнуть. Женщина едва заметно кивнула, но, похоже, не совсем поверила. Она сделала маленький глоток и, всё же не удержавшись, уточнила: — Значит, съёмки закончились? Ты вернулась... насовсем? Нелли отвела взгляд. Сделала большой глоток чая, ощущая, как обжигает нёбо. Покачала головой: — Нет. Пока никак. Контракт до конца сезона. Примерно до декабря нужно быть в Москве... — она замолчала, потом поджала губы, взгляд застыл в настенной мраморной текстуре. — А потом... не знаю. — У тебя проблемы? — мама посмотрела внимательно, но спокойно. Слово повисло в воздухе. Нелли почти физически почувствовала, как оно ударило ей в грудь, как будто кто-то вскрыл её личное, не задав разрешения. Она не ответила сразу, только опустила голову, вцепившись пальцами в чашку, будто пытаясь найти в её тепле какое-то успокоение, а затем сделала резкое, почти детское движение — провела ладонями по лицу, как будто пыталась стереть с него всё, что накопилось за эти дни: усталость, разочарование, следы слёз. После короткой паузы провела пальцами по волосам, нервно закручивая прядь вокруг указательного пальца. Вдохнула, подняла взгляд. Это была мама. Та же мама, с которой вечно ссорились, которая звонила с упрёками, критиковала за поведение в кадре, за откровенные фото в сторис, за Артёма — особенно за него. Но сейчас перед ней была другая женщина. Спокойная, чуть усталая, взрослая. Женщина, в глазах которой вдруг мелькнуло нечто тёплое, будто разрешение — говорить. Довериться. Или хотя бы попробовать. А может, она просто устала держать всё в себе. Нелли кашлянула, прочищая горло. Словно язык отказывался произносить это вслух, будто боялся, что с этим признанием всё станет окончательным. — Наверное... мы с Артёмом расстались, — произнесла она, глядя в чай. Мама выдохнула. Настоящий, почти театральный вздох облегчения. И сразу заговорила — торопливо, сбивчиво, будто это была новость, которую она ждала месяцами: — Слава богу... Вот правда, слава тебе, господи! Я же говорила! Говорила, что он тебе не подходит, что он... что он вообще не тот человек, рядом с которым тебе надо быть! Он что, что-то натворил? Доченька, ты только скажи, я... Но Нелли уже пожалела, что открылась. Сердце сжалось, как будто её вывернули наружу. Хотелось закрыться обратно. Но было поздно. Она коротко кивнула и, почти шепотом, бросила: — Это я. Женщина замолчала. А потом, не уловив тонкости, только оживилась ещё больше: — Ты бросила? Так это ещё лучше! Чего ты тогда переживаешь-то? Господи, Нелли, да у тебя таких как он — очередь будет! Ты у меня красивая, умная, талантливая, да кому он там вообще нужен... Девушка впервые за весь вечер искренне улыбнулась, но не от утешения. А от той странной смеси грусти, самоиронии и усталости. Почти издевательски. Наклонила голову к левому плечу, всё ещё глядя в чашку, и тихо, почти буднично сказала: — Это я изменила. Слова упали в тишину, как камень в воду — с глухим, тяжелым всплеском. Мама выпрямилась, собралась, но в её глазах читалось беспокойство. Она то и дело поправляла салфетку под блюдцем, касалась ложки, будто искала, за что зацепиться. — Ну, может... может, просто так сложилось? — наконец заговорила она, подавшись вперёд, голос её звучал нарочито легко, но напряжение выдавали сжатые пальцы. — Бывает ведь, значит, была причина... Ты же не просто так... — Мам. — Нелли подняла на неё взгляд, резкий, но без злости. — Если бы это сделал он, а не я... Ты бы тоже так говорила? Мать замолчала. Губы её сжались, будто она только что отпила чего-то горького. Она отстранилась, откинувшись на спинку стула, и в её движении было что-то почти оборонительное. Нелли не отводила глаз. — Я не хочу слышать, какой он плохой, это не так, — сказала она тихо, но твёрдо. — И не надо пытаться раскрасить всё в удобные тебе цвета. Не надо давать оценку. Это — моё. Я и так всё понимаю. Просто поделилась. Слова повисли между ними, тяжёлые, как свинец. Мать опустила взгляд, пальцы её сжали салфетку так, что костяшки побелели. В её глазах мелькнуло что-то новое — не гнев, не раздражение, а скорее... растерянное признание. Её девочка больше не та, кого можно утешить простыми словами или прогнуть под своё мнение. — Может быть... всё ещё образуется у вас... — наконец пробормотала мать, явно подбирая слова с усилием. — А с кем хоть... ну, ты понимаешь... Голос её дрогнул на последних словах. Раньше она бы не спросила. Просто додумала бы сама, осудила про себя и оставила при себе. Но сейчас — пыталась. Нелли вздохнула, опустив глаза в чашку. Лимон плавал на поверхности, а бледные лепестки мяты, как осколки чего-то разбитого, прилипли к бортикам. — С Владом, — коротко ответила она. Мать приподняла брови. — Череватым? Нелли глубже вжалась в стул, губы её дрогнули в чём-то, что могло бы стать усмешкой, если бы не было так горько. — Нет, с Топаловым, — сказала она с плохо скрываемым сарказмом. — Ну конечно же, с Череватым, — тихо пробормотала мать, — с Череватым... Стул скрипнул по полу, словно зацепился за тишину, которая повисла в кухне после последних слов. Мать слегка дёрнулась, будто звук задел её за живое. Она не поднялась, не воскликнула, не сказала ничего — только проводила дочь взглядом, в котором смешались усталость, растерянность и попытка понять, как теперь говорить дальше. Нелли не смотрела на неё. Просто поднялась, медленно, чуть напряжённо, словно даже движение было даётся через усилие. Её пальцы на секунду сжались в кулаки, а потом сразу же разжались — как будто сама себе запретила сказать что-то ещё. Она прошла мимо стола, мимо матери, скользя по полу в носках, не издавая почти ни звука. Только лёгкий шелест ткани и щелчок замка на двери в коридор. Всё. Больше ничего.***
Комната встретила её глухой тишиной — плотной, как вязкий воздух перед грозой. Нелли молча прошла в ванную и включила душ. Горячая вода хлестала по плечам, стекала по спине, обволакивала лицо паром — до полной потери формы, отражения, себя. Хотелось раствориться, стать ничем. Она стояла неподвижно, уставившись в стену. Вода лилась и лилась, как будто могла смыть не усталость — время. Всё это время, что болело внутри. Когда Нелли вышла, с неё капало. Мокрые волосы липли к коже, тело под полотенцем дрожало от перепада температуры, но она не вытиралась. Не искала тепла. Только правды — холодной, колкой, как осознание, которое приходит слишком поздно. В комнате было темно. Только тусклый свет настольной лампы дрожал в углу. Нелли нащупала в шкафу старую одежду — мягкие, выцветшие серо-зелёные штаны, чёрную футболку, в которой было столько тишины, сколько она сама сейчас не в силах вынести. Она переоделась молча, медленно. Как будто в этом ритуале было что-то священное. Полотенце соскользнуло на пол, и вместе с ним — всё, что она пыталась держать внутри. Кровать приняла её, как будто ждала. Одеяло пахло временем, домом, детством. Она укуталась с головой, подтянула колени, обняла себя — так крепко, как будто могла не дать себе развалиться. И тогда всё сорвалось. Сначала — сдавленный всхлип. Потом — второй, громче, с надрывом. А дальше — как прорвало шлюз. Слёзы текли горячими струями, захлёбываясь дыханием. Не красиво, не изящно, а по-настоящему. Как боль, не прошедшая цензуру. Нелли плакала за всё. За себя, за Артёма, за Влада. За кухню, где её снова не поняли. За квартиру чернокнижника, где сказала и сделала слишком много, слишком искренне. За всё, что потеряно, и за то, что не было её с самого начала. Когда рыдания стихли, остались всхлипы, солёный привкус на губах, тяжесть в груди. Глубоко вдохнула, свернулась сильнее — будто хотела стать такой маленькой, чтобы исчезнуть. Но не получилось. Она просто лежала. Под тяжёлым одеялом, под тяжестью дня, под всем, что теперь было её жизнью. Не экранной, не магической — настоящей.***
Позавчера они были вместе. Вчера она уехала от Сони с Красновым. А сегодня — он даже не мог до неё дозвониться. Влад сидел в тишине, в той самой комнате, где всё напоминало о ней. Простыня была всё ещё смята, подушка пахла её волосами, воздух — её голосом. Он не мог подняться с кровати. Бессонная ночь превратила уверенного чернокнижника в дрожащего изнутри щенка, выброшенного из собственной жизни. Он звонил Соне — она не знала. Олегу — тот тоже был в неведении. До Димы и Маши руки не дошли. Они слишком близки к Артёму. А с ним он связываться не собирался. Не потому что боялся — потому что пока не знал, как. Как говорить с тем, кто сейчас, возможно, держит в руках её пальцы, или вытирает слёзы, или гладит голову на плече. С тем, кто может снова внушить ей "любовь". Толик сказал, что Артём уже догадался, почувствовал. А это значит, что как-то отреагировал... Поговорил с Нелли? Что она сказала ему? Они договорились о чем-то или предпочти замять тему? Влад снова уткнулся в телефон. Дёргано открывал мессенджеры, переключался между экранами, ждал хоть какого-то намёка на жизнь. Никаких новых сообщений. Только двойные серые галочки — доставлено, но не прочитано. Он уронил телефон рядом, раскинув руки по сторонам и уставившись в потолок. Хотелось выть — не от боли, а от этого странного, глухого напряжения, как перед бурей. Будто мир вот-вот треснет — и не предупредит. И в этот момент... резкий звук уведомления, телефон завибрировал. Влад подскочил, сердце в пятки. Надежда взметнулась — она?! — но почти сразу сгорела. Это был не Нелли. Дима. Влад пролистнул лениво, почти раздражённо. Но сообщение всё равно бросилось в глаза:"Извиняй, что поздно пишу. Привет. Машка переживает — Нелька чёто не выходит на связь второй день. Тёмка тоже молчит. Ты её после лофта не видел?"
Чернокнижник выдохнул, плечи опустились. Облегчение — смешанное с новой тревогой. Значит, не только его она игнорирует. Но легче от этого не становилось, потому что не было до конца понятно, вынужденное это молчание или добровольное. Он не ответил. Просто снова рухнул на кровать и, закрыв глаза, обратился в никуда: — Толя... Приди хоть раз тогда, когда ты действительно нужен. Ну же... Тишина. Никакого всхлипа в голове, ни зловония, ни шороха под кожей. Ни голоса, ни мерзкого хихиканья — пустота. Влад вглядывался в темноту комнаты, как в бездну. И бездна наконец начала пугать. Он протянул руку, снова нашёл телефон. Касание на экране — вызов. Один из немногих, кому он доверял в последние месяцы. Гудки, а затем щелчок. Голос — сонный, хриплый, сбитый: — ...да? — Олег, спишь? — голос тоже дрожал. Слишком много бессонницы, слишком мало опор. — Ммм, ну конечно... Ты в порядке? — Олег зевнул. — Сколько времени?.. — Без понятия. Прости, что поздно. Просто... — он сглотнул, пересел с кровати на пол, прислонился к стене. — Она исчезла. С ней нет связи. Ни у меня, ни у Маши, ни у Сони. Тишина с того конца затянулась. Влад уже собирался повторить, но Олег заговорил: — Ну, может, она просто с Красновым свалила куда-то. Решили отдохнуть после тяжёлых съемок. Горы, речки, птички, он же любитель природы и уединения. — Мы были вместе после лофта, — хрипло отрезал Влад. — Вместе... в смысле — тусовка продолжилась? — голос стал чуть внимательнее. — Да, конечно. Карты на стол кидали и плов готовили. Господи помилуй, Олег. Спали мы. Она осталась у меня на ночь. Пауза. А потом, едва сдерживаемое: — Ёб твою мать, — Шепс закашлялся. — Вы, конечно, блядь, кадры. Дожили... — он снова зевнул, на этот раз как-то смущённо. — И чего, с утра просто свалила? — Утром Соня позвонила и сказала, что Артём её ищет, мы поехали к ней и девчонки разыграли "утро с бодуна". Якобы она ночевала у их с Глебом после лофта. — А Краснов? Влад молчал секунду, потом выдохнул сквозь зубы: — Думаю, он знает. Толя сказал так. Он забрал её от Егоровой, больше на связь Нелли не выходила. — То есть... — Олег протянул, словно проверяя мысль на вкус. — Она уехала с ним после того, как провела с тобой ночь? — Спасибо, что напомнил, — холодно бросил Влад. — Давай ещё и график составим, ага? — Не, ну... — Олег почесал щетину — даже через телефон это ощущалось. — Слушай, не люблю влезать, но что-то тут правда тухло. Не нравится мне всё это. Дай подумать... Пауза. — Сначала едем к ней на съёмную. Мало ли, может, они поругались и она сбежала. А уж потом решим, что делать. С этим... с вампиром твоим. — Я не поеду к Краснову, — жёстко сказал Влад. — Да не к нему, мать твою. Сначала к ней. Не к нему. Там уже разберёмся. — Ладно, — на выдохе выдавил Влад. — Тогда встретимся у неё. — Влад... — Что? — Ты в порядке? Влад закрыл глаза. Сколько раз за ночь он задавал себе тот же вопрос? — Нет, — признался он наконец, но выдавил смешок. — Всё решим. Сейчас буду собираться.***
Влад подъехал к дому примерно через час. Ночной город выглядел иначе — как сцена без актёров, в остывших декорациях. Свет фонарей падал на асфальт длинными жёлтыми тенями, в которых медленно колыхались листья. Он заглушил мотор, выдохнул и посмотрел в сторону подъезда. Во дворе было непривычно тихо. Одиночный лай со двора соседнего дома быстро стих. Влад провёл ладонью по лицу, будто стирал остатки тревоги — безуспешно. Через секунду фары машины, припаркованной с противоположной стороны, моргнули. Он узнал их сразу — Олег. Влад вышел и захлопнул дверь с глухим звуком и направился через пустую стоянку. Медиум