Вечер встречи выпускников

      — С чего, ну с чего ты взял, что я попрусь на этот вечер встречи выпускников?!       — С того, что я уже обещал классухе быть. Но кто же знал, что те беляши, которые приволок Рябой, были с отравой? О-о-о! — И, плотно прижав руки к животу, Севка просеменил в уборную.       Отрава не отрава, а очевидно, что свежестью проклятые беляши явно не отличались.       — Ну и как я оставлю тебя одного в таком состоянии? Может, скорую?       — Не будь как моя матушка! Просрусь, проблююсь — и выживу. Как всегда. Не привыкать! — Голос из-за закрытой двери в ванную звучал не слишком жизнеутверждающе, хотя и на последний выдох умирающего не тянул.       — Но может, все-таки…       Дверь распахнулась, и в дверном проеме возник Мясник, выглядевший не несчастным, обессиленным страдальцем, а вовсе даже напротив — разъяренным до последней стадии драконом, у которого некто (не будем тыкать пальцами) весьма неуклюже попытался стырить золото.       — Бориселло, ты уйдешь или нет?!       Пришлось сдаться, мысленно пообещав себе задержаться на проклятом мероприятии совсем ненадолго и свинтить при первой же возможности. «Вот как затянут "Школьные годы чудесные", так и…»       Он на всякий случай проверил стоящую возле постели табуретку: вода, энтеросгель, активированный уголь, смекта… Авось Мясник и вправду выживет.       — Иди уже!       Перед выходом в последний раз оглядел себя в зеркале шкафа-купе, занимавшего половину крохотной прихожей: нет, мама бы такого сына не одобрила. Ни приличного костюма, ни надраенных до зеркального блеска ботинок (туфель!). Узкие синие джинсы, белые, точно снег, зимние кроссовки, черная кофта… то есть свитшот с оскаленной волчьей мордой. Этот непривычный предмет туалета (он все время забывал название), подаренный на день рождения Севкой, внезапно сел как влитой и оказался очень даже к лицу. Но мама бы, да, не одобрила… Стараясь не поддаваться образовавшейся где-то глубоко в груди острой панике, он надел пуховик, замотал горло шарфом и нахлобучил на голову подаренную тетей Мариной дурацкую вязаную шапчонку с помпоном. («Зато уши не отпадут!»)       Из комнаты донеслось требовательное:       — А ну, покажись!       Пришлось показаться.       — Варежки не забудь! — строго велел из-под одеяла Севка.       Еще и варежки…       Паника тихонько отползла назад… В конце концов, что там с ним сделают, на проклятом вечере выпускников? Ника набросится и изнасилует? Так она вроде бы снова замужем и, по слухам, ждет уже второго ребенка. В таком положении не до изнасилований. Кто-то из бывших одноклассников внезапно испытает желание пообщаться? Ну и пообщаются, чего уж! В институте декан недавно на собрании пообещал, что однажды они будут принимать роды у коровы. Роды! У коровы! Разве человека, которого ждет нечто подобное, испугаешь какими-то разговорами? В крайнем случае всегда можно сбежать — домой, к Севке.       Он даже мысленно несколько раз повторил: «Домой, к Севке». Звучало охуительно!       До школы доехал на машине. Вот и на хрена при таком раскладе нужны были все эти героические утепления? В машине, как известно, вполне прилично пашет печка — сам же Мясник и отлаживал, чтобы пахала. Ладно, пусть. Если Севке так спокойнее. Кто бы мог подумать, что оторва, шпана и первый матерщинник на районе Всеволод Мясников в быту окажется такой невыносимой клушей? То есть совершенно невыносимой!       Он улыбнулся.       Если подумать, то никаких трагедий в связи с чрезмерной Севкиной заботливостью не произошло: и шапку, и шарф, и даже никому не нужные варежки вполне можно было оставить в машине. От автостоянки до школы — не больше четырех минут хода бодрым шагом. Авось не замерзнем!       Он уже даже и оставил — аккуратно сложил стопочкой на пассажирском сиденье, но вспомнил: «Варежки не забудь!» — и натянул все обратно. Почему-то против Севкиной заботы, в отличие от маминой, бунтовать не хотелось и даже не моглось. И так, бедолага, животом мается. Зачем его… такого… расстраивать-то?       На улице шел снег — мягкий, пушистый, огромными хлопьями. К потеплению, что ли? Ну вот какого, спрашивается, черта, Мясник сожрал этот дурацкий беляш? Сейчас бы погуляли. С Севкой он полюбил гулять. Просто идти по улице, болтать о всяком-разном, разбежавшись, проехаться по накатанной до ледовой гладкости дорожке, оказаться с подачи вконец оборзевшего Мясника в сугробе — по самые уши в снегу. Запихать в тот же сугроб Севку. Признаться ему, что никогда в жизни не делал снежных ангелов, а потом, лежа рядом, восполнить наконец этот досадный пробел… Снежные ангелы… Надо же! Когда-то, еще в младших классах, у них имелось весьма популярное выражение «детство в жопе заиграло». Похоже, это как раз оно — точнее и не скажешь.       В школу он вошел, будучи изрядно засыпанным снегом. Засыплет тут, если полчаса стоять под фонарем и ностальгировать!       Гардеробщица тетя Валя встретила его как родного:       — Ну ты, Яблоков, настоящий снежный человек! Стряхай, стряхай это безобразие! Растает ведь! Да не сюда стряхай, а в коридор, бестолочь!.. Ой, да ты, Борька, помолодел никак с прошлого раза? Помолодел, похорошел! Влюбился небось? Ну, признавайся, влюбился? Женился?       — Влюбился, но еще не женился, — смеясь, отшутился он и сам удивился, как легко и ненапряжно это у него получилось. Чего-чего, а легкости и ненапряжности за ним сроду не наблюдалось. Опять разлагающее (в хорошем смысле) влияние Мясника? — А вот вы, тетя Валечка, никак не меняетесь, все такая же красотка!       Кажется, он заставил их видавшую виды боевую гардеробщицу слегка покраснеть. Во всяком случае она как-то странно потупилась и поправила на голове розовое в веселый голубенький цветочек подобие чалмы.       — Комплиментщик! Иди уже, иди! Есть тебе, поди, кому нынче комплименты-то делать!       Теоретически, конечно, есть кому… Но Мясник — и комплименты…       — Борис?       Сначала он его не узнал, этого вошедшего с улицы высокого мужика, а потом…       — Здравствуй, Сандро! Сколько лет, сколько зим!..       Они пожали друг другу руки, затем Сандро стянул с себя легкое совершенно не по сезону пальто, смахнул перед зеркалом снег с растрепанных черных кудрей, сердечно приложился губами к щеке тети Вали, вручил ей пакет с угадывающимися в нем дивно пахнущими мандаринами.       Время остановилось, и ошарашенный Борис замер в нем, точно глупая муха, застрявшая в капле солнечной вязкой смолы. Так и будет стоять столбом, пока смола не превратится в янтарь. А это до-олго! Но куда нам спешить?       — Борис?       Что он заладил как попугай: «Борис! Борис!»? Других слов, что ли, на свете нет? А голос… голос такой же, как прежде: густой, теплый, с легким гортанным призвуком, к которому нынче, похоже, добавился еще один не до конца узнаваемый иностранный акцент. Привет из Штатов? Он ведь вроде бы в последнее время там обитал? В Штатах? Вместе со своим… своим…       — А я и не знал, что ты приехал.       — Да? А Севка тебе разве не сказал? Я с ним списывался. Твоего адреса у меня нет. Ни адреса, ни телефона. А с Севкой мы уже лет сто на связи, с того времени как… Короче, с выпускного. А почему мы до сих пор не обнялись, а? — И Сандро широко распахнул руки.       Это было так просто, так по-взрослому — без всяких задних мыслей шагнуть в эти объятия, стиснуть, от души похлопать по спине… И в то же время так невозможно трудно. Потому что никогда у них с Сандро ничего не было «просто». Особенно теперь.       Из надежных, крепких и, надо отдать им должное, вполне дружеских объятий он выдрался как из засасывающей болотной трясины — резко и отчаянно. Сандро, видимо, что-то понял, потому что продолжать настаивать на тесном физическом контакте не стал — отодвинулся на вполне безопасное, комфортное для обеих заинтересованных сторон расстояние.       В молчании они двинулись в сторону актового зала. Он что, и вправду собрался сидеть на этом… мероприятии бок о бок с Сандро? Слушать поздравительные речи, развлекаться созерцанием самопальных концертных номеров? Чувствовать рядом со своим коленом тепло чужого колена? Да так и свихнуться можно!       С другой стороны, не скажешь ведь теперь: «Извини, но я планирую сесть как можно дальше от тебя. Во избежание». Похоже, он перестал понимать самого себя. Хотелось одного — оказаться дома и убить проклятого Мясника. Который знал, но не сказал. Какого хрена, а?!       — Я думал, ты не придешь, — решился наконец нарушить ставшее совсем неподъемным молчание Сандро. Он всегда был решительным и не любил нелепых пауз. А еще считал, что нерешаемых задач не существует, особенно если речь идет об отношениях между людьми. — Ты раньше не приходил.       — Я бы и сегодня не пошел, — дернул он плечом, — если бы не Мясник. Заставил, гад. Буквально силой доволок до порога. И выпнул в ночь и вьюгу. А сам залег дома — животом маяться.       Это «дома» можно было, конечно, понимать по-разному. Мясник мог остаться болеть дома, например, у своих родителей — ведь там он и жил до того, как у них с Борисом появилось собственное обиталище. Мог обниматься с унитазом где-нибудь еще — мало ли что понимает под словом «дом» такое загадочное существо, как Мясник? А что подумал по этому поводу Сандро, пусть спокойно остается на совести Сандро. Вот только для него самого это теплое «дом» прошлось по сердцу пушистым беличьим хвостом. Их с Севкой дом. Один на двоих.       — А меня вот… тоже… — Сандро как-то растерянно развел руками, — ностальгия замучила. Смешно, да? Уже и не осталось никого здесь, кроме вас с Севкой, а я зачем-то притащился…       Было странно снова шагать рядом с Сандро по школьным коридорам, машинально пытаясь попасть в его размашистый, упругий шаг; смотреть искоса на проблески ранней седины, как-то очень элегантно посеребрившей черный висок, на тонкие лучики морщинок возле глаз, на четкий горбоносый профиль, будто срисованный с иллюстраций к поэме грузинского поэта Шота Руставели «Витязь в тигровой шкуре», которую ему в детстве читала мама. И весь Сандро был какой-то… странно узнаваемый и в то же время неуловимо нездешний, совсем-совсем не отсюда. Если бы Борис его прежде не знал, просто увидел сегодня впервые, и то бы понял: заморская птица, не чета им, серым воробьям. Яркий голубой джемпер с широким воротом, который, сползая при ходьбе, обнажал выступающие загорелые ключицы и часть плеча, и свободные серые брюки из какого-то мягкого, струящегося материала, подчеркивающие захватывающую красоту сильных, стройных ног… Этому Сандро место было где-нибудь на подиуме или на страницах модного глянцевого журнала, а не в обшарпанном коридоре их бывшей школы рядом с самым что ни на есть обыкновенным Борей Яблоковым. Какая там первая любовь? О чем вы вообще?       — Ты занимаешься-то чем? Слышал, в преподавание подался. Сеешь разумное, доброе, вечное?       Вопрос застал его врасплох. Ему не то что говорить — думать нынче удавалось с большим трудом, а тут… Пришлось собраться.       — Твои сведения несколько устарели. Не сложилось у меня с добрым и вечным. Тружусь охранником.       Прозвучало даже с некоторым вызовом. Из серии «Мы университетов не кончали!». Что в его, Борисовом, случае, разумеется, выглядело чистейшим лукавством и театральной позой. У кого там вторая вышка потихонечку корячится?       Он поморщился. Боренька-позер. Или до сих пор не дают покоя тщательно взлелеенные матушкой комплексы? «Ты был преподавателем, уважаемым человеком! А теперь что? Мало того что связался с этим… с этим!.. люмпеном! Так теперь и сам туда же скатился! Что дальше? Пойдешь в дворники? Собачье говно с газонов убирать?» Слушать, как неумело, но с выражением его утонченная матушка произносит слово «говно», уже само по себе было чистейшим, хотя и несколько болезненным, наслаждением. А уж заверить ее, что именно собачьими (а также кошачьими, хомячьими и прочими) экскрементами он и станет заниматься после получения второго высшего, — и вовсе бесценно. Это он тогда, во время их разговора, так думал. Но вот, выходит, все-таки зацепило. Тьфу! А ведь уже почти полгода прошло…       — Тебе Мясник разве не писал про наше здешнее житье-бытье? Вы же с ним вроде бы на связи?       Сандро усмехнулся (лучики морщинок возле глаз сделались глубже):       — Да Севка в последнее время вечно занят, как какой-нибудь магнат с миллиардным бизнесом: все дела, дела. Некогда ему с друзьями общаться. Раньше часами трепаться мог, а нынче в лучшем случае какие-то отписки: «все ок», «как-нибудь потом», «до связи». Иногда, конечно, удается его на разговор раскрутить, но как-то… тухло, да? Да и часовые пояса у нас, прямо скажем, общению не способствуют — разные, мать их, полушария!       — Мясник говорит: «разные полупопия», — хмыкнул Борис, чувствуя, как при воспоминании о Севке начинает медленно, но верно расслабляться тяжелый ледяной узел где-то внутри. Севка был своим, привычным, обычным. Севка был тепло, уют, дом. Так вышло. А Сандро… Сандро почему-то ощущался чужим, инородным, давно и безвозвратно забытым. Вот только забытым ли?..       Возле актового зала они притормозили. Стояли и никак не могли решиться: шагнуть туда, где гомон, музыка и смех, или двинуться назад в поисках столь явно требующегося им обоим сейчас уединения.       В конце концов все, как и всегда, решил Сандро: резко развернулся и потащил его прочь от дверей, за которыми уже раздавался бодрый голос директрисы: «Мы собрались в этот прекрасный зимний вечер… но тепло наших сердец…» Кажется, в прошлый раз она говорила совершенно то же самое.       — Куда ты?..       — На кудыкину гору… — буркнул, не оборачиваясь, Сандро. — Надеюсь, они не поставили на лестницы дежурных… В прошлые разы не было.       Нет, не поставили. Или дежурным тоже было интересно послушать пламенную речь директрисы. Или они, воспользовавшись занятостью начальства, втихаря бухали в каком-нибудь кабинете. Или вообще занимались каким-нибудь непотребством… Во всяком случае, на четвертый этаж, где, как и во время их учебы, обитали младшие классы, Борис с Сандро добрались без приключений.       Снова болезненно сжалось сердце.       — Помнишь, да?       Еще бы!       