Вечер встречи выпускников

      Ни за что, ни за какие коврижки он не поперся бы на вечер встречи выпускников. В конце концов, девять лет как-то без этого обходился и на десятый раз обошелся бы за милую душу. Но мама строго сказала: «Надо, Боря», и он сдался. Спорить с мамой себе дороже, особенно когда она начинает говорить таким тоном.       Он бросил взгляд в зеркало. Давно прошли те времена, когда выбор одежды на очередное внеклассное мероприятие давал повод для мучительных душевных терзаний. Теперь все было просто и однозначно: костюм-тройка — солидный и скучный костюм-тройка — кипенно-белая рубашка и неяркий галстук в серо-голубую полоску. И запонки, непременно запонки! «Запонки — деталь, которая отличает по-настоящему элегантного мужчину от запомоечного парвеню», — произнес в голове серьезный голос мамы, и Борис поморщился. Иногда ему казалось, мама настолько плотно заполнила собой его жизнь и его мысли, что от него самого там осталась только полупустая телесная оболочка. И тогда он чувствовал себя самым скверным сыном на свете.       — Не забудь начистить туфли!       Мама никогда не говорила «ботинки» — только «туфли». Рубашка у нее звалась «сорочка», а майки, трусы и, упаси господи, кальсоны — «нижнее белье».       — Все сделано с вечера, мама.       «Не извольте беспокоиться, сударыня!» — это уже про себя, ни в коем случае не вслух. У них с мамой были абсолютно разные представления о том, что есть чувство юмора.       — Надеюсь, мне не нужно напоминать тебе, чтобы ты не напивался и вернулся домой до полуночи? — Мама появилась из кухни, прямая, подтянутая, словно недавно вышедшая на пенсию балерина, держа в руках чашку только что сваренного кофе.       Он повел носом — кофе пах совершенно сногсшибательно, ему бы тоже не помешал глоток-другой, чтобы взбодриться, но… «Кофе?! При твоих проблемных сосудах?!» У него не было проблемных сосудов, просто однажды в юности от переживаний пошла носом кровь, но с тех пор спорить с мамой по поводу своего здоровья он считал делом совершенно бессмысленным. В конце концов, кофе можно было выпить и на работе.       — Не напиваться, не возвращаться слишком поздно, — голосом ботана-отличника отрапортовал он. Мама сделала вид, что не заметила сарказма. — Мам, может, я все-таки не пойду? Столько лет не ходил.       Ему всегда казались очень странным обычаем эти встречи выпускников. Ярмарка тщеславия: дамы будут выгуливать свои брендовые шмотки и хвастаться удавшейся семейной жизнью, а мужики — мериться карьерами. Не то чтобы ему самому совсем нечего было предъявить в этом плане, но…       — Мирра Яковлевна была чрезвычайно настойчива. Очень хотела встретиться с тобой. Как бы цинично это ни звучало, возможно, это ее единственный шанс еще раз увидеть свой последний выпуск — человеку уже… сколько там?.. восемьдесят пять?       — Восемьдесят семь. Мама, мы с ней виделись только вчера.       Если Мирре Яковлевне так уж хотелось нынче непременно лицезреть Боречку Яблокова, то судьба щедро предоставила ей эту возможность буквально накануне — раз в несколько дней они с бывшей классной стандартно пересекались возле помойки. Мирра была из той породы женщин, которые в любом возрасте не превращаются в старух: даже перед тем, как вынести мусор, она непременно красила губы яркой помадой. И ей шло.       — Господи, как ты не понимаешь?! — На лице мамы появилось мученическое выражение. — Не в тебе одном дело! Ей хочется увидеть вас всех. Вместе. Десять лет выпуска!       «Всех не получится», — устало подумал Борис, на мгновение закрывая глаза. Сколько лет он живет вдвоем с мамой, а споры с ней до сих пор отнимают у него просто бешеное количество энергии. Лучше бы вагоны разгружал, ей богу!       — Мамочка, да что ты так переживаешь?! Иду я, уже иду!       — Когда-нибудь ты своим вечным инфантилизмом доведешь меня до инфаркта! — с мягкой укоризной проговорила мама, придирчиво оценивая его внешний вид. Очевидно, придраться было не к чему, потому что она только вздохнула: — Все время споришь! Пора взрослеть, Боря.       Он пообещал повзрослеть в самое ближайшее время и, накинув пальто, выскочил за дверь. Если выбирать между ярмаркой тщеславия и теплым семейным вечером в компании недовольной его поведением мамы, то выбор был очевиден.       До школы пришлось добираться пешком — машины у него в хозяйстве не имелось, а общественного транспорта он не любил, толчея и густое людское амбре изрядно действовали на нервы. Да и расстояние до старой школы было невелико — всего какие-то две троллейбусные остановки. Погодка, конечно, отвратная, но чего не сделаешь ради собственного душевного комфорта!       Хорошо хоть февраль нынче выдался практически бесснежный. Да и сильных минусо́в синоптики не обещали. Но и без того короткая, до середины бедра, и легкая щегольская дубленочка практически не спасала от ветра, а тонкие подошвы итальянских «туфель» предательски скользили по кое-где успевшему заледенеть тротуару. А шапку он не носил из принципа. Хотя бы этот бой с мамой ему все-таки удалось выиграть. Ничего не скажешь, победитель по жизни! Осталось только завести специальную — желательно красную! — тетрадку и старательно, убористым мелким почерком записывать туда свои убогие победы над маминой железной волей. А потом вырывать листок — и непременно съедать. Потому что если мама сей опус найдет…       Он усмехнулся и прибавил шагу.       Понять, почему мама вдруг так возжелала выпихнуть его на проклятую встречу выпускников, было не особенно трудно: из Питера прикатила Ника. Когда-то с Вероникой Оболенской они сидели за одной партой, а родители их дружили — так сказать, семьями. В первых классах он под умиленными взглядами двух мам — своей и Никиной — даже героически таскал Никин тяжелый ранец, а после — всеми фибрами души ненавидимый Никой мешок со сменкой. Чем старше они становились, тем настойчивее мама расспрашивала: «Как там Никушенька?», «Ты уже сводил Никушеньку в кино?» Жаль, что в плане хождения в кино и прочих развлечений у Никушеньки очень быстро образовались иные кандидатуры, намного ярче и перспективнее неказистого Бореньки. А Боренька… Боренька остался просто в друзьях-приятелях, когда никаких иных достойных кандидатур в окру́ге не наблюдалось. Да и сам Борис, если честно, от этого несправедливого распределения ролей не слишком-то страдал. А вот мама… мама, как выяснилось, страдала и надеялась.       Правда, потом случилось… то, что случилось; Ника поступила в питерский вуз и там же вышла замуж; мамино сердце на веки вечные разбилось на тысячу осколков. И вот Ника вернулась: красивая, помолодевшая и абсолютно свободная. Питерский Прекрасный Прынц оказался обыкновенной бытовой мразью, не брезговавшей, по слухам, поднимать руку на свою молодую жену. Детей им бог не дал, а квартира была съемной, и разделить ее при разводе не удалось. Так и вернулась Вероника (снова Оболенская) обратно под родительский кров, а в глазах мамы Бориса вновь засияли огни надежды: дети… такие дети! Иногда они просто не понимают своего счастья! Тем более что сынуля — дундук и остолоп, а Никочка — девочка гордая, первая старые связи налаживать не станет. Их просто нужно свести — а уж дальше они как-нибудь сами. Ведь в школе казались такой чудесной парой! К тому же этого нынче точно на вечере не будет.       Что касается сбора разведданных, Борина мама, не брезговавшая в своих изысканиях ни дворовыми сплетнями, ни интернетом, могла заткнуть за пояс любого иностранного шпиона.       И да: этого нынче на вечере ожидать не стоило, хотя за минувшие годы этот каким-то образом исхитрился не пропустить ни одного школьного сборища. Девять лет ходил, словно ждал чего-то, а нынче вот… уехал в далекую страну Америку. И не один уехал, а, по слухам… с каким-то мужиком. А чего вы хотели? По нему же сразу видно было!       Боря шмыгнул вконец заледеневшим носом, поднял воротник и рванул вперед еще резвее. Хотелось бы думать, что из-за ветра, но себе-то зачем врать? Ветер здесь был совершенно ни при чем. Просто… он не хуже своей мамы умел собирать слухи и добывать сведения. Для чего? А хрен его знает! Чтобы быть в курсе. Вроде и закончилось оно сто лет тому назад, на следующий день после выпускного, а, видать, и не закончилось вовсе, если где-то внутри все еще болит.       