Vestiges [Следы прошлого]

      

*Пятнадцать лет назад*

             Звон бокалов, гул разговоров, приглушённый свет и блюз с поцарапанного винила, привычная атмосфера бара, где они собираются. Внутренняя отделка деревом и мягкий свет под потолком делает пространство почти домашним. Они набрели сюда случайно после тяжёлого дня и с тех пор приходят каждую пятницу. В воздухе будто оседает пыль от времени и чужих разговоров. Крошечный бар без вывески, как будто сам прячется от мира, но ждёт каждого с особым трепетом, если тебе нужно место, где можно побыть одному.              Место на перекрёстке Уест-стрит и Уилмингтон-авеню стало для компании закадычных друзей пристанищем уже как несколько лет. Говорят, владелец держит это место для таких, как они – усталых, потерянных, нуждающихся хоть в чьём-то «я понимаю». Тут пахнет сандалом и старым винилом, дополняющими и без того особую атмосферу заведения.              Моника, местная барвумен, давно знает их как закадычных друзей и иногда делает скидку, когда шеф не видит. Их пятничные вечера тут давно стали ритуалом. Они поздравляют друг друга с праздниками здесь, обсуждают работу, делятся историями – каждый раз за тем же столом, под те же незатейливые мелодии на фоне.              В обычной жизни коллеги, «золотая пятёрка», что дружно презирает компанию, в которой работают, предпочитают делиться последними новостями тут, наслаждаясь расслабленной атмосферой заведения. Даже Юнги, племянник гендиректора их компании, не делает исключений. Он вообще не особенно заботится о приличиях, что порой кажется, будто он просто делает вид, что принадлежит человеческой расе. И даже если однажды начнётся мировой коллапс и выяснится, что за этим стоял Юнги – никто особо не удивится.              Эти пятничные встречи они завели ещё в первые месяцы после стажировки, чтобы выпускать пар, жаловаться на менеджеров и помнить, зачем вообще когда-то пришли туда. Тогда каждый был зелёным практикантом, выловленным компанией на очередном конкурсе среди студентов. Им пообещали будущее, карьерный рост, золотые горы; а выдали кофе, бессонницу и корпоративные таблицы.              С тех пор прошло несколько лет. Они выросли, но традиция осталась. Раз в неделю они собираются в баре и фантазируют: как бы они управляли этой чертовой компанией, если бы всё зависело от них.              Почти все.              Юнги приходит, чтобы сохранять иллюзию, что он вообще ходит куда-то по собственной воле.              И всё же, они – молодые и амбициозные. Все пятеро уверены: когда-нибудь они построят что-то своё. Они – пятеро товарищей по несчастью и одной пятничной традиции. И хотя их самих когда-то объединила вместе ненавистная работа, остаются они друг с другом благодаря другим вещам – каждый из них не стесняется говорить о своём. У каждого за спиной маленькая история личной войны, с которой приходится справляться ежедневно, найдя в друг друге надёжное плечо для опоры.              Так что, если кому-то со стороны всё это покажется странным, пусть считает, что им просто повезло. Не каждый может собрать таких разных, открытых, а иногда и немного сумасшедших, но по-настоящему близких друг другу людей.              — …и в конце она говорит: «Ты, конечно, милый, но я не готова к отношениям с тем, у кого уже есть обязательства». Обязательства, Карл. Это мой сын, а не ипотека.              — Боже, у тебя когда-нибудь бывали нормальные омеги? — спрашивает Сокджин, морщась и пододвигая к себе бокал.              — Ты как будто не знаешь ответ, — бурчит Юнги, не поднимая взгляда.              Юнги, как и всегда, сидит чуть в стороне от остальных и лицом выражает абсолютное ничего будучи самым непостоянно-постоянным членом этой компании. Иногда кажется, что он вообще не умеет чувствовать – будто его собирали миньоны на секретном заводе как первый идеальