Вечер встречи выпускников

      Это был отличный день — в палатке, на берегу пруда. Тянулся сладко и медленно, как мед, когда его переливают из банки в розовую стеклянную вазочку с ажурными краями. Но и он в итоге закончился.       — Мне завтра на работу, — будто смущаясь чего-то (хотя чего тут было смущаться — после всего, что они совместными усилиями нынче успели натворить?), вздохнул Мясник.       — Ты же вроде хозяин?       — Клиент за тачкой приедет. Козырный клиент, понимаешь? На простых мастеров его не свалишь. И тачка у него козырная. Вдруг что не понравится, нужно будет поправить?       — Козырная тачка — это, конечно, аргумент.       Он усмехнулся. На лице у Севки было нарисовано такое страдание и столь жестокие угрызения совести, как будто тот собирался собственного незаконнорожденного младенчика подкинуть к дверям захолустного детдома.       — А у меня, как назло, отпуск, будь он неладен! Ни лекций, ни педсоветов, ни чертовой тучи контрольных — сплошное безделье.       — О-о-о!.. Отпуск — это тема! — Севка потянулся всем своим ладным голым телом и принялся, не вылезая из палатки, облачаться в штаны. Смотреть на него при этом оказалось истинным удовольствием. А вот самому одеваться — совсем нет. — Отоспишься… после сегодняшнего-то.       — Отосплюсь… Разве что на скамеечке в парке. Меня родная мать из дома выгнала. Забыл? Велела после ее смерти приходить.       — Ну это она сгоряча… — Уже наполовину вылезший из палатки Мясник обернулся и замер в дверном проеме, словно авангардное полотно в странной брезентовой раме на фоне бледных оранжевых всполохов догорающего на полянке костра. — Остынет, и помиритесь. А пока у меня поживешь.       — У тебя — это где? — Захотелось то ли расцеловать проклятого Мясника с его явно утопическими прожектами, то ли опять как следует потягать за уши, чтобы не болтал глупостей, не давал несбыточных надежд. — Ты же вроде с родителями вместе живешь?       — Ну.       — Баранки гну! — Дурацкая фразочка вылезла прямиком из детства — так всегда говорил отец. — Как ты объяснишь мое появление в вашем мирном семейном доме? Да и с чего бы вдруг? Лучше я в какую-нибудь гостиницу переночевать сунусь. А дальше видно будет. Может, комнату сниму где-нибудь на окраине.       — Гребаный миллионер, да? — Севка сердито фыркнул и, будто передумав вылезать на свежий воздух, снова вернулся в палатку, чтобы теперь с максимально близкого расстояния наблюдать, как Борис уже в третий раз пытается, неловко корячась, натянуть на себя футболку правильной стороной. Выходило глупо: то спинкой вперед, то наизнанку. И Севкин пристальный взгляд, кстати, в этом деле вовсе не помогал. — Ты знаешь, сколько ныне эти отели стоят?       Он произнес презрительно и мягко «оте-е-ели», с упором на «е».       Пришлось в ответ пожать плечами: откуда ему, простому российскому преподавателю, в самом деле, было знать отельные цены? Ну и ладно. Пару-тройку ночей как-нибудь перекантуется, а потом… Про то, что скромной преподавательской зарплаты хватит только, скорее всего, на съем какой-нибудь жуткой дыры в коммуналке в компании с тараканами, наркоманами и (или) алкашами, думать не хотелось. Не к маме же после сегодняшних открытий на поклон идти. Нет уж! Одно дело — вернуться победителем и великодушно предложить мировую и совсем другое — снова притащиться к родному порогу, жалобно поджав хвост, и долго вымаливать прощение за не пойми какие — бывшие и будущие — грехи. Ему казалось, он скорее перережет себе вены, чертовы канаты, привязывающие его к этой распроклятой жизни, чем снова попадет в рабство. Мама всегда говорила, что он — ее единственный мужчина. Ее единственный настоящий мужчина. Нафиг! Пусть поищет себе другого! Еще более настоящего, раз уж этот оказался с дефектом.       — У друзей поживу.       — У друзей? — Даже в почти полном сумраке палатки было видно написанное крупными буквами на физиономии Мясника недоверие. Обидное, между прочим, недоверие. — А у тебя что, есть друзья?       Вместо ответа он ухватил штаны и кроссовки и максимально гордо и независимо, насколько это было возможно передвигаясь на четвереньках, прошествовал мимо вконец зарвавшегося Мясника к выходу из палатки. Еще и отвечать всяким… скорбным умом, во! К тому же на улице, встав, наконец, на ноги, одеваться было явно удобнее. Да и костер еще давал хоть какой-то свет. Хорошо, что летом ночь наступает поздно. В августе все выглядело бы гораздо более мрачно. Опять же холодные ночи и почти осенние дожди… А тут июнь. Красота!       — Бориселло, ты что, обиделся?       Нужно было рявкнуть «да!». Дать этому недоумку с эмоциональным диапазоном зубочистки в морду и гордо удалиться в закат. Ну хотя бы самостоятельно выбраться на тракт и поймать там машину. Но вместо этого почему-то вспомнилось…       — …Чего смотришь?       Он ждал привычного: очередной плоской шутки, прямого и безыскусного приглашения на еще один заход (если подумать, почему бы и нет), предложения пожрать и выпить, к чему Мясник всегда имел особенную склонность, а вместо этого услышал едва слышное, с трудом поддающееся расшифровке бормотание:       — Красивый! Ё-моё, Бориселло, почему ты такой красивый?..       Внезапно ставший после очередного коитуса до ужаса сентиментальным Мясник сидел рядом и пялился на него темными и круглыми, как у совы, глазами. Чего там красивого-то, а? Тощий, нескладный, нелепый, до скрипа зубов стесняющийся своего неловкого тела. «Почему ты такой красивый?»       Никто и никогда не называл Бориса Яблокова красивым. Даже мама в самые лучшие их времена. Умным — да. Послушным — да. Красивым — нет, ни разу. Хотя разве дети не должны выглядеть красивыми в глазах своих родителей, просто так, по факту рождения? Разве любой ребенок не должен быть для собственной матери априори самым-самым: красавцем, умницей, талантищем или — как там принято сегодня говорить? — звездочкой? Но мама всегда была против того, чтобы подпитывать вредное для гармоничного развития дитятки самолюбие, а вот Севка, выходит, подобными педагогическими предрассудками не страдал. Простой, как булыжник, и прямой, как половая доска, Севка Мясник.       Короче, тут, собственно, было всего два выхода: либо тупо разрыдаться, либо отвлечь Мясника на уже знакомое лакомство. Ну и пришлось снова Мяснику дать, и порядком перетруженная задница своему хозяину за это спасибо не сказала, но… Оно того стоило. Честное слово, стоило!       Так что Борис от Севки не ушел, а в кои-то веки повел себя в трудной ситуации как взрослый, вменяемый человек: натянул джинсы, завязал шнурки на кроссовках, дождался, пока вылезший из палатки следом за ним Мясник тоже обретет более-менее пристойный вид, и сдержанно поинтересовался:       — У тебя имеются альтернативные предложения?       И как только язык-то после целого дня всяческих сомнительных приключений исхитрился внятно произнести умное слово «альтернативные»? Мясник даже, по ходу, от этакой «интеллигентности» слегка охренел.       — Да чего там особенно… альтернативного? У меня пока поживешь. Забесплатно. А там что-нибудь придумаем. Мне родители давно уже намекают, что пора двинуть в самостоятельную жизнь, да я от мамкиной стряпни оторваться не могу. Готовит она у меня охрененно. Попробуешь — сам потом съезжать не захочешь. Но если на двоих, то мы с тобой не только комнату — квартиру однокомнатную потянем. Сплошная экономия!       Он потряс головой. Мясника явно опять несло, и радужные (а какие еще?) проекты громоздились один на другой с невероятной скоростью. Пришлось зацепиться за наиболее очевидное:       — Ты это что же, жить вместе предлагаешь?       — Ну если глянуть с этакой точки зрения… Да, предлагаю. А ты против? Или у вашего высочества имеются другие… — он пожевал губами, вспоминая слово, — альтернативы?       Это было слишком много. Целый день, если честно, выдался чересчур, но это оказалось просто последней каплей. Выходит, что? Мясник хотел с ним не просто трахаться или даже… встречаться, а… жить вместе? Сразу замуж, да? В ушах зазвенело, и неизвестно откуда возникло ощущение, что голова сейчас взорвется, точно перегоревшая лампочка.       — Эй! Эй! Бориселло, ты чего?       — Пойду умоюсь.       Ему действительно требовалось немного холодной воды на голову. И одиночества. И тишины. Хотя бы минут пять.       — Ты там не утони! — продолжал беспокоиться Мясник. — Давай я с тобой пойду?       — Нет. Севка, не гони. Все будет… — откуда-то всплыла их школьная присказка, — оки-доки.       На берегу он неторопливо разделся. (Вот стоило ли пять минут назад напяливать на себя эту хрень?) Вода была теплой, прогревшейся за день. Все-таки конец июня — это вам не май. И сразу стало жалко, что, слишком увлекшись кувырканием в палатке с любвеобильным Мясником, он так и не выбрался поплавать. Ничего, сейчас наверстает! И плевать, что не взял с собой плавок! Кто его тут видит? «Боренька-развратник». Да, я таков!       Вспомнилась мама: «Ни в коем случае нельзя купаться в незнакомых водоемах! Там могут быть омуты!» И страшная история о девушке-дайвингистке, которая запуталась в рыболовных сетях и так и не сумела всплыть. Может быть, стоило позвать Севку? Все-таки Мясник этот водоем знает как свои пять пальцев.       Но разве сегодня он не праздновал всем собой: телом, душой, сердцем — праздник свободы от прежней жизни? «Пять минут. Я поплаваю всего пять минут. И не стану удаляться от берега. В конце концов, тут же не море. Вон, фары Севкиной машины отлично видны».       Стоило нырнуть, и ласковая вода обняла его со всех сторон. А водоросли смешно защекотали тело. Смешно и совсем не страшно. Потому что все его чудовища жили на берегу.       Показалось, что плавал он совсем недолго, не дольше обещанных пяти минут, однако в конце концов с берега раздалось шумное пыхтение и обеспокоенный голос Мясника:       — Эй, Бориселло! Ты, часом, не утоп там?       Пришлось отозваться (а не то этот придурок, пожалуй, ринулся бы прямо в одежде его спасать):       — Живой, не ори! Сейчас выйду.       Вода смыла с тела пот, сперму и частично — смазку (потому что хрена с два эту скользкую синтетическую гадость так просто смоешь в отсутствие мыла), а еще словно клавишей «делит» удалила усталость, страх, отчаяние. Новая жизнь так новая жизнь. Иногда, чтобы что-то понять про себя, нужно просто расслабиться и плыть по течению. Ну а то, что в салоне, когда они ехали в город, пахло тиной и немножечко почему-то рыбой, — так это, дамы и господа, вполне понятные издержки производства. Ерунда, если честно сказать, а не издержки.       Правда, уже на подъезде к Севкиному дому он все-таки поинтересовался:       — Твои точно не будут против?       Если бы в голосе Мясника прозвучала хоть крошечная толика сомнения, он бы, пожалуй, покинул машину прямо так, на ходу, и пошел себе куда глаза глядят, чтобы переночевать хоть на скамейке в ближайшем парке. А что? Летние ночи — они теплые. А ментов, гоняющих городских бомжиков, он не боялся. Его, похоже, в нынешнем состоянии вообще мало что могло испугать. Разве что Севкины родители…       — Точно не будут. Мать и так уже достала: когда, говорит, ты этого, своего, знакомиться приведешь?       — Что значит «этого, своего»?! Ты им что, обо мне рассказывал? О… нас?       — Так понятное дело, рассказывал. Моим родителям, если хочешь знать, на мою личную жизнь не насрать. Они, представь себе, интересуются. Да и Маха, коза такая, молчать долго не умеет. За каждым семейным столом обязательно ввернет: «Когда ты к нам Бореньку своего знакомиться приведешь? Такой милый мальчик!» Она к тебе, если хочешь знать, еще со школы неровно дышит!       От подобных разговоров желание немедленно покинуть летящую по улицам ночного города машину стало практически непреодолимым.       — Да я и был-то у вас раза три-четыре! И то вместе с Сандро. Лучше бы твоя сестра на Сандро запала! Это ж он у нас был первый красавец школы и любимец дам.       — Сандро — само собой! — легко согласился Севка. — Маха им и восхищалась. Как кинозвездой какой-нибудь. А ты… ты был свой, понятный, близкий. Ты вообще помнишь, как она твоему котенку радовалась? Он у нас, между прочим, до сих пор живет. Батя его Пиночетом прозвал. В просторечии Пиня. Ряха — во! Зараза рыжая. Увидишь — не узнаешь.       Чего там Пиня! Он и Мясника с некоторых пор совсем не узнавал. И не только потому, что успел его познать в самом, так сказать, библейском смысле: от кончиков ушей — до головки члена (весьма впечатляющего, между прочим, члена). Но и потому, что, как выяснилось, этот Мясник уже тогда, в школе, был гораздо глубже и интереснее, чем казалось им с Сандро. Или Сандро, как всегда и во всем, смотрел дальше и видел лучше, и только Боренька Яблоков, маменькин сыночек, не смог разглядеть ничего, окромя собственного длинного носа и душевных терзаний?       Он поерзал на сиденье, пытаясь устроиться поудобней. Многократно использованная нынче не по назначению задница громко заявляла ноты протеста. С другой стороны, именно эта поганая боль почему-то отдавалась внутри просто непередаваемым ощущением восторга, напоминая о том, что все произошедшее с ним нынче реально: «Это было! Было на самом деле!»       — Ну вот мы и дома. Пойдешь к нам или сбежишь? — Клятый Мясник, как всегда, зрил в корень. Или просто с годами натурально научился читать мысли?       Или это просто кое у кого все мысли на лбу написаны. Огненными буквами. «Хорошо, что я не играю в покер».       — Пойду. Лишнее спальное место у вас найдется?       — Со мной ляжешь. — Мясник уже деловито выволакивал из багажника их походную поклажу. — У меня диван знаешь какой? Трехспальный! Помнишь, мы на нем прежде втроем с Сандро валялись? Вот! Батяня его перетянул, пружины подправил — теперь как новенький.       Он помнил. Они таким образом «зырили видосики» на крошечном пузатом телевизоре. Мясник обычно валялся с краю (и часто скатывался на пол от смеха), Сандро — посередке, а он — у самой стенки. Рисунок на обоях возле дивана был вытерт мальчишескими задами практически до полного исчезновения, а если посмотреть вниз, в щель между диваном и стеной, можно было обнаружить целый склад Севкиных грязных носков и трусов. Однажды Борис с Сандро стали свидетелями того, как Севкина мама весь этот сомнительный «клад» извлекала из-за дивана и ругалась громко, на весь дом, честя единственного сына бездельником, балбесом и грязнулей: «И в кого ты только такой народился на мою бедную голову!» Было почему-то совсем не страшно и даже смешно. Севка ловко уворачивался от кухонного полотенца, которым грозила ему мать, и ржал как молодой конь.       — Слушай, ну мы же уже не дети, чтобы спать на одном диване. Что твои подумают?       — Что надо, то и подумают. Ты чего, Бориселло, внезапно целочку решил поизображать? Трахаться со мной можно, а спать — нельзя?       Я хочу с тобой дружить… Хочу с тобой спать… И просыпаться…       Борис вскинул на плечо свой до отказа набитый всякой всячиной рюкзак. Если вспомнить, в каком состоянии он этот самый рюкзак собирал, завтра наверняка окажется, что из полезных вещей там имеется одно сплошное ничего. Но это завтра, а пока… Пока следовало как-то пережить сегодняшний день. Который, собака, никак не хотел заканчиваться.       — Ничего я из себя не строю, Сев, — вздохнул он устало. — Только твоя мама выставит нас обоих за дверь. Вместе с диваном. И будет абсолютно права. Что мы с тобой, семейная пара?       — Ну, Маха-то со своим у нас периодически в своей бывшей комнате ночует — и ничего. И уж поверь мне, кровать у них иногда скрипит так, что даже наушники с КИШом не спасают. А как родители спасаются от этого безобразия, я вообще без понятия. Телевизор, что ли, на полную громкость включают?       Нарисовавшаяся в голове картинка того, как бедный застенчивый Мясник изо всех сил пытается избежать лишних знаний об интимной жизни своей младшей сестрицы, получилась забавная.       — Твоя Маха, между прочим, за «своего» замуж вот-вот выйдет. Когда у них свадьба? В следующую пятницу? Во! Все по закону. А мы с тобой кто? Пара блудных гомиков? Да по мнению большинства в нашей стране, герр Гитлер правильно делал, что сжигал таких, как мы, в печах Освенцима… Ладно, твои родители, в конце концов, тебе с ними и разбираться. На каком ты этаже-то живешь? Лифта у вас нет, это я помню…              * * *       Севкина квартира обнаружилась на третьем этаже — Борис даже задохнуться от подъема не успел. А вот разозлиться и одновременно возбудиться — очень даже. Потому что гадский Мясник всего за несколько лестничных пролетов исхитрился пять раз прижать его к стене и зацеловать почти до полной потери сознания. Казалось бы, после сегодняшнего палаточного секс-марафона яйца должны быть абсолютно пустыми и тихонько пощелкивать, точно наполненные исключительно воздухом теннисные шарики, так ведь нет!.. Зато все мысли о грядущих разборках с Севкиными родителями вымело из головы, словно их там никогда и не было. А вот ширинку пришлось прикрывать прижатым к пузу рюкзаком. И не только, кстати, ему — что не могло не утешать.       Севкина мама встретила их растрепанная, в ситцевом домашнем халатике и со следом от подушки на правой щеке.       — Слава богу, мальчики, а то я уж волноваться начала! Всеволод, ты видел, какой на часах час?       Они не видели. «Счастливые часов не наблюдают» — и далее по тексту.       — Ма, ну я же предупреждал… — покаянно прогудел явно смущенный Мясник.       — Ты сказал, что приедешь поздно и, возможно, не один. А сейчас уже не поздно, а скорее рано. Четыре часа утра! Хорошо отец заснул, не то была бы тебе за такое безответственное поведение головомойка!       — Ма, ну я же уже не ребенок… — Было видно, что пытающийся выглядеть брутально и независимо Мясник одновременно испытывает два ровно противоположных чувства: стыд из-за того, что его, взрослого мужика, отчитывают как какого-нибудь первоклашку, и гордость от того, что его вот так сильно, ничего не стесняясь, любят.       На каком-то очень глубоком подсознательном уровне Борис отчетливо ощущал разницу между тем, что происходило сейчас в Севкиной прихожей, и тем, что ожидало бы его самого, рискни он однажды, в прежние времена, провернуть подобный фокус с поздним приходом домой в компании постороннего мужика.       — Ладно, неребенок… — Она вздохнула, устало заправляя за ухо прядь вьющихся, выкрашенных в ярко-каштановый цвет волос. (Мама бы непременно сочла подобный оттенок крайне вульгарным.) — Вы есть-то будете или сразу спать? Я у тебя там белье поменяла, а то ты опять свинарник развел… Пирожки разогрейте в микроволновке, уже остыли небось. Или рассольнику?       — Ма, иди уже спать, — успокаивающе прогудел Мясник, привлекая маму в свои объятия и нежно целуя в висок. — Мы разберемся.       — Ох, вы, мальчишки, разберетесь…       С этими словами Севкина мама покачала головой, потом махнула рукой и скрылась за дверью в хозяйскую спальню.       — Жрать хочешь? — деловито уточнил Севка и, получив отрицательный ответ, почему-то сделал несчастное лицо, но покорно потащил Бориса вместе с его вещами в свою комнату. — Тогда в душ — и спать?       При виде гостеприимно распахнувшего им навстречу объятия трехспального дивана, сияющего белизной свежего постельного белья, все желания, кроме одного, испарились, будто их и не было.       Спа-а-ать!       — А можно без душа? — робко поинтересовался он, отлично понимая, что сейчас нарушает все мыслимые и немыслимые правила гигиены, обязательные для взрослого вменяемого человека, на что получил спокойный и даже как будто радостный ответ:       — Нужно! Ложись спать, Бориселло, ты на зомбака похож.       — Вот уж комплимент… — пробурчал он, почти привычно приваливаясь к стенке, на которой нынче красовались другие, незнакомые, но по-прежнему вытертые от соприкосновения с Севкиной задницей обои.       — Комплименты — это завтра, потом… Если захочешь… — хмыкнул, совершенно беспардонно подкатываясь к нему под бок, Мясник. В итоге при ближайшем рассмотрении диван оказался не таким уж и большим. Возможно, это было вовсе не так уж и плохо.              * * *       — Ты по ночам орешь, — сказал на следующее утро (которое для них, как выяснилось, наступило в восемь — неприлично рано, если учитывать приключения предыдущего дня) Севка. Он сидел на краешке дивана, уже полностью одетый, и был просто до омерзения свеж и весел. Отросшие с мая свежевымытые и до сих пор не просохшие волосы завивались над ушами смешными колечками.       — А ты пинаешься, — не остался в долгу Борис.       Надо же, «орешь»! А ему казалось, что впервые за много лет он спал тихо и беззаботно, как ангел. Новая жизнь, розданные долги, чистая совесть — и все такое. И первый в жизни совершенно обалденный (а в чем-то даже слегка избыточный, хм) секс. Он прислушался к своему организму: задница болела, но вполне терпимо, хотя и было понятно, что в ближайшее время повторения пройденного лучше не планировать.       — Я тебе там свечи… того… на подоконнике оставил. Ты это… воспользуйся, как в душ пойдешь. Быстрее в норму вернешься. Надо было, конечно, перед сном, но…       Но они оба вырубились, едва донеся голову до подушки. Ну и ладно. В конце концов, это Мясник у них — рабочая пчелка, а кое-кто в отпуске, захочет — может спать хоть до вечера, захочет — может лечебными процедурами заняться. Кстати…       — Твои-то дома?       — Батя со мной в мастерскую поедет, у него там тоже какие-то дела, а мама дома. Так что от сытного завтрака, — он с довольной ухмылкой потер свой явно набитый до отказа живот, — тебе не отвертеться, даже не мечтай. Мамуля пленных не берет. А я пошел. Постараюсь вернуться пораньше.       Прощальный поцелуй Мясника пах кофе и еще чем-то вкусным. И все это вместе так напоминало сцену из какого-нибудь фильма про нормальную, вполне себе «скрепную» любовь, что на миг стало жутко. Однажды этот дурацкий замок из песка, который они зачем-то взялись строить с Севкой Мясником, неизбежно рухнет, и вот тогда им обоим мало не покажется. Хорошо, если удастся уйти живыми. С другой стороны… Чтобы уйти живым, нужно все-таки понять, что такое жизнь. Вот он, как выяснилось, дотянув до почтенных тридцати лет, имел об этом предмете довольно слабое представление. Может быть, все-таки стоит попробовать? Может быть, в конце концов, оно того стоит? Чего ему терять?       За этими, несомненно, глубоко философскими размышлениями он соскользнул обратно в сон. Спал крепко и не видел никаких снов. Разбудило его громкое и даже грозное урчание собственного желудка, который как бы намекал, что иногда в топку парохода следует закидывать что-нибудь, кроме сладких грез и сомнительной философии. Пришлось вспомнить, что в последний раз они с Мясником питались где-то в районе обеда, произошло это еще вчера, и, хотя зажаренные на костре колбаски и салат из овощей были чудо как хороши, с тех пор минули целые сутки, включавшие в себя убойный секс-марафон. Да, возможно, кто-нибудь более крутой и опытный не счел бы банальный трехразовый перепих достойным гордого звания секс-марафона, но для некоторых вчерашних девственников это явно стало превышением нормы примерно на двести процентов. Так что… Есть хотелось почти до обморока. А еще… еще требовалось срочно посетить уборную.       И хотя сердце отчаянно трепыхалось от ужаса в предчувствии того, что, выйдя из комнаты, можно напороться на Севкину маму (которую он боялся только самую малость меньше своей родительницы), выйти все-таки пришлось. Неловко переминаясь с ноги на ногу и мысленно поскуливая, он натянул на непослушное тело джинсы и, как был, босиком и с голым торсом, рванул в места стратегического уединения. Уж намокрить, подобно несмышленому младенцу, Севкин роскошный диван было бы верхом неблагодарности.       До совмещенного санузла удалось добраться вполне успешно, так что он позволил себе слегка расслабиться и принять душ, обнаружив на стиральной машине аккуратно сложенное пушистое полотенце. Но вот на обратном пути в комнату удача ему все-таки изменила.       Сначала под ноги с угрожающим мявом метнулся мохнатый шерстяной клубок, а потом…       — Доброе утро, Боря!       Он замер, как испуганный конь: то ли срываться в галоп, то ли уже начинать молотить воздух передними копытами, отбиваясь от воображаемых врагов. Правда, ни того ни другого не сделал — комплексы комплексами, но следует иногда напоминать себе, что ты человек. И у тебя есть не только взбесившиеся инстинкты, но и мозги. Хватит, набегался.       — Доброе… — Пришлось судорожно соображать: как же ее звали-то, Севкину маму? Елена? Наталья? Галина? Точно, Марина Севастьяновна! Отчество такое заковыристое, что и через десять лет, как выяснилось, удалось вспомнить — настоящая колючка в памяти. — Доброе утро, Марина Севастьяновна!       Севкина мама всплеснула руками:       — Да бог с тобой, Боренька! Какая я тебе Севастьяновна? Зови как раньше — тетя Марина.       Она и впрямь была вылитая тетя Марина: в нелепых розовых бриджах и ужасной цветастой облегающей футболке, с завязанным поверх всего этого великолепия кухонным фартуком, невысокая, полная, с мягкими белыми руками, добрыми глазами и улыбчивым ртом. Она совершенно не походила на Севку (вернее, Севка — на нее), и в то же время, увидев их рядом, никто бы не усомнился, что это мать и сын. Вот такие причуды природы.       — Завтракать-то будешь? Двенадцатый час. Проголодался небось?       Желудок одобрительно заурчал. Тетя Марина усмехнулась:       — Давай одевайся — и бегом на кухню. Я блинчики пожарила. Ты со сметаной или с вареньем? Севка мой, балбес, сгущенку со сметаной мешает и так ест. Так что сгущенка тоже есть. И майонез.       Кажется, он поставил свой собственный рекорд по скорости одевания, изо всех сил стараясь не представлять, как голос его собственной матери привычно произносит: «Блинчики на завтрак не самая здоровая привычка». «Извини, мама, но мне теперь придется выяснить, что на самом деле является здоровым лично для меня, а что нет. И вот эти… чужие голоса в голове, — он насмешливо дернул уголком рта, — совершенно точно не признак ментального здоровья». Короче, поговорили.       Блинчики были — ум отъесть! И со сметаной, и с майонезом (намешав его со сметаной), и со сгущенкой, и с вареньем. И какао. С пенкой. Пенку он аккуратно снял с поверхности чайной ложкой и выкинул в раковину, а какао — выпил. Было невероятно, просто до одури вкусно — совсем как в детстве. И сидящая напротив подперев рукой щеку тетя Марина ни слова ему на это не сказала. Только иногда улыбалась и подкладывала в тарелку еще блинчиков:       — Ты, Боренька, ешь, ешь! А то, смотри, какой худой!       — Я не худой! — попытался возразить он с набитым ртом (и опять никто не сделал ему по этому поводу замечания). — Я стройный!       — До жалости… — вздохнула тетя Марина.       Внизу, под столом, чудовищно огромный и лохматый рыжий кот по кличке Пиночет (в просторечии Пиня) требовательно тыкался ему в ноги своей лобастой башкой, намекая, что с братьями меньшими тоже стоит делиться земными благами. Пришлось тайком от хозяйки спустить ему на пол кусочек блина со сметаной. Подарок был благосклонно принят и сожран с угрожающим мурчанием.       Когда стало понятно, что ни одного даже самого крошечного блинчика, ни одной даже самой маленькой кружечки какао внутрь уже не влезет, он с блаженным стоном откинулся на спинку кухонного стула и прикрыл глаза:       — Тетя Марина, вы настоящая волшебница! Так готовите…       — Я не волшебница, — заливисто и как-то очень молодо рассмеялась Севкина мама. — Я, Боренька, профессиональный повар. Тридцать лет в заводской столовой отпахала. Пару годиков только дома сижу. С тех пор как у мужиков моих дела в гору пошли. Тебе разве мой охламон не рассказывал?       Может, когда-то давно и рассказывал. Еще в той, прошлой жизни. Только кто бы еще тогда старался вникнуть в слова какого-то Мясника! Мелет себе — и ладно, лишь бы в душу не лез. Нужно было прожить еще лишних (хотя вообще, честно говоря, совсем не лишних!) десять лет и сойтись с Мясником поближе (ближе некуда!), чтобы понять про балабола Севку нечто важное: когда нужно, он удивительно точно своим трепом попадает в цель, а когда не нужно — молчит.       Тетя Марина у раковины гремела посудой. Он было дернулся помогать, но на него посмотрели так выразительно: «Боренька, ты же гость!» — и с таким неодобрением тряхнули крашеными кудряшками, что стало ясно: сиди и не рыпайся. Хотя из-за неизбежности грядущего разговора хотелось бежать с этой уютной кухоньки во всю прыть и никогда больше сюда не возвращаться. Пришлось вспомнить, что еще совсем недавно он принял решение быть смелым и двигаться только вперед. Фигурально выражаясь.       Наконец хозяйка дома покончила с наведением порядка и уселась напротив, положив на накрытый клеенкой с подсолнухами круглый стол свои белые пухлые руки. В воздухе отчетливо запахло Серьезным Разговором.       «Ща ка-ак спросит! Что ей Севка, трепло окаянное, успел наговорить?»       — Сева сказал, ты ищешь квартиру?       Он позволил себе слегка расслабить напрягшуюся в предвкушении грядущих неприятностей задницу. Квартиру? Да! Квартира была бы весьма кстати.       — Хочу попробовать самостоятельной жизни. Дело к тридцати — самое время вылететь из гнезда. А мама пока что не одобряет идею размена.       — Размен — дело непростое, — серьезно кивнула тетя Марина. — С ним спешить не стоит. Права твоя мама.       — Ну вот, — он пожал плечами, — а в ипотеку с преподавательской зарплатой лезть — чистое самоубийство. Так что да, думаю о съеме.       То что надо! Разговор двух взрослых людей — и никакой мелодрамы. Он не был уверен, что способен сейчас разговаривать о… чувствах. Или что там, по мнению Мясника, между ними происходит?       Тетя Марина снова кивнула:       — Вот и я своему говорю: хватит при родителях сидеть, съезжай! Машутка тебя моложе, а уже своим домом живет. А он: ну кто меня будет так вкусно кормить, как ты? Скажи, балбес?!       — Да он и сам вроде бы неплохо готовит…       Борис вспомнил обе поездки на шашлыки со всеми сопутствующими деталями, и по лицу плеснул почти болезненный жар. И не только готовит… все остальное проклятый Мясник тоже делает весьма неплохо.       — Он может, — с легким оттенком материнской гордости согласилась тетя Марина, — раз в год по обещанию. Для себя одного ленится, а больше-то и не для кого. Вот и Машутка, пока возле мамкиной юбки сидела, тоже хозяйство напрочь игнорировала. А как свой мужик и дом при нем появился, так стала вся такая из себя хозяюшка — фу-ты ну-ты! Теперь: «Мама, мы торт на свадьбу заказывать не станем, я в интернете такой рецепт нашла — сама испеку». Представляешь?       Пришлось согласиться, что Маха, безусловно, крута.       — Так я это к чему? — Тетя Марина вынырнула из своих сладких материнских грез. — Севку одного я отселять не рискну, пропадет, засранец. Грязью зарастет. Питаться станет каким-нибудь, прости господи, дошираком, а запивать пивом. Короче, совсем пропадет. Так, может, вам на двоих квартиру снять? У меня знакомая как раз в Китай на три года по контракту уезжает. У нее двушка в хрущевке на Лесной. Без евроремонтов, но чистенько. И возьмет недорого. Ей, говорит, лишь бы жильцы приличные были, квартиру не громили, цветы поливали и оргий не устраивали.       Пришлось буквально с силой сжимать челюсти, чтобы не брякнуть: мол, насчет их с Севкой совместных оргий он не может дать никаких гарантий. А все остальное… Поливка цветов и дома всю жизнь была на нем. Интересно, а недорого — это сколько?       …Так и случилось, что они с Севкой стали жить вместе. Все вышло настолько легко и просто, что он только диву давался и все время ждал от судьбы подвоха: или Севкины родители наконец-то до конца осознают, чем их разлюбезный сыночка со своим другом и сожителем за закрытыми дверями занимается, или хозяйка квартиры раньше времени вернется и попросит их вон, или Мясник все-таки прочухает, какого невозможного рохлю и зануду зачем-то избрал себе в «спутники жизни», или… Но ничего такого не происходило.       Квартира находилась во вполне приличном, хоть и спальном, районе, откуда до его шараги ходил троллейбус. До Севкиных родственников — пять кварталов, до бывшего родного дома — восемь, если через дворы. Оно и хорошо, меньше шансов столкнуться нос к носу с мамой. Интерьер — чистенький и по-женски аккуратный. Цветов не настолько много, чтобы ухаживать за ними оказалось чересчур геморройно. Севка готовил не особо разнообразно, но вполне съедобно, да и сам Борис мог при случае кое-что накулинарить. А на крайний случай в морозилке всегда водились полуфабрикаты, вызывавшие гримасу осуждения на выразительном лице тети Марины, когда той случалось заглянуть в гости «к детям». Он как-то быстро и без проблем перешел в разряд детей, и в доме родителей Мясника его принимали так же тепло и радушно, как Махиного мужа.       А! Еще в их новом жилище, помимо удобного дивана в гостиной, имелась в спальне роскошная кровать, именуемая Севкой весьма точным словом «траходром». Кровать, служившая им не только для сна, но и в качестве поля для всевозможных экспериментов. Приходилось признать, что до встречи с Мясником он не знал о сложной науке секса ровно ни-че-го. Зато теперь образование шло полным ходом. Настолько полным, что однажды Севка как бы между делом намекнул, что был бы не прочь нынче оказаться снизу, если Боря, конечно, соизволит… Боря кочевряжиться не стал — соизволил, хотя и трясся при этом от осознания навалившейся ответственности как овечий хвост. И ничего, кстати, получилось, все выжили и даже остались довольны. Такие дела.       Да чего там! С Севкиной энергичной подачи он не только место в койке — он работу поменял. Потому что: «Преподавание, Бориселло, явно не твое, ты от него кайф не ловишь, а у меня тут один клиент частную ветеринарную клинику недавно открыл, надежного охранника ищет. Лицензию обещал соорудить. Пойдешь?» А он и пошел. В ветеринарную клинику — охранником. А потом за учебу засел и на ветеринарный в сельхозакадемию поступить исхитрился. С Севкой они уже договорились, что, когда у них будет собственный дом, обзаведутся живностью: Борис всегда хотел собаку, а Мясник голосовал за кота. А чего хочет Мясник, то обыкновенно сбывается. Даже если это, например, собственный дом — один на двоих.       Единственным темным пятном в их практически райском существовании по-прежнему оставались так и не наладившиеся отношения с его собственной мамой. Мама ухода не простила. Нет, она не запирала перед носом сына входную дверь и не меняла замки, но каждый раз, когда он заглядывал ее проведать, вела себя с ним будто с совершенно посторонним человеком, каким-нибудь пропойцей-сантехником дядей Васей: вежливо, холодно и слегка брезгливо. На вопросы о жизни и здоровье отвечала односложно, так, что сразу становилось понятно: предателю сыну во веки веков не узнать всей правды об ее погубленной жизни. Аминь. В самом начале этой подзатянувшейся холодной войны ему даже пришлось пару раз вызывать для мамы скорую. Медики приезжали, мерили давление, внимательно выслушивали жалобы… и уезжали. Он сидел рядом с лежащей на диване бледной мамой и не решался взять ее за руку, точно зная — она эту руку отдернет, будто от горячего утюга. А затем, убедившись, что повторного приступа не планируется, уходил к себе, на съемную квартиру, которая была ему более домом, чем те стены, в которых протекла практически вся его предыдущая жизнь. Вот такие пирожки с котятами, как говорил напрочь лишенный романтической жилки Мясник. Впрочем, надо признать, что уже через месяц после сыновнего побега мамина сердечная болезнь сошла на нет. Если средство не оказывает нужного воздействия на объект, значит, от него следует отказаться. Все-таки ужасающе прагматичным человеком на самом деле была его мама, даже несмотря на то, что всю жизнь любила Чехова.