Сандро его звали — по-грузински. Сандро, Сашка. Красивое имя. И фамилия красивая: Гигаури.       Каким южным ветром занесло в их городок этих ярких сказочных птиц, грузинское семейство Гигаури, — никто не знал. Отец у Саши был математиком, а мама играла в местном театре. Отлично, кстати, играла. Имелась еще бабушка, похожая на престарелую кавказскую царицу (такой, по Бориному мнению, была бы лермонтовская Тамара из «Демона», доживи она до преклонных лет), и героический дед, подростком успевший повоевать на Отечественной войне. Наверное, еще была родня, но вся она обитала там, далеко в Грузии, и Сандро вывозили к родственникам на каникулы. Возвращался он неизменно веселый, загорелый, пахнущий солнцем и невозможно красивый. Привозил с собой мешок фантастически вкусных мандаринов, которыми щедрой рукой делился со всем классом — и с Борькой в том числе. Наверное, поэтому Борис до сих пор даже видеть не может мандарины.       И как в такого было не влюбиться? А в Сашку и влюблялись. И девочки, и даже некоторые мальчики, и отдельные учителя (но те, разумеется, чисто платонически, тем более, что был Сандро просто эталонным отличником). Литераторша так и вовсе, пузырясь от собственной креативности, придумала ему кликуху — Сандро из Чегема (была, кажется, в ее студенческой юности такая популярная книжка). Собственно, ничего удивительного в том, что…       Он поскользнулся на отполированной сотнями ног ледяной дорожке, проделал целый ряд рваных, нелепых телодвижений и воистину чудом удержал-таки равновесие. Чертов февраль! Ну почему бы не проводить эти чертовы встречи чертовых выпускников, скажем, в мае? Или почему бы маме не начать устраивать свою собственную личную жизнь? В конце концов, ей еще нет и пятидесяти — вполне могла бы составить счастье какого-нибудь положительного вдовца. Так ведь нет!       На короткий — очень короткий! — миг представилось невозможное: вот он разворачивается. Садится в автобус, двигающийся в сторону вокзала. Берет билет на самый дальний поезд (денег хватит — карточка, слава всем богам, не пустая), едет на край света и уже оттуда звонит маме: «Прости, но я не вернусь». Что она сделает? Полицию на него натравит? На взрослого, давно уже совершеннолетнего сына? Глупость какая!       Ветер швырнул в физиономию горсть мелкой ледяной крупы: не дождь и не снег — сплошное колючее недоразумение. Не уязвил, но отрезвил. Куда он поедет? Что за нелепый детский сад? Сбегать из дома нужно, пока тебе еще нет двадцати, а в жопе — или где там еще? — трепыхаются остатки безвозвратно утраченного детства. А потом, когда ты взрослеешь и начинаешь осознавать такие вещи, как долг, вина, обязанности… Короче, тогда уже поздно.       Впереди радостной иллюминацией засияли огни школы. Сердце тревожно сжалось: давно он тут не был, с самого выпускного. Пришлось напомнить себе, что Сандро там, в Америке. Канзас или Техас? Глупости какие…       На крыльце долго отряхивался — не тащить же всю эту белую гадость в гардероб. Но сколько ни тряси волосами, ни притоптывай ботинками («туфлями!»), а казнь сама собой, по щучьему велению, не отложится. Он набрал в грудь как можно больше ледяного воздуха, развернул плечи и чеканной походкой пушкинского Каменного Гостя вошел в родную школу. Вошел — и замер.       Говорят, десять лет — это много. Уже и школьная форма успела поменяться (вернее, появиться, потому что в их юности никакой школьной формой у старшеклассников и не пахло — сплошная шальная вольница), и стены из унылого зеленого оказались перекрашены в сияющий желтый, и вечно щелястые, сквознячные окна заменили на стандартный пластик, и стенгазеты давно уже никто от руки не рисовал, а… пахло все так же.       И в гардеробе на страже порядка и позабытых в карманах материальных ценностей стояла все та же тетя Валя, только сильно постаревшая и погрузневшая.       — Яблоков, ты ли это?       — Я, тетя Валя!       — А вырос-то как!       В глазах отчего-то защипало. Вот так и становишься с возрастом сентиментальным… А ведь раньше они эту тетю Валю терпеть не могли! Уж больно яростно гоняла она школьников из помещения гардероба в любое время, кроме дозволенных расписанием перемен. И уличную обувь без пакетов наотрез отказывалась принимать: «Двоечники! Ужо я вам!» Так ведь и говорила, старая грымза, «ужо»!       Борис ухмыльнулся своим воспоминаниям, ухватил в ладони пухлую морщинистую руку и со всей возможной галантностью приложился к ней поцелуем.       Тетя Валя руку отобрала и страшно смутилась:       — Ты не мне, не мне ручки-то целуй, охальник! Вон подружка твоя тоже пришла недавно — ее, ее найди и обмусоливай!       — Подружка? — вначале не понял он. — Это какая? — Но тут мамин голос в голове настойчиво озвучил: «Никусенька! Никусенька вернулась!», и все сразу встало на свои места. — Вероника Оболенская, что ли?       Тетя Валя вздохнула:       — Она. Ну, беги, шалопай!       Разумеется, никуда он не побежал. Еще не хватало! Но из гардероба пришлось все-таки убраться и двинуться в сторону актового зала. Вот так, нога за ногу, они и шли тогда с Сандро на церемонию вручения аттестатов и последний в их жизни, как тогда казалось, школьный концерт. А радио надрывалось: «Школьные годы чудесные! С… та-та-та… с та-та-та… с песнями!» Жуткая древняя лажа. И где только откопали? Кажется, Сандро хохотал и пытался воспроизвести все то же самое на своем певучем и гортанном грузинском языке. А Борис не мог оторвать взгляда от его смеющегося рта — так хотелось этого черноглазого черта затащить в пустующий по летнему времени гардероб и зацеловать до искр из ноздрей и дыма из ушей. А может (от таких мыслей в животе скручивался огненный клубок), и не только зацеловать.       — Не смотри на меня так, — вдруг сделавшись серьезным, сказал Сандро и остановился прямо посреди коридора. — Не смотри, Боренька, а то я лопну.       Так и сказал: «лопну». Что удивительно, по-русски он говорил без всякого акцента. Пришлось собрать буквально по крупинкам всю силу оставшейся у него воли и ответить тихо, но — о чудо! — вполне внятно:       — Лопнем вместе.       Дальше шли молча, едва соприкасаясь кистями опущенных рук. Но каждый раз от этих коротких соприкосновений мир начинал дрожать и ощутимо крениться куда-то на сторону. Они тогда буквально каким-то чудом пережили и чересчур затянутую церемонию вручения аттестатов, и прощальный концерт, и поздравления растроганных родителей, и пьяные посиделки в каком-то (он убей бог не мог теперь вспомнить в каком) кафе, а потом, когда пришли домой (к нему домой), в совершенно пустую по случаю отъезда родителей на дачу квартиру, в их собственный персональный рай, и…       Он задумался. Слишком глубоко занырнул в прошлое. Наверное, потому и не успел среагировать.       — Бори-и-ис! Борька-а-а!       На него напрыгнули сзади. Напрыгнули — и повалили на пол, прямо посреди — будь он неладен! — школьного коридора. От неожиданности Борис даже не стал сопротивляться и пытаться встать — так и замер носом в пол, словно трепетная лань, на которую сверху, с ветки иссохшего дерева, обрушился некий смертоносный хищник, например, гепард. Честно говоря, он никогда не умел сопротивляться. А так, если лежать очень тихо, может быть… и не сожрут.       — Эй! Ты живой?       Глаза все-таки пришлось открыть. Сначала перевернуться на спину, а потом открыть. А после закрыть обратно. Какой-то незнакомый мужик, бородатый и кучерявый, смотрел на него слишком пристально, почти в упор. Незнакомый вроде бы мужик. Или все-таки знакомый?       — Бориселло, я тебя зашиб, что ли? Алло! Алло! Земля!       И вот тут он все-таки это чудовище узнал:       — Мясник, ты ли это?       — А то! — Севка Мясников, носивший в школе довольно устрашающее прозвище Мясник, наконец слез с него и протянул руку, помогая подняться. — Прости, братан! Нежданчик случился. Не думал я, что ты такой хлипкий. Раньше не падал.       — Раньше и ты таким кабаном не был, — беззлобно огрызнулся он, оглядывая свой слегка утративший былую безупречность костюм. Ладно хоть полы в школе перед торжественным событием как следует помыли. — И на людей не имел привычки кидаться.       Севка потупился и покаянно тряхнул кудлатой головой. Большой и неуклюжий пес, ей-богу!       В их с Сандро компании Мясник был тем самым третьим, который по большей части лишний. Не то чтобы он своим присутствием сильно мешал или раздражал, но как-то… скрадывал, что ли, те редкие, но ценные мгновения, которые, как они тогда наивно считали, должны были принадлежать только им двоим. А Севка, словно не замечая, что ему тут не особенно рады, влезал, рассказывал очередной несмешной анекдот, предлагал подымить за школой («Настоящий “Кэмел”, братан!»), громогласно обсуждал прелести фланировавших мимо девчонок. Девчонки, ясное дело, оказывались рядом исключительно ради прекрасных глаз Сандро, но Севка почему-то считал, что их притягивает его собственная брутальная красота.       Никакой такой красоты — ни брутальной, ни иной-прочей — в Мяснике в ту пору разглядеть было попросту невозможно: невысокий, пухловатый, с наглыми подростковыми прыщами во всю физиономию и невообразимой лохматости сальными кудрями, одетый кое-как, с ближайшего вещевого рынка, да к тому же еще удивительно беспардонный и громогласный, у противоположного пола он мог вызывать, как считал Борис, в лучшем случае жалость, а в худшем — брезгливость.       А вот Сандро Севка почему-то нравился. Борис не спорил. Он вообще не умел спорить с Сандро. Тот обладал какой-то удивительной, совершенно особой, редкостной магией — умел (да и сейчас, наверное, умеет, если жизнь его не сожрала) видеть в самых обыкновенных людях свет: «Ты не понимаешь! Он честный. И добрый. И смешной. И очень наблюдательный. А еще он не трус». Когда Сандро так говорил, Борису хотелось провалиться сквозь землю. Потому что про себя-то он знал точно: один трус в этой компании все-таки имеется. И это не Мясник и уж тем более не Сандро. Потому что при одной только мысли, что его страшная, стыдная тайна будет раскрыта, станет достоянием общественности, что его будут травить и тыкать в него пальцами, становилось плохо, просто отвратительно и хотелось провалиться сквозь пол. Или на хрен снести себе башку из отцовского охотничьего ружья. Хорошо, что у отца не было охотничьего ружья. Вообще никакого не было.       Именно из-за собственной трусости он так долго делал вид, что не замечает очевидного: для Сандро он не просто друг. И смотрит на него тот не так, как на того же Севку Мясника. И мандаринов на школьной раздаче ему всегда достается больше, чем остальным. И так бы и прятался, и делал вид, что все путем, если бы однажды Сандро не зажал его в школьной раздевалке. Был как раз таки февраль, в школе проходило очередное мероприятие для старших классов, тетя Валя пошла «чего-нибудь перекусить», попросив их с Сандро «покараулить тут чуток», и исчезла, наверное, на целых полчаса.       «Пойдем туда», — с таинственным видом сказал Сандро, заныривая куда-то в гущу висящих на металлических вешалках пуховиков. «Зачем?» — не понял он, но все-таки нырнул следом. За Сандро он в ту пору уже вполне готов был нырнуть не только в гардероб, но и в океанскую бездну, а это, если подумать, о чем-нибудь да говорило. Если, конечно, как следует подумать. «Будем искать вход в Нарнию!» — щекотно шепнул Сандро в самое ухо, внезапно оказавшись как-то слишком, до боли близко. А потом стал еще ближе.       В то время взрослели рано. У них в классе разговоры о поцелуях, а немного позже и о сексе велись чуть ли не с пятого класса. Конечно, сложно было проверить, насколько многозначительное «а я уже!» соответствует истине, но про себя Борис твердо знал, что именно он — последний девственник одиннадцатого «Б». Ну может быть, еще и Севка Мясник. Хотя Севка, придя после летних каникул в выпускной класс, и начал на откровенные, а порой и просто провокационные вопросы одноклассников «про это» томно опускать ресницы и таинственно произносить: «В городе Сочи темные ночи!» Чем черт не шутит, может, и было что-нибудь у Мясника в этом самом городе Сочи темными и жаркими южными ночами. А вот у Бориса точно ничего не было. А тут…       «Боря? — голос Сандро звучал обеспокоенно. — Боря, ты в порядке?» Любой приличный пацан после такого просто обязан был дать этому… этому… в морду! А он… в морду не дал — сам потянулся навстречу, приоткрыл рот, прижался неумело к сладким губам Сандро. Губы у Сандро и впрямь были сладкими, без всяких там литературных красивостей, с легкой цитрусовой кислинкой. Ничего удивительного, если учесть, что буквально за полчаса до этого они втроем (с Сандро и Мясником) слупили целый пакет пахнущих солнечным югом мандаринов. Больше, пожалуй, он ничего про свой первый поцелуй вспомнить не мог — память отрубило напрочь. Или от переизбытка чувств мозги в одночасье превратились в кисель. Это Сандро иногда так снисходительно говорил Мяснику, пребывавшему в унынии из-за очередной пары: «Всеволод, очевидно, ваши мозги превратились в кисель». А когда Мясник кидался на него с кулаками, смеялся и уворачивался. Да и Мясник кидался, в общем-то, не всерьез. Хотя кулаки у него были уже тогда… уй!       — Бориселло, смотри, тебе девушка машет! И место держит! Красотка!       — Мясников, я тебя однажды попросту убью! — отозвался он, потирая ребра, по которым только что, в самых лучших школьных традициях, прилетело так, что мама не горюй.       Рукой ему, понятное дело, махала Ника. Весьма энергично, надо сказать, махала. Пришлось улыбнуться и помахать в ответ. За те годы, что бывшая подруга покоряла северную столицу, она изменилась: стала изысканней, элегантнее и тоньше. И даже, несмотря на то что маминым матримониальным чаяниям ни при каких условиях не светило осуществиться, любоваться Никой было приятно.       — Чего встал? — ехидно скривил губы Мясников. — Не видишь, девушка ждет? — И первым полез к единственному свободному месту, которое держала Ника. Мясник во всей своей мясницкой красе!       Он вздохнул и зачем-то поперся следом.       В результате, как и следовало предположить, случилось то, что можно было кратко охарактеризовать словами «испанский стыд»: Мясник кому-то оттоптал ноги и долго шумно извинялся, затем кого-то просил пересесть и даже насильственно двигал, чтобы потом громогласно, на весь притихший в легком ахуе зал, потребовать: «Давай уже скорей сюда, что ты там торчишь как неродной!»       Чтобы не усугублять и без того ужасную ситуацию, пришлось двинуться следом, старательно извиняясь и раскланиваясь. В результате как-то так вышло, что Мясник сидел рядом с остолбеневшей от всего происходящего Никой, а сам Борис ютился по левую руку от совершенно счастливого Мясника.       — Козырные места, скажи? Ника молодец!       Нику передернуло, точно от острой зубной боли, но она сделала над собой усилие и с напряженной улыбкой выдохнула:       — Привет!       Потом было много выступлений. Половину из них он попросту не заметил, занятый своими сложными ностальгическими переживаниями, а половину слушал вполуха. На Мирре Яковлевне, конечно, чисто рефлекторно сосредоточился. Мирра как была красавицей, так ею и осталась, несмотря на свои восемьдесят семь: вышла на сцену в брючном костюме цвета сливок с огромной бордовой искусственной хризантемой в петлице пиджака и на здоровенных каблуках да как забабахала прочувствованную речь минут на двадцать — тут не только Борис с его тонкой (как считала мама) душевной организацией, но и бессердечный чурбан Мясник под занавес слезу пустил.       Потом был концерт. Кто-то пел, кто-то весьма умело танцевал страстное аргентинское танго, кто-то пытался «тряхнуть стариной», изображая несмешные сценки из давно ушедшей в прошлое школьной жизни, кто-то читал плохие стихи собственного сочинения. Он всем хлопал и даже однажды (на том самом танго) набрался храбрости и заливисто выкрикнул: «Браво!» Впереди осталось совсем немного, а потом выпускники должны были расползтись по кабинетам и пообщаться друг с другом и с оставшимися в живых учителями. Эту часть он намеревался пропустить, тихой сапой слиняв домой. При таком раскладе даже бдительная мама не могла бы углядеть в его действиях никакого саботажа.       