Вечер встречи выпускников

      Когда тяжелая дверь школы хлопнула за спиной, он испытал чистое, совершенно первозданное облегчение: все закончилось. Он выжил. А потом дверь хлопнула еще раз:       — Борька! Борька-а! Погоди, дурак! Ты куда?       Болезненно морщась, он обернулся: следом, топая будто слон, по ступенькам несся Мясник, а изо рта у него вырывался пар. Без куртки, в одном вырвиглазной расцветки свитере.       — Простудишься, дебил.       — Не простужусь.       Детский сад! Он и раньше всегда так: «Не простужусь!» А потом на больничный — недели на две. Дебил.       — Сева, иди в тепло.       — Не пойду, пока ты не скажешь мне, что происходит.       Вопрос на миллион.       Пришлось собрать всю силу воли, чтобы не сорваться в истерику:       — Ничего не происходит. Просто иду домой. А ты идешь обратно в школу.       — Нет.       — Сева, ты не мясник, ты баран. Будет не просто ангина, а целое воспаление легких.       — Если заболею, придешь меня проведать?       — Нет. Да и по большому счету после сегодняшнего выступления тебе не пневмонию, тебе в первую очередь голову лечить надо.       — Это не выступление!       — Что? У тебя зубы стучат слишком громко. — Он не издевался — крепкие белые зубы Мясника и впрямь выбивали весьма звучную барабанную дробь. — Иди уже обратно, грейся.       — Нам надо поговорить.       Препирательства грозили сделаться бесконечными и напрочь контрпродуктивными. Этот придурок Мясник мог быть более упертым, чем целое стадо ослов. Или как там правильно называется ослиное сообщество? С него станется тащиться следом, пытаясь объясниться и в процессе стремительно превращаясь в сосульку.       Вдох — выдох. Спокойствие, только спокойствие! Раз. Два. Три. Четыре. Раз-два-три-четыре-пять, вышел Боря погулять!       — Ладно. Коли тебя так приперло, поговорим. Только сначала иди и оденься по-человечески. Не май месяц.       — А ты меня дождешься?       — Куда же я денусь?       Придурок поверил. Рванул с места так, что только снег из-под копыт. Тьфу! То есть из-под ног. А когда вернулся, уже больше походил на человека, а не на вмерзающее в айсберг тело, — дрожь прошла, на щеках появился привычный здоровый румянец. Правда, сам Борис к тому моменту уже успел отчаянно задубеть, но кого это волновало?       Сразу вспомнилось: «Тебе не может быть холодно, Боря. Ты вполне прилично одет. Поэтому прекрати потакать своей слабости: разверни плечи, выпрями спину. Холод идет не снаружи, а изнутри. Не позволяй ему этого». Мама была убеждена: человек рожден, чтобы преодолевать.       Пришлось несколько раз глубоко вздохнуть — и выпрямить спину.       — Ну, пошли?       — Куда?       — Лично я — домой, а ты как хочешь. Можешь по дороге озвучить, чего там тебя вдруг расколбасило.       Размышлять о тонких чувствах Мясника совершенно не хотелось. Тут себя бы без потерь до дома дотащить… Хотя, если подумать, чувства и Мясник — это уже готовый к употреблению анекдот всего из двух слов. Только пусть кто-нибудь подскажет, в каком месте смеяться.       — Слушай, притормози! Чего ты несешься, как… как… — Ну, блесни эрудицией, давай! — Как будто тебя бешеный кобель за задницу тяпнул!       Ай, молодца! Выкрутился.       — Зима, Сева. Не самое подходящее время для прогулок.       — Точно! А еще некоторые дебилы ходят без шапок.       Он не успел даже с великолепным безразличием пожать плечами, а на голову ему уже нахлобучили шапку — дурацкую вязаную черную с белыми снежинками шапчонку с никак не подходящим взрослому мужику пушистым помпоном. Ужасно теплую шапчонку — даже звеневшие льдинками уши мгновенно согрелись.       Шапку, конечно, требовалось немедленно вернуть этому… любителю благотворительности, но Борис только сказал:       — А ты?       Севка радостно заулыбался:       — А у меня капюшон!       Вспомнилась старая скороговорка, которой мама учила его еще в детском саду: «Кукушка кукушонку купила капюшон. Надел кукушонок капюшон — как в капюшоне он смешон!» А принято считать, что дети все быстро забывают!       Дальше шли молча. Он летел вперед, словно смертоносная торпеда в дурацкой шапке со снежинками и помпоном, и редкие прохожие благоразумно шарахались с его траектории. Очень хотелось, чтобы Севка понял намек и уже наконец отвял, тем более что выяснять отношения — или что он там хотел выяснять? — в таком скоростном режиме оказалось крайне несподручно. Но Севка сроду намеков не понимал. Вот и сейчас тащился рядом, слегка подотстав, и периодически даже открывал рот, пытаясь начать судьбоносный разговор, но ничего у него не получалось. Когда вдали замелькал огнями торговый центр, располагавшийся возле их с мамой дома, нервы Мясника сдали.       — Стой, гад! Ты обещал мне разговор!       — Говори.       Вышло противно и как-то сипло. Как бы он ни хорохорился, а дыхалка и у него явно не справлялась с заданным темпом. Но не сдаваться же на финишной прямой?       — Стой! Так говорить не-воз-мож-но!       — А ты постарайся.       — Стой! — Мясник вцепился в него обеими руками, как бультерьер — в свой законный, добытый с боем трофей. — Я тебя сейчас в сугроб засуну, сволочь!       И ведь засунет! Как был без тормозов, так и остался, даром что взрослый уже мужик. Пришлось осторожно оглядеться — сугробов вокруг хватало.       — Борька, ну что ты ведешь себя так по-мудацки! Пойдем куда-нибудь, где можно… посидеть. В тепло. Поговорить…       Не отвяжется? Не отвяжется.       — Ладно, веди. Где здесь поблизости что-нибудь подходящее?       Сам бы он, понятное дело, двинул к торговому центру. Там и макдак имелся, и картошечка, и что-то из восточной кухни — и вообще, вполне вменяемый фудкорт. Но Севка, как выяснилось, не искал легких путей:       — Тут это… вон туда… отличная шаурмичная… тьфу ты!.. шаурмячная!       Вздох отчаяния, вырвавшийся из самых глубин Борисовой души, никак нельзя было принять за положительный ответ, но Севка принял — и натурально воссиял. Нужно было быть настоящим зверюгой-садистом, чтобы затушить этот радостный огонь, а вот как раз этим самым Борис себя никогда не считал. Пришлось покорно плестись куда-то в молчаливые дебри стоящих плотно друг к другу панельных домов. Благо оказалось недалеко. Проходной двор, низкая воняющая мочой арка, еще двор, наискосок, мимо детского садика — и вуаля!       Шаурмичная (она же шаурмячная) не произвела на него ровно никакого впечатления — ни хорошего, ни плохого. Стеклянная, просвечивающая насквозь конура, со всех сторон обвешанная по случаю давно минувших новогодних праздников разноцветными мигающими гирляндами. То ли от этого мигания, то ли от чего еще тут же заболела голова и снова остро захотелось домой. Вернее, не домой, а как можно дальше отсюда. Но кто бы его отпустил?       — Заходи! — Мясник распахнул перед ним жалкую пластиковую дверь с таким видом, будто собирался накормить ужином в каком-нибудь крутом мишленовском ресторане.       Пахло, впрочем, внутри на удивление пристойно. Желудок радостно заурчал. Собственно, закономерная реакция, учитывая тот факт, что нормально поесть получилось лишь утром. После он был слишком взволнован, собираясь на чертов вечер выпускников, а мама, очевидно опасавшаяся взрыва и срыва своих коварных планов, в кои-то веки не настаивала.       — Остается надеяться, что здесь не подают пропавших без вести соседских кошек… — мрачно пробурчал он себе под нос.       — Ну и шуточки у тебя! — Мясник больно ткнул его кулаком в плечо и виновато покосился на замершего каменным идолом за прилавком парня с не то таджикским, не то корейским лицом (что бы он понимал и в тех и в других). — Приличное место! Рекомендую шавуху в сырном лаваше. У них нынче акция: сырный лаваш по цене обыкновенного. Вкуснотища!       — Пальчики оближешь! — с непонятным восточным акцентом мрачно сказал продавец за стойкой. — Что будете брать?       — Сырный! Бери сырный! — занудно зудел над ухом Севка.       Пришлось из духа противоречия взять простой. И черт знает какой кофе в бумажном стаканчике. Вдруг отчего-то сделалось ужасно обидно: даже самую завалящую бабу этот… донжуан повел бы, небось, на свидание в приличную кафешку, а его можно… и в шаурмичную. Котята в сырном лаваше, угу. Правда, кто сказал, что у них свидание? Просто… греются. Хотя, на его непросвещенный взгляд, греться настоящие мужики должны там, где подают спиртное.       — Эй! Ты чего завис? Давай сюда.       По периметру стеклянного куба шла узкая пластиковая стойка с дурацкими барными стульчиками. В углу, одинаково удаленном и от входа, из которого бессовестно дуло, и от уже впавшего обратно в свою нирвану возле крошечного телевизора продавца, сидел проклятый Мясник и радостно махал руками, точно Робинзон Крузо, впервые за двадцать восемь лет своего заточения на необитаемом острове увидевший на горизонте корабль.       — Бориселло, ты чего такой мрачный?       — Ненавижу… насесты.       Оказывается, забраться на вот эту высокую хрень в дубленке — тот еще квест. Зато, взгромоздившись, можно чувствовать себя практически героем.       Шаурма оказалась ничего, вполне съедобной, кофе — горьким, несмотря на наличие сахара, а сидящий так близко, что обтянутое джинсой бедро прижималось к бедру Бориса, Мясник — удивительно молчаливым. И это было самым странным. Он помнил еще со школы: если Севку не заткнуть кляпом — будет трепаться и сыпать двусмысленными шуточками. А тут — ну просто по Шекспиру: «…дальше — тишина».       Когда шаурма и кофе подошли к своему логическому концу, молчание сделалось совсем уж невыносимым. Пришлось все-таки поступить так, «как следует поступать каждому настоящему мужчине», то есть взять начало неприятного разговора на себя.       — Слушай, не парься ты так! Я все понимаю. — На самом деле нет. — Шутка, конечно, дурацкая…       — Это не шутка, — с внезапной и даже какой-то отчаянной решимостью перебил его Мясник.       — Только не говори, что вот именно сегодня вдруг воспылал ко мне неземной страстью... — Сохранять спокойствие получалось из рук вон плохо — сердце металось в груди, будто сошедшая с ума летучая мышь, и с размаху колотилось изнутри о ребра. Вот-вот проломит. Глупая испуганная летучая мышь с вытаращенными глазами.       — Не сегодня…       Чтобы услышать этот шепот, пришлось наклониться почти вплотную к Мяснику.       Шепчущий Мясник был чем-то натурально небывалым — пришелец из космоса в сериале «Секретные материалы». Он, помнится, даже списать в школе на контрольной просил так, что весь класс, включая училку, оборачивался на его трубный зов.       — Не сегодня? А когда?       — Тогда.       — В школе, что ли?       — Агась.       Ничего себе! А они-то с Сандро думали-гадали: чего этот странный тип за ними таскается? Хотя имелись, конечно, кое-какие подозрения, но…       — Я думал, ты с нами из-за Сандро.       Севка посмотрел на него глазами побитой собаки (большой и лохматой побитой собаки), тяжело вздохнул и решительно (как ему, вероятно, казалось), а на самом деле только совсем чуть-чуть громче всего предыдущего озвучил:       — Не. Из-за тебя.       Картина Репина «Приплыли».       — Из-за… меня?       Это было глупо. Просто до полного опупения глупо, верх идиотизма. Борис и тогда-то, десять лет назад, когда на него внезапно обратил внимание Сандро, не мог поверить в реальность происходящего, а уж теперь, став гораздо взрослей и циничней… Надо же такое придумать! Знакомьтесь, Боря Яблоков — звезда подиума и разбиватель мужских сердец. Тот самый Боря Яблоков, который до сих пор даже ни разу не… Господи, стыд-то какой!       