уже шёл навстречу, ссутулившись от утренней прохлады, кутаясь в худи. Под глазами даже в темноте были видны синие круги, явно последствия недосыпа. — Ну, здорово, герой-любовник, — пробормотал он, протягивая руку. — Не сейчас, Олег, — вздохнул Влад, но всё равно пожал ладонь. Коротко, крепко. Привычно. Они одновременно повернулись к дому. Влад молча кивнул вверх. — Там. Шестой этаж, средние окна. Света нет, не вижу, шторы задернуты или нет, но похоже — всё глухо. — Спит? — предложил Олег, но сам в это не верил. Влад ничего не ответил. Его лицо оставалось спокойным, но плечи были напряжены, будто он готовился к драке. Он шагнул к двери подъезда и дёрнул за ручку — бесполезно. Магнит не поддался, а рассчитывать на доброту соседей в такой час было бессмысленно. — Заперто, — буркнул он, и тут же Олег фыркнул с насмешкой: — Ты что, в детстве магниты на подъездах не разъёбывал? — Я в детстве в подвалах мясо на откуп резал, — отозвался Влад с сарказмом. — Хрен с тобой, кровожадный ты мой, — пробормотал Олег, подойдя ближе. — Смотри и учись. Он поставил ногу на выступ у косяка, уперся плечом, схватился обеими руками за ручку. Первый рывок — ничего. Второй — дверь хрустнула по периметру. На третьем — с глухим, вороньим щёлком — магнит поддался. Звук разнёсся по подъезду, как глухой выстрел. Металл отозвался дрожью, и тишина накрыла их снова, будто воздух перестал двигаться. — Та-дам. А ты демона звал. — Олег чуть улыбнулся и толкнул дверь. Они вошли внутрь, стараясь ступать тихо. Свет не включали. Влад шёл первым, быстро и безошибочно, будто знал каждую трещинку на ступеньках. На шестом этаже остановился перед дверью с потёртой табличкой — 152. Здесь. Чернокнижник нажал на звонок. Раз — тишина. Два — тоже ничего. — Нелли, — громко, но не слишком резко позвал он. Олег подошёл ближе, оперся на стену, глядя на друга сбоку. — Стучать будешь или просто постоим? Влад ударил кулаком по двери. Потом ещё. Всё тщетно. Ни шороха, ни скрипа. Как будто внутри давно уже никто не жил. Олег отступил на шаг, нахмурился. — Ты её смотрел? — Толя не даёт. Как будто вырубает всё, как только я её касаюсь мысленно. Молчит. Ни слова. Даже запаха нет, — Влад медленно покачал головой. — Серьёзно?.. — Олег скривился. — Демон в отпуске? — На принцип пошёл. Или... — Влад замолчал. — Или чует, что тебе будет хуже, если ты увидишь правду, — медиум кивнул. — Да уж... Чернокнижник без демона — как сапожник без сапог. Он присел перед дверью на корточки, медленно развёл ладони, словно нащупывая в воздухе что-то тонкое, невидимое. Потом аккуратно опустил лоб к металлу. Замер. Влад стоял рядом, будто на страже, всё ещё дыша тяжело. — Тихо, — шепнул Олег. — Сейчас... Дай мне секунду. Медиум замер у двери, пальцы чуть подрагивали, как будто он нащупывал нити, которых не видно обычному глазу. Он начал медленно водить руками по поверхности — сначала по краям, потом по центру. Пальцы чертили дуги, словно ловили вибрации или пытались вытянуть что-то из воздуха. Глаза были закрыты, лоб всё так же прижат, дыхание — неглубокое, выровненное. Влад стоял рядом, затаив дыхание. Он знал это состояние — как будто Олег проваливался под лёд, и чем тише всё снаружи, тем больше он мог услышать изнутри. Лицо медиума чуть дёрнулось, будто по щеке провели чем-то холодным. — За спиной моей девчонка встала, — глухо пробормотал он, не меняя позы. — Мертва... Влад, темненькая. Высокая. Под сто восемьдесят. Тебе Нелли не говорила ничего про неё? — Нет, — Влад напрягся, шагнул ближе, — кто это? Что она делает? Он хотел спросить ещё, но Олег резко поднял руку и вытянул её вверх, указательным пальцем показывая "тихо". После этого он заговорил, но не к Владу. Сначала — глухо, почти шепотом. Слова не складывались в предложения, были вырваны из контекста, бессвязные, но Влад понял, что это — не с ним. Он слышал только обрывки: "...