Когда сводный хор бывших выпускников, состоящий из успевших облысеть дядечек и трагически располнеть тетечек, под довольно громкую «минусовку» затянул «Школьные годы чудесные…», он не выдержал и сбежал, мысленно проклиная Нику и Мясника с его тягой к «козырным» местам — выбираться из середины переполненного зала оказалось тем еще геморроем.       Какая, к хуям, тонкая душевная организация?! Истеричка! Чистой воды истеричка! Ноги сами, словно в дурном сне, потянули к гардеробу. Впрочем, вполне возможно, это был обыкновенный инстинкт самосохранения: бежать! бежать!       — Яблоков, а ты чего, уже уходишь? — Тетя Валя посмотрела на него подозрительно, будто на иностранного шпиёна, стырившего секретные планы оборонного завода и собравшегося слинять с ними через границу.       — Мама просила прийти пораньше, — не моргнув глазом соврал он. — Что-то у нее сегодня давление скачет.       — Давление — это серьезно, — с важным видом согласилась гардеробщица, и он уже совсем собрался шмыгнуть мимо нее, чтобы снять с вешалки дубленку, как ему в спину прилетело жалобное: — Может, побудешь тут чуток? Я бы сходила послушала. Уж больно душевно поют.       Любой нормальный мужик на его месте сказал бы твердое «нет». И даже «НЕТ!». А он почему-то вынырнул из душного ведущего в Нарнию леса шуб, посмотрел в по-собачьи грустные, просящие глаза тети Вали и обреченно сказал:       — Конечно.       Почему? Почему, мать его?! Да потому что Сандро обязательно отпустил бы «бедную старую женщину» послушать блядское «душевное пение». Сандро… Сандро… Сколько можно жить, оглядываясь на Сандро? Сандро головного мозга… Тетя Валя радостно зашаркала в сторону актового зала подошвами своих резиновых шлепанцев. Он вздохнул и шагнул вглубь гардероба. Каждый выгуливает своих тараканов, как умеет и где хочет. Нарния, Нарния, откройся!       И не так уж велик был школьный гардероб. И не так уж много в нем висело шуб, чтобы не услышать, не увидеть и даже не почувствовать чужого приближения. А не почувствовал. Кто-то большой, шумный и волосатый вывалился прямо на него и всем своим немаленьким весом втиснул в угол. Шумный и волосатый? Мясник, твою мать?!       Первая мысль была… нет, даже не мысль — ощущение: дежавю. Вторая: придурок! Напугал. Врезать бы ему!       Не врезал. После убеждал себя, что просто не успел: придурок, он же Севка Мясников, он же Мясник сотворил что-то неимоверное, напрочь не укладывающееся в голове: взял и прижался к его рту своими влажными губами.       Это должно было ощущаться как насилие. Не ощущалось. Вызывать отвращение и желание закопать на хрен в бетонный пол. Не вызывало. Глаза словно сами собой закрылись, а губы… губы наоборот. Его так давно никто не целовал! Словно почувствовав отсутствие сопротивления, клятый провокатор Мясник ощутимо ослабил напор, сделавшись вдруг почему-то робким и даже нежным — и тем добил-таки окончательно. Сердце забухало, точно большой барабан, внизу живота потяжелело, руки безвольно упали вдоль тела, по спине потекла прохладная струйка пота, мир поплыл…       — Эй, Бориселло, ты жив?       — Помнится, я тебе за эту кликуху позорную раньше морду бил.       — И сейчас можешь.       Сейчас он не мог. Ничего не мог. Ни стоять, ни сидеть, ни двигаться. Хотелось медленно опуститься на ледяной пол и, свернувшись в клубок, впасть в спячку лет на сто. Или даже на двести. Никакого Севки. Никакой мамы. Никакого… Сандро.       Идиотские мечты.       Он аккуратно отодвинул со своего пути странно взволнованного и, что для него было вовсе не характерно, нерешительного Севку, по пути снял с вешалки свою дубленку и дернул к выходу. Ну подумаешь, не дождался тети Вали! Велика беда! Вряд ли взрослые, солидные, состоявшиеся «по жизни» выпускники станут шарить по чужим карманам в поисках неосторожно оставленных там материальных ценностей. Или целоваться, как придурки, в дебрях чужих пальто.