Лестница не заканчивалась четвертым этажом, она вела выше, на чердак. Разумеется, вход туда перекрывала массивная железная дверь с тяжелым навесным замком, открыть который оказалось не под силу самым отчаянным бузотерам. Но вот площадка перед этой дверью с ведущим к ней коротким лестничным маршем была спроектирована так, чтобы не бросаться в глаза тем, кто идет снизу. Удачно была спроектирована. Некоторые бесстрашные товарищи пытались там курить, но их выдавал вездесущий вонючий дым. Будучи пойманными на месте преступления и сопровожденными к директору, они вскорости перемещались курить во двор, а площадку облюбовали Борька с Сандро. Если сидеть тихо, никто и не увидит.       Эти ступеньки помнили всё: самые важные разговоры (непременно шепотом), первые робкие, внезапно переставшие быть дружескими прикосновения, первый поцелуй, первые ласки и… много чего. Это была их собственная Тайная Комната. Их первое и единственное «вместе».       — Сядем?       Почему бы и нет? Подумаешь, испачкают чуток свои великолепные зады, не привыкать!       От воспоминаний закружилась голова. Правда, до обморока дело не дошло. Хвала бассейну и здоровому образу жизни! А то навернулся бы тут, прямо на глазах у своей первой любви… Позорище!       — А ты… помнишь?       — Никогда не забывал.       Ну да, конечно. Наверное, поэтому и в Америку свою сбежал… с другим, да?       Злиться не получалось. Вот ничуточки. Ревновать тоже. Сандро стоял близко, высокий, красивый, горячий в самом прямом смысле: в зябком сумраке школьной лестницы от него словно волнами исходил жар, притягательное, солнечное — калифорнийское, да? — тепло. Одновременно и совершенно незнакомый, и до боли родной. Словно бы никуда и не уезжал. Словно бы и не было между ними этих десяти лет.       — Зачем ты уехал?       Сандро усмехнулся, не весело и не зло — обреченно:       — Ты от меня отказался.       — Мне пришлось. — Прозвучало жалко. В носу назойливо шебуршилась пыль. Или не пыль. Во всяком случае ужасно хотелось то ли чихнуть, то ли заплакать. — Меня заставили. — Прозвучало еще хуже. Комок пыли в носу разросся до размеров вполне приличного перекати-поля.       — Злодеи, — согласился Сандро.       Пришлось отвернуться и пожать плечами, старательно изображая равнодушие:       — Родители.       Вот только слез ему сейчас не хватало! Снова-здорово! Опять разнюнился, словно распоследний маменькин сынок. Стоит ли удивляться, что ни привычная насмешка над собой, ни даже ядовитый сарказм не помогали? Как и всегда.       — На, — появившаяся из-за плеча рука Сандро сунула ему под нос упаковку бумажных носовых платков. Надо же, какая предусмотрительность! А он, съехав от мамы, даже и обычные платки из ткани перестал использовать… Деградант.       Впрочем, бумажные платки отлично подошли для ликвидации катастрофических последствий внезапно прохудившегося водопровода. Ну а поскольку никакой, даже самой завалящей, урны поблизости не наблюдалось, пришлось запихивать обмусоленные и обсопливленные бумажки в карман джинсов. Красота!       Руки Сандро привычно легли на плечи, притянули к груди. Знакомый голос бархатно и ласково шепнул: «Боринька!» (У него это всегда звучало именно так, чуть неправильно: Бо́ринька — через явственное «и».) Захотелось закутаться в этот голос, занырнуть с головой в прошлое и плыть, плыть, плыть — точно старый плот по течению. Авось да прибьет однажды к безопасному берегу. Это было бы, пожалуй, вполне логично и удивительно просто. Эх! Как там любит напевать напрочь лишенный слуха Мясник? «Северный флот идет в никуда…»       Мясник вспомнился удивительно вовремя. Пришлось собраться, взять себя в руки и отстраниться. Хватит, порасслаблялись — и будет.       — Спасибо.       Сандро картинно вздернул черную бровь:       — За что?       — За носовые платки. Пыльно тут.       — Ну да, ну да.       — Как ты думаешь, официальная часть уже закончилась?       Сменить тему получилось так себе, но в нынешнем его раздерганном состоянии спасибо, как говорится, и на том.       — На концерт рвешься?       — «Школьные годы чудесные»? — ехидно вопросил он. — Нет уж. Лучше посидим здесь еще немного, а потом я домой. Севка траванулся чем-то, балбес, не стоит его одного надолго оставлять.       — В гости не позовешь?       — Конечно позову. Мы гостям всегда рады. Только не сегодня, ладно?       Вот, похоже, он и расставил наконец все точки над i — и насчет Севки, и насчет дома. «Мы» прозвучало так и вовсе неплохо — даже ему самому понравилось.       А вот Сандро понравилось вряд ли. Не выглядел тот сильно осчастливленным щедрым приглашением. Ну да, конечно, придет он к ним в гости! Вот только купит тортик и бутылку шампанского — и явится посозерцать их крепкие семейные узы. Да-да! И букет роз заодно прихватит, ёпт. И пакет с мандаринами.       — Я улетаю завтра. Сначала хотел билет поменять, чтобы на подольше задержаться, а теперь думаю, что не стану. Мне отпуск только на неделю дали, а еще нужно родителей в Грузии навестить.       — Как они там?       — Все окей. Мама в театре играет, на возрастные роли перешла. С языком только беда: жалуется, что никак не может избавиться от русского акцента. Представляешь? Здесь критиковали за грузинский… — Сандро рассмеялся, но смех у него вышел невеселым. Даже не слишком чуткий к подобным вещам Борис обратил внимание. — Отец… Отец ярым зоозащитником заделался. Представляешь? Приют открыл, волонтеров набрал. У них, в Грузии, с брошенными животными — беда. Менталитет, говорят, такой: домашнее животное не друг, а предмет роскоши. Или забавы. Как надоел — на улицу. Еще и охотятся на них некоторые… уроды. Вот отец со своей бандой этих брошенных и покалеченных бедолаг отлавливает, выхаживает и в хорошие руки пристраивает.       — В Грузии много хороших рук?       — Ну, найти можно. Но в основном в Европу. Недавно, рассказывал, алабая в Амстердам отправили.       — И как, доехал алабай?       — В целости и сохранности. Из России тоже многие бездомышей берут.       — Доброе дело.       Разговор, который шел сейчас между ними, был аккурат такой, как надо: спокойный, ровный. Профессионально полезный — все-таки Борису как будущему ветеринару судьбы несчастных животных были воистину небезразличны. Хороший разговор. Безопасный. И почему-то плавное его течение ощущалось как нечто совершенно неправильное.       Наверное, это почувствовал и Сандро, потому что вдруг замер аккурат на середине очередного пассажа про приют отца и с силой провел ладонью по лицу, точно пытаясь стереть с него что-то крайне неприятное: то ли паутину, то ли маску. Затем оттуда, из-под этой руки, пробормотал:       — Я думал, ты во всем винишь меня. Не хочешь видеть. Твоя мама сказала…       Горло сжалось. Оказывается, все это время, когда он думал, что Сандро сбежал, бросил его одного, тот тоже… что-то себе думал. Что-то в корне неправильное, не имеющее никакого отношения к реальному положению дел. Пришлось объяснять:       — Я тогда умер. Ну… почти. Замерз, как какой-нибудь мамонт в куске льда. Понимаешь? Ничего не мог, не хотел. И… нет, я тебя не винил. При чем здесь ты? Я винил себя. Все эти десять лет.       — А теперь, похоже, оттаял. — В этой короткой фразе не было вопроса и не было укора — только сухая констатация факта.       Он пожал плечами:       — Похоже на то. — Вдаваться в подробности не хотелось, да и не умел он никогда… в подробности. — Ну а у тебя как на личном фронте? Ходили слухи, что ты из страны не один уехал.       — Уехал не один, — легко подтвердил Сандро. — Но потом жизнь раскидала. Марик в Канаду подался, у него там какие-то родственники. И сосны с медведями. А я в Калифорнии осел.       — Где?! —Даже само слово «Калифорния» было из какой-то другой жизни, из сериала про море, пальмы, океан и загорелых спасателей в оранжевых жилетах. Ему даже было пофиг, насколько точно подобная глянцевая картинка отражала реальность, просто крутилось в голове — и все. — Работаешь спасателем?       — Почему спасателем? — удивился Сандро. — Ты про Силиконовую… тьфу ты!.. Кремниевую долину слыхал?       — Не совсем тупой, — слегка обиделся он. — И ты что, там?!       — Да вот оказалось, что я там очень нужен. «Гугл» контракт предложил. Вери-вери найс!       — Что-о?! Да у тебя в школе по математике было больше троек, чем четверок! И те из-за твоих красивых глаз математичка лепила. И на компе ты только в игры резаться был горазд.       — А ты… как это?.. тертая булка! В смысле… м-м-м… калач? Тебя на мякине не проведешь! — развеселился Сандро. — Ну а вдруг бы во мне вдруг проснулся гениальный программер… э-э-э… программист? Из-за которого передрались бы все международные корпорации?       — Проснулся? В тебе? — Бориса тоже одолел смех. — Да он в тебе даже никогда не спал!       — Обидно мне твое неверие, май диа френд! Я, между прочим, в тебе никогда не сомневался!       Продолжая улыбаться, Борис боднул лбом жесткое плечо:       — Да я в тебе тоже. Ну разве что по части математики. Не забывай, это все-таки ты у меня периодически домашку сдирал, а не наоборот.       — Как неуклюже получилось! Эпик фейл! — Они почти синхронно хрюкнули. Смех — это было правильно. Очистительно. Освобождающе.       — А на самом деле?       — А на самом деле… — Сандро одной рукой обнял его за плечи, притянул к себе под бок. Сразу стало тепло и уютно. — На самом деле, друг мой Боринька, я работаю пекарем.       Это, пожалуй, прозвучало еще более странно, чем программист.       — Кем?!       Сандро с самым серьезным видом дважды кивнул (словно одного раза было мало):       — Булки пеку. Калачи. Лепешки. Лаваш.       — Внезапно…       — Не совсем. Мне всегда готовить нравилось. У мамы с этим, если помнишь, не очень, ей вечно некогда, а вот бабушка у нас мастерица. Я, когда к ней на каникулы приезжал, всегда с удовольствием помогал. А когда мы… после школы… в Грузию вернулись, в кулинарное училище подался. Скандал был! Представляешь, на известие о том, что их сын — гей, даже глазом не моргнули, а из-за того, что он поваром желает заделаться… у-ух! Мама целый день рыдала, отец бил посуду. Только бабуля посреди этой житейской бури мудро промолвила: «Отстаньте от мальчика! Хороший повар — это призвание».       — А родители?       — Успокоились и отстали. Хотя мама до сих пор с надеждой спрашивает, не хочу ли все-таки получить «какое-нибудь приличное образование».       — А ты?       — А я уже в Америке бизнес-курсы прошел. Хочу в итоге свое дело открыть, не все же мне на чужого дядю работать. Ресторан грузинской кухни. Или пекарню — еще не решил.       Это тоже было знакомо: безудержный оптимизм и куча далекоидущих планов. Только теперь очень взрослых планов. Почему-то, глядя сейчас на повзрослевшего Сандро, хотелось верить, что все у него получится.       — Слушай, а чего ты вдруг в Штаты рванул? Чего в Грузии-то не сиделось?       — В Грузии… — Сандро задумчиво почесал нос, потеребил мочку уха. — В Грузии, понимаешь ли, таким, как мы, тоже не сахар. А тут Марик…       — Ма-а-арик! — понимающе протянул Борис и тут же поинтересовался: — Слушай, а почему тогда Штаты, а не Израиль? Учитывая, что твой… Ма-а-арик… таки да.       — Скажу тебе по секрету, дарлинг, — таинственно понизив голос, отозвался Сандро, — я терпеть не могу евреев!       Борис, не выдержав, прыснул:       — И угораздило же тебя при этом так ловко устроить личную жизнь!       Сандро изобразил смущение:       — Ну, знаешь, один твой личный еврей — это еще полбеды, но вот целое государство… И как бы я стал учить этот их… иврит? У меня и с грузинским-то до сих пор не очень.       — И все-таки Ма-а-арик…       — Я думал, раз с тобой не вышло, с ним получится. Мы были… хорошими друзьями, да? Понимали друг друга. Нам было весело вместе. И секс… секс был…       — Не уверен, что хочу это слышать, — пробормотал, краснея, Борис.       — Все такой же трогательный ханжа!.. Секс был… экселент! Но недолго. Как выяснилось, сладко трахаться и жить вместе — совсем разные вещи. История короткая, но грустная, — торопливо закончил он. — В итоге, я — в Калифорнии, Марик — в Канаде, и мы поздравляем друг друга с праздниками по ватсапу.       Теперь настал черед Бориса обнимать помрачневшего Сандро и успокаивающе покачивать в своих объятиях. И это ощущалось на удивление… правильно? Словно они как были, так и остались друг для друга близкими людьми, невзирая на минувшие годы и на то, кто из них с кем… трахается.       — И как ты теперь? Один?       Сандро неопределенно пожал плечами:       — С переменным успехом. Как у нас говорят, so-so. То пусто, то густо. Но до серьезных отношений ни с кем пока дело так и не дошло. Вот встречу там такого, как ты, — сразу под венец.       — А у вас там… такое можно?       — Представь себе.       Представлялось, конечно, с трудом. На короткий миг он ощутил жгучую зависть к Сандро, который мог вот так легко рассуждать на такие болезненные для здешних краев темы. Но зависть (говенное, если вдуматься, чувство) как появилась, так и ушла. В конце концов, у него — здесь — был Севка, а у Сандро — там — сплошные so-so.       Кстати, о Севке… Пора все-таки выдвинуться домой. Неспокойно что-то.       — Знаешь, я, пожалуй, пойду. Мясник там один…       Сандро только вздохнул коротко и с явной неохотой отстранился:       — Конечно, иди.       — А ты?       — А я тут поболтаюсь. С Миррой Яковлевной обнимусь. Вот ведь железная леди! Столько лет, а все еще в строю! Художественной самодеятельностью понаслаждаюсь. Они по-прежнему поют про школьные годы чудесные?       — Поют, — усмехнулся он, поднимаясь с лестницы и отряхивая джинсы. Еще не хватало позорно светить на всю школу пыльным задом! — Ты не пропадай совсем, пиши.       — У меня твоего телефона нет.       — Севке пиши, он со мной, если что… поделится.       Было странно вот так заявить Сандро — Сандро! — «не пропадай, пиши» и не почувствовать при этом ничего такого особенного. Разве что легкую ностальгию. Очень, кстати, гармоничную и правильную, что ли, ностальгию. А ведь еще совсем недавно ему казалось, что эта рана никогда не заживет — будет болеть вечно. Вот ведь Севка, сукин сын! Не только, выходит, машины свои лечит.       Кстати, о Севке…       — Пойду я. Рад был повидаться.       — И я рад, — Сандро тоже встал с лестницы, но отряхиваться и приводить себя в порядок не стал. И вправду, что ему, красивому и стильному, какой-то пыльный зад?! Только загадочности добавит. — Проводить тебя?       Борис улыбнулся:       — Не стоит. Сам знаешь, долгие проводы…       Тут он, конечно, лукавил: расставания, как и прежде, давались ему трудно. Но если уж решил расти над собой… Да и ампутировать нежизнеспособную конечность любой животинке лучше целиком, а не по частям: р-раз! — и всё. А дальше будем разбираться с последствиями. А он и разберется. Потому что рядом с ним будет Севка Мясник.       У гардероба они пожали друг другу руки и практически спокойно расстались: он пошел одеваться, а Сандро — в актовый зал, общаться с Миррой и наслаждаться самодеятельностью.       — Уже уходишь? — огорченно, словно Боря Яблоков был ее самым любимым, хоть и непутевым, внуком, вздохнула тетя Валя. — Чего так рано-то? Время еще детское. А там концерт. И фуршет обещали.       Можно было, конечно, как-нибудь легкомысленно отбрехаться (кто бы его тут стал проверять на детекторе лжи?), но врать не хотелось — ни сейчас, ни вообще, поэтому ответил он максимально серьезно:       — У меня любимый человек болеет. Плохо ему, понимаете?       Так и сказал — «ему». А уж как эту оговорочку по Фрейду истолкует их школьная гардеробщица… Какое ему, в сущности, дело? Сказал, улыбнулся (очень сильно подозревая, что улыбка вышла кривоватая) и выскочил за дверь.       На улице по-прежнему валил снег. Ну вот, теперь еще и машину придется полчаса выкапывать из сугроба… Нужно было ехать на троллейбусе. С другой стороны, троллейбусы в их городе по этакой непогоде тоже ездят так себе.       — Боря! Боря! Борис!       Он обернулся, близоруко щурясь сквозь сверкающий в лучах фонарей снег. Со ступеней школьного крыльца, неловко оскальзываясь и то и дело норовя рухнуть, спускался Сандро. Нет, ну точно Сандро! Потому что какому еще великовозрастному придурку пришло бы в голову выскочить в феврале под снег в одном только легкомысленном голубом джемпере, то и дело сползавшем то с одного, то с другого плеча?       Вот разве что Мясник в прошлом году провернул похожий трюк… Но у Мясника, по счастью, не водилось в гардеробе настолько блядских (в хорошем смысле слова) шмоток.       Сердце привычно, почти как в юности, сжалось от восторга — такой Сандро был красивый. Красивый, смелый и свободный. И наверняка замерзший после своих южных краев. Придурок, ничем не лучше Мясника.       Похоже, побег не удался. От такого хрен убежишь!       — Боринька…       Приблизился, обнял, прижал к себе — горячий, как печка. Не иначе как мандарины служат ему топливом, будто вечному мандариновому двигателю.       — Сандро, — выдохнул он в ответ.       Затем поднял голову, пристально посмотрел своей первой любви в глаза и крепко-крепко поцеловал его — прямо там, на школьном дворе, возле памятника дружбе народов; там, где практически все собравшиеся на вечер встречи выпускники и приличная часть педсостава могли наблюдать эту феерическую картину маслом. И впервые ему было плевать.       Поцелуй вышел что надо: вкусный, нежный, горячий… абсолютно пустой. И длился он ровно столько, чтобы понять: все, хватит.       — Прощаешься? — проницательно заметил, отстраняясь, Сандро.       — Не насовсем, — улыбнулся он. — Просто до следующего раза.       — А он будет? В смысле, следующий раз?       — Надеюсь. Мясник мне башку оторвет, если я тебя к нам в гости не завлеку. Может, все же поменяешь билет? — чувствуя себя отчего-то свободным, дерзким и сильным, спросил он. И тут же, смутившись, добавил: — Если это, конечно, в принципе возможно.       Сандро задумчиво пожевал губами, словно производя в голове некие расчеты:       — Мейби… В конце концов, один день погоды не делает. Завтра?       — Отлично! Мяснику напишешь, когда тебе будет удобно? Окей, окей! А теперь — живо в школу, а то замерзнешь! Здесь у нас не Филадельфия!       — Калифорния, — улыбаясь, поправил его Сандро.       — И не Калифорния. Беги, беги!       Сандро не стал кочевряжиться и растягивать и без того затянувшееся прощание — развернулся и, высоко вскидывая свои длинные ноги, помчался к школьному крыльцу. Наверное, тоже помнил поговорку про лишние слезы.              * * *       Дома он застал странную картину — Мясник мыл пол. Вернее, с полами уже успел покончить (их теперь свободно можно было использовать вместо зеркала) и теперь ожесточенно, сцепив зубы, драил в прихожей пластиковые плинтуса.       Иногда (раз в сто лет) на Севку находил, как это называла его мама, «уборочный стих». (И ворчливо при этом добавляла: «Нашел на засранку обиход!»)       Но, во-первых, в последний раз Севка учудил генеральную уборку всего-то две недели тому назад, квартира еще даже запылиться толком не успела. А во-вторых, разве не должен был он сейчас умирать от отравления, скорчившись на огромном супружеском ложе, или нежно обниматься в туалете с фаянсовым другом? А ведь какого умирающего лебедя выдал, отправляя своего сожителя на вечер, мать их, выпускников! Народный артист России! «Оскара» ему, срочно!       И даже не взглянул, мерзавец двуличный, на вошедшего! Даже головы в его сторону не обернул!       Борис еще пару минут терпеливо понаблюдал за охрененным разгулом хозяйственности, а потом строго велел:       — Одевайся!       Тут уж, хочешь не хочешь, пришлось Мяснику обратить на него свое драгоценное внимание:       — Это еще зачем?       — Затем. Гулять пойдем. Организм твой, беляшами с котятами измученный, насыщать целительным кислородом.       — Да не пойду я никуда!       — Еще как пойдешь!       Мясник знал: когда любовник — редко, но метко — входит в статус боевого киборга, ему лучше не перечить. Или, наоборот, перечить до последнего, но тогда можно нарваться на такое… Разъяренный Боренька Яблоков — результаты, граждане, непредсказуемы!       Покряхтывая и тихо матерясь себе под нос, Мясник нырнул в спальню и через несколько минут явился оттуда уже полностью одетый для выхода на ледяные февральские просторы: джинсы, свитер, толстые шерстяные носки. Затем воспоследовал пуховик, а также зимние сапоги, шапка и кожаные перчатки на меху — самое подходящее обмундирование для того, чтобы долго и нудно прояснять под снегом внезапно возникшие в их отношениях непонятки. На улице, под снегом — это был, кстати, очень правильный ход. Дома любые разборки непременно перетекли бы в горизонтальную плоскость — уж на этот счет проклятый Мясник был настоящий мастер. А в горизонтальной плоскости уже не до расстановки точек над всякими зловредными буквами — тут лишь бы сперма из ушей не полилась. Все мысли — вон. И даже самые серьезные намерения — мимо.       А на улице придется говорить. Ну а потом… Потом уже домой — и можно и в горизонтальное положение.       Мясника он утащил на засыпанную снегом и совершенно пустынную в этот поздний зимний час детскую площадку. Днем, очевидно, кто-то пытался соорудить здесь снежную бабу и снежную же крепость, но вышло и то и другое криво — для правильной консистенции снегу недоставало тепла. Хотя нос-морковка на лице у бабы торчал весьма задорно, а синее пластиковое ведерко сидело на голове у этого косого чудища залихватски — чуть набекрень. Разумеется, первое, что сделал, оказавшись во дворе, Мясник, это выдернул у бабы морковку и старательно ввинтил ее между нижним и средним сегментом снежного туловища, с серьезнейшим видом пояснив:       — Это мужик. Снеговик, короче.       Ну, снеговик так снеговик. Кто бы спорил! Тем более что у них нынче имелись и другие интересные темы для разговора.       Или?       Он очень хорошо представлял себе этот диалог.       — Ты должен был встретиться с Сандро. Без меня.       — Да почему вдруг обязательно без тебя?!       — Потому что ты мог не захотеть возвращаться.       — Мы же с тобой вместе уже черт знает сколько, придурок!       — А его ты до сих пор зовешь во сне: «Сандро! Сандро!»       — Ну и что? Ты иногда во сне вообще кота зовешь: «Пиня! Пиня!» Мне что теперь, к коту ревновать? Или отправить тебя к нему жить?       — А вдруг бы ты решил, что именно он — все, что тебе по-настоящему нужно?       Это могло продолжаться до бесконечности. И ни к чему бы в итоге не привело, только расколупали бы друг другу старые раны. Тем более что почему-то теперь ему казалось, что он больше не станет звать свою первую любовь во сне. Потому что, кажется, настало время отпустить прочь призраков прошлого. Ладно, завтра придет, коли не передумает, Сандро, они хряпнут все втроем чего-нибудь душеутепляющего, вспомнят далекое детство, нажрутся как свиньи, проводят заморского гостя в его жаркую Калифорнию (или Филадельфию?) и станут жить-поживать и добра наживать… И непривычно чистые плинтуса через какое-то время снова станут привычно грязными.       А пока…       Севка стоял рядом и, запрокинув голову, внимательно разглядывал летящий с неба снег, как будто старался тут же, на месте, вот сейчас, прочитать в танце падающих снежинок тайное послание инопланетян. Может, конечно, и прочитал бы, если бы ему дали на это крайне интеллектуальное занятие побольше времени.       Борис оглянулся по сторонам, выискивая чистый, не изнахраченный ни детьми, ни собаками ровный сугроб, потом, обнаружив искомое чуть в стороне, на полпути к помойке, потянул к нему Севку. Тот сначала упирался, не понимая, куда его столь решительно волокут, но потом все-таки сдался. Известно ведь: с сумасшедшими лучше не спорить. Только когда они наконец остановились перед белоснежным холмом, слегка подсвеченным одиноким дворовым фонарем, осторожно спросил:       — И что теперь?       — Теперь? — В груди словно скакала радостная пушистая тварь, похожая на дождавшегося наконец-то с работы хозяев щенка. — А теперь мы с тобой, дарлинг, будем ваять снежных ангелов. Если, конечно, ты еще помнишь, как это делается.       Севка улыбнулся во всю ширь своей физиономии, протянул ему руку, и они одновременно рухнули в сугроб. (Потому что снежные ангелы лучше всего получаются, если их делать вместе.)       — Как там ты меня учил? Расслабиться. Раскинуть руки в стороны… Взма-ахнуть! Осторожно, не выбей мне глаз! Вот. А теперь… летим!       И они полетели.              1.12.24