да мне поебать, я не за этим..." "...мужик с сединой? нет, позже..." "...не про тебя... ты слушай..." "...да чёрт с тобой, где она?.." С каждой секундой Олег становился всё более напряжённым. Веки подёргивались, губы побледнели, рука соскользнула с двери и вяло упала вдоль тела. Потом вдруг, будто прорвало, он с силой ударил ладонью по железу. Раз. Второй. Третий. Влад отшатнулся. — Олег, ты чего?! Но тот его не слышал. Он продолжал колотить в дверь, будто пытался выбить не её — а шум в своей голове. Его дыхание стало сбивчивым, в горле будто запеклось. Он отстранился, шатаясь, и вытер губы тыльной стороной ладони. — Гадость во рту, горько... блядь... — пробормотал он. — Гер... это героин. Её кровь горчит пиздец, она и умерла от этого. Он снова упёрся лбом в дверь, почти рыча: — Как тебя зовут, а? Скажи мне, блядь, просто имя, только имя дай! Парень затаил дыхание, на мгновение замер, а потом сдавленно выдохнул: — Анна. Она — Анна. А теперь скажи мне... где Нелли. Где она? Тишина затянулась. Влад чувствовал, как в груди у него начинает разрастаться паника, но не вмешивался. Он знал, если перебьёт сейчас — всё пойдёт насмарку. — Ответь, пожалуйста. Где она, чёрт побери! — Олег почти сорвался на крик, но голос его звучал хрипло, будто срывался на грани. — Ага, и где её дом? И тут, наконец, голос медиума сбавился. Он тихо, почти слабо повторил: — ...с родителями. В Краснодаре. Он разжал пальцы, повалился на пол, как выжатый. Спина вздымалась в рваном дыхании. Влад присел рядом, прижал руку к его плечу. — Ты уверен? — Она... — Олег закрыл глаза. — Она сказала так, вроде не врала. К родителям уехала, живая. Он поднял на Влада мутный взгляд, с влажными, налитыми кровью глазами: — Живая, Влад. Ты понял? Чернокнижник кивнул другу, как вдруг послышались шаги. Сначала едва слышные — словно кто-то в одной из квартир проснулся посреди ночи. Потом отчётливее. Ровные, неторопливые, взвешенные. Кто-то шёл по лестнице, шаг за шагом, не спеша. Влад напрягся, повернув голову в сторону лестницы. В затылке защекотало — слишком поздний час, слишком точное совпадение. Он перевёл взгляд на Олега: тот всё ещё сидел, но глаза открыл, и в них уже снова плыл ясный блеск. — Слышишь? — прошептал Влад. — Слышу, — сдавленно кивнул Олег. Не тратя ни секунды, чернокнижник закинул руку медиума себе на плечо и, вцепившись другой рукой в дверной косяк, помог ему встать. Олег был тяжёлым — тело обмякло после контакта с фантомом, голова чуть клонилась вперёд, как у человека, пережившего нервный срыв. Но стоял он на ногах крепко. — Пошли, — тихо сказал чернокнижник. — Здесь больше ловить нечего. Они медленно двинулись по коридору, к лестничной площадке, но не успели пройти и двух метров, как шаги стали громче. Слишком громко, слишком спокойно. Ни один человек, оказавшись в тёмном подъезде ночью, не стал бы подниматься так бесстрашно. Там не было ни нервозности, ни пауз между ступенями. Только монотонная поступь, будто бы этот кто-то знал, что его ждут. — Что за херня... — начал Олег, но тут свет над их головой замигал. Резкий щелчок лампы — и свет потух из-за тишины и отсутствия резких движений. Датчик предательски сработал и они остались в полумраке, где тени легли по стенам, будто вытянулись вдоль потолка. И тогда, прямо в темноте, в проёме лестничного пролёта, появилась третья тень.