Он слез со своего неудобного насеста, сдернул с головы дурацкую шапчонку и вручил ее Мяснику. Сказал, стараясь не выдать собственного потрясения:       — Польщен. Спасибо за шапку. Ну и за вечер воспоминаний… наверно. Извини, мама будет волноваться.       Так и сказал: «Мама будет волноваться!» Дебил.       На миг ему показалось, что он — стеклянная елочная игрушка. Смешной мальчик в подпоясанной широким кушаком шубе и теплой с белой меховой оторочкой шапке. Висит себе, висит, а потом… дзынь! У них раньше был такой, оставшийся еще от бабушки с дедушкой, а потом однажды мама наряжала елку и уронила мальчика на пол. И казалось бы, не с такой уж большой высоты уронила. И на полу имелся пусть и довольно вышарканный от времени, но вполне себе ковер, а мальчик отскочил от ковра, точно пластиковый шарик для пинг-понга, врезался в дверной косяк и… дзынь! Боря тогда долго рассматривал оставшиеся от мальчика осколки и громко, взахлеб рыдал, а мама испуганно кричала: «Ты только не порежься!»       Интересно, если сейчас разобьется он, кто-нибудь станет плакать над его глупой маленькой жизнью?       — Сядь!       Сбежать ему не дали. Жизнь — говно, Боря Яблоков — неуклюжее чучело. Севка оказался внезапно стремительным и жестким: ухватил за воротник дубленки, развернул обратно к насесту и повторил уже мягче, пристально глядя в глаза:       — Сядь.       Можно было, конечно, повырываться, устроить истерику, пообещать позвать полицию, воззвать к лучшим чувствам занятого какими-то своими таинственными делами флегматичного продавца шаурмы… Но он не стал. Скорее всего, взыграла даже не гордость, а застарелая ненависть к скандалам: чем громче и резче у противника голос, тем меньше воля к сопротивлению. Над ним и в колледже за это издевались: детки отлично знали, что от странного препода никакой ответки за хамское поведение не прилетит — нужно только вести себя понаглее и погромче. И драматичные увещевания старших коллег ситуации не спасали.       Вот и сейчас: он молча выдернул из пальцев Мясника воротник пижонской тонкой дубленки и, старательно держа спину, забрался обратно на свой еще даже не успевший остыть «насест».       — Мы не договорили.       — Не о чем нам говорить, — он постарался произнести это холодно-высокомерно, а получилось обиженно-жалко.       — Да ладно! — Веселье в исполнении Мясникова тоже не заслуживало высшего балла, но выглядело вроде бы не так натужно. — Старым школьным корешам всегда есть о чем потрепаться.       — А мы были корешами? Ты же сам только что признался, что все это время мечтал меня засосать. Как-то, знаешь ли, это не сильно по-дружески и не по-пацански.       Даже сквозь дикие заросли клочкастой, неухоженной бороды было заметно, что физиономия у Мясникова стала цвета наваристого борща, который когда-то давно, в славные стародавние времена, так замечательно варил отец. Смущается? А-а-атлично!       — Если тебе не нравится, можем не говорить о… о том, что тебе не нравится. Вот… встреча одноклассников. Все хвастаются, да?       Борис пожал плечами:       — Тебе виднее. Это ведь ты все эти годы на них ходил, не я.       — Сандро тоже ходил.       — Сандро входит в пул «то, что мне не нравится».       Не оставляло ощущение неправильности происходящего: зачем он здесь сидит? зачем щеголяет непонятным заморским словечком «пул»? чего ждет от изначально не складывающегося разговора? Ну общались они когда-то — не сто, так десять лет назад. Даже и друзьями не сказать чтобы были — приятельствовали, выпивали изредка вместе, в кино опять же ходили… А после того как… Сейчас вспомнилось: Мясник приходил несколько раз, звонил. Мама его называла «этот толстый мальчик». Хорошо хоть не просто «этот». Презрительное «этот» она оставила для Сандро.       А Борис… Он не хотел тогда ни с кем говорить. Просто не мог. Отвечать на вопросы, что-то обсуждать, выстраивать якобы нормальные версии происшествия. Поэтому молчал. И по телефону молчал, и когда Севка забредал к ним в дом. И Мясник внезапно оказался понятливым: походил-походил да и перестал. И звонить… тоже перестал. А он, занятый своими переживаниями, его отсутствия даже не заметил. И зачем, спрашивается, теперь делать вид, что они оба оставили в прошлом нечто важное?       — Я тебе кофе взял.       — А?       — Кофе, говорю, будешь? Горячий.       Пить он не хотел, но белый пластиковый стаканчик был отличным поводом, чтобы чем-то занять руки и постараться не думать о прошлом. Хотя, конечно, при некоторых обстоятельствах просто невозможно не думать о белой обезьяне. А вот Севка с блаженной улыбкой на физиономии хлебал свою порцию этого отвратительно горького растворимого пойла и казался до странности довольным их «посиделками». Ладно, если прежде, чем расстаться, им обязательно нужно создать видимость дружеского общения, так тому и быть.       — Ну и куда ты подался после школы? Помнится, средний балл у тебя вышел не очень.       Прозвучало гадко даже на его собственный вкус: холодно и как-то уж очень высокомерно-снобистски. Английский лорд беседует с кучером. Если Севка сейчас обидится…       Севка не обиделся. Хмыкнул понимающе и отозвался небрежно:       — Не всем быть гениями. Я ведь, в отличие от вас с Сандро, в институт идти не планировал — мне и технаря за глаза хватило. Правда, их теперь на иностранный манер колледжами именуют, но, как по мне, технарь он и есть технарь. Шарага, одним словом. …Ты кофеек-то пей, пей, не то остынет.       Пришлось отхлебнуть.       — А после шараги?       — Стал бате помогать, потом свое дело завел. Расширяюсь вот помаленьку.       — А батя у тебя?..       Если честно, он почти не помнил подробностей из той, прошлой, жизни Мясника. Неинтересен ему был Мясник. Так, третий лишний, болтливый балласт. С другой стороны, нужно отдать бедняге должное: пока это трепло как привязанное всюду таскалось за ними с Сандро, ни у кого из окружающих даже вопроса не возникало по поводу некой чересчур тесной «мужской дружбы». Три мушкетера, блин! Так их и дразнили в классе. А уж заподозрить Мясника в скрытом гействе… На это даже у самых злобных сплетников воображения бы не хватило.       — Так батя у меня всю жизнь тачки чинил. Как можно стало, гараж кооперативный выкупил и стал на себя работать. Тачки — дело такое: как при социализме ломались, так и при капитализме ломаться продолжили. Только при капитализме понавороченней тачки стали. Ну вот, к нему я и пошел. А теперь у меня свой автосервис, стало быть. Пять мастеров на меня работают, автомойка, все дела.       — А батя?       — А батя — на заслуженном отдыхе. Но чаще, конечно, тоже у меня. Скучно ему дома диван пролеживать. Ну а ты?       — А я… — Пришлось сглотнуть, ибо остывший кофе был еще большей гадостью, чем горячий, и для приведения в порядок речевого аппарата никак не годился. — Окончил вуз, преподаю.       — В школе?! — Глаза Севки восторженно засверкали, как целая дюжина новогодних гирлянд разом. И чего, спрашивается, так ликовать?       — Нет, в колледже. Или, как ты изящно выразился, в шараге.       — В шараге — это еще круче! А чего преподаешь?       — Экономику на «Банковском деле» читаю.       — Ух ты! Хорошо платят?       — Не жалуюсь.       — На экономический, значит, после школы подался? В Москву?       — Нет, у нас.       Он уже почти выдохнул. Почти подумал, что пронесло. Разговор у них получился спокойный, совершенно безобидный. Если не дружеский, то вполне себе приятельский треп, когда твердо знаешь: десять лет не виделись и еще столько же не увидитесь.       Только, как вскоре выяснилось, выдохнул он все-таки рано.       — А чего не в сельхоз, как собирался, на ветеринара? Ты же всегда хотел зверей лечить. Помню, то у Сандро в подвале котят из пипетки выкармливал, то у меня на балконе голубю сломанную лапу лечил. Он, зараза, потом долго улетать не хотел. Помнишь голубя, а? Его Орлов звали — прикольная кликуха! Я еще всегда удивлялся, что у тебя самого дома никаких тварей не было, даже котят мы потом по всему двору пристраивали…       Почему-почему…       «Ты меня в гроб свести хочешь, да? Единственный мужчина в семье — и вдруг, прости господи, ветеринар? Ты обо мне-то хоть немножечко думаешь? Я — с моей библиотечной зарплатой, ты — со своей… ветеринарской… Да это разве жизнь? И что я людям буду говорить, когда спросят, кем работает мой сын? “Мой сын работает айболитом”?! Отличные перспективы! Позор-то какой!»       Он не понимал тогда, почему быть «айболитом» — это непременно «позор». Но видеть маму в таком… растрепанном состоянии просто… не мог. Непомерный груз вины перед ней и так практически придавливал к земле, а уж чтобы еще и спорить из-за какой-то ерунды… Поэтому он просто спросил: «А куда?» На что получил исчерпывающий ответ: «У тебя по математике пять. Пойдешь на экономический. Торговля — это всегда престижно».       Только, к сожалению, не вышло из него «престижного» работника торговли. Пришлось маме смириться с преподавателем колледжа. Хотя, судя по ее разговорам с подругами, «преподает на “Банковском деле”» звучало все-таки гораздо лучше, чем «айболит».       — У мамы аллергия на животных.       — На всех? — осторожно уточнил Севка.       — На всех. Ну что, светская беседа подошла к финалу? Я удовлетворил твое здоровое любопытство? — На слове «удовлетворил» Мясник вздрогнул и зябко повел плечами, но в итоге все-таки кивнул. — Тогда — по домам.       На этот раз его никто ловить не стал. Просто Севка как ни в чем не бывало сполз со своего табурета и молчаливой тенью потопал следом.       «Зануда! Легче отдаться, чем объяснить, почему ты этого не хочешь», — пришла на ум народная мудрость, а на душе вдруг стало весело. Все-таки умение находить позитив в самых нелепых ситуациях есть божий дар и признак всякого по-настоящему интеллигентного человека. Хоть шапку свою дебильную больше не пытается на голову нахлобучить — и то хлеб.       Путь до отчего дома оказался коротким, почему-то намного короче, чем он думал. Шаурмячная располагалась совсем рядом, хоть и наискосок, через дворы. Присутствие за плечом внушительной, пусть и несколько нелепой, фигуры Мясника избавляло от остаточного, совершенно детского страха темных подворотен. В какой-то момент он даже поймал себя на том, что тихонько мурлычет в такт шагам: «Если с другом вышел в путь… если с другом вышел в путь… веселей дорога…» Хотя, конечно, какие они, на хрен, с Севкой друзья?       В маминой спальне окно не горело. Конечно, это могло значить что угодно: от «мама смотрит телевизор в гостиной» до «у мамы разболелась голова, она приняла таблетку и легла спать пораньше». Но он поставил бы все свои сбережения на то, что родительница специально выключила свет, чтобы лучше было видно происходящее во дворе: с кем и при каких обстоятельствах явится домой непутевый отпрыск. Было бы очень славно, если бы он явился с милой Никусенькой, а еще лучше — если бы они внезапно принялись обжиматься возле занесенной снегом песочницы или на скрипучих деревянных качелях. Ника жила в доме напротив, и чисто теоретически ничего невозможного в фантазиях мамы, разумеется, не было. Если бы его в принципе волновала Ника или любая другая девушка. А так… Придется объясняться, почему вместо того, чтобы провожать Нику, он сам явился домой в сопровождении какого-то… мужика. И мама ни за что не поверит, что это не что-то амурно-порочное, а всего-навсего «если с другом вышел в путь», всего-навсего Севка Мясник.       Ладно. Мамины истерики — ерунда, дело житейское. Как-нибудь переживет.       — Спасибо, что проводил.       Ну вот и все. Теперь осталось только перетерпеть очередной домашний допрос с пристрастием, и день закончится.       Подъездная дверь хлопнула за спиной… То есть нет, не хлопнула.       — У тебя кто-то есть?       — Твою ж мать, Мясник!       Как?! Как этот увалень размером с небольшой шкаф столь ловко и незаметно втек за ним следом?       — У тебя кто-нибудь есть? Ты только скажи, и я уйду.       Голос Мясника, даже когда он пытался шептать, прокатывался по подъезду гулким радостным эхом. Если мама откроет дверь и выглянет из квартиры… привычные разборки полетов покажутся райской музыкой. Да за что ему весь этот гребаный цирк?!       — Никого. Никого нет, слышишь, дубина стоеросовая?!       — Ни мужчины, ни женщины?       — Ни мужчины, ни женщины, ни собаки, ни кошки, ни хомячка, ни рыбок. Даже резинового хуя — и того нет. Вали уже!!!       — Тогда дай мне шанс.       Это напоминало идиотскую мелодраму из тех, что вечерами, включив телек на полную громкость, смотрела за стенкой их соседка Агнесса Степановна. Только на сей раз, видимо, у вселенной напрочь отказало чувство юмора. Заросший волосами, словно какой-нибудь йети, Севка — в роли героя-любовника, и он сам, скучный и пресный преподаватель экономики, — в роли трепетной девы.       — Дай мне шанс.       Еще пара секунд — и мамино терпение лопнет. По ее подсчетам, он уже должен подниматься на их этаж, а он до сих пор почему-то топчется у подъездной двери. И топчется не один.       — Сева, иди уже, пожалуйста... Куда-нибудь иди, Сева!       — Все еще сохнешь по Сандро?       — Нет.       — Тогда почему?       Господи, дай мне силы!       — Я. Не встречаюсь. С бородатыми. Мужчинами.       — Я побреюсь.       — На хуй, Сева, это — туда! — Должно было прозвучать высокомерно и грозно, а прозвучало устало и даже на его слух безнадежно.       Вверху, на четвертом (он это знал точно) этаже, скрипнула, открываясь, входная дверь.       — Борис! — позвал напряженный мамин голос. — Борис, с тобой все в порядке? Боря, ты где?       Он выдохнул. Понеслась душа в рай! Сейчас-то ему припомнят все бывшие и будущие грехи!       — Борис!       — Эй, ты в порядке? — З-заботливая с-сволочь!       Это было похоже на приближение панической атаки. Его накрывало так пару-тройку раз в жизни, и он знал, как оно должно ощущаться. Жопа! Жопа! Жопа!       — Борис, ты где?       — Уходи. Сейчас же.       Должно быть, видок у него и впрямь был еще тот, если даже до Мясника с его ампутированным при рождении чувством такта наконец дошло, что дело швах.       — Ладно. Ухожу. Только… вот. — Севка с заговорщицким видом сунул что-то за отворот рукава его дубленки. — Моя визитка. Мало ли, вдруг машину потребуется починить.       — У меня нет машины…       — Ну… вдруг…       — Боря!       Еще немного, и на мамины вопли начнут выглядывать соседи. Стыд и позор.       Железная подъездная дверь мягко захлопнулась за Мясником. Слава тебе, господи!       Он попытался взять себя в руки:       — Мамочка, не кричи. Я просто уронил ключи, а здесь темно.       — Нужно было посветить телефоном.       — Телефон сел.       — Боря, ты изоврался, сын.       Он изоврался. Она обязательно проверит, осталось ли в его телефонной батарее хоть сколько-нибудь заряда. Ну и пусть. Зато однажды этот бесконечный вечер все-таки подойдет к концу.       Чертова чужая визитка за обшлагом дубленки даже сквозь мех, костюм и парадную рубашку жгла запястье, словно серебро, подсунутое вампиру. Требовалось непременно от нее избавиться, только… не сейчас. Сейчас нужно было не просто бежать, а со всех ног лететь наверх, туда, где на ступеньках возле квартиры ждала своего непутевого сына единственная женщина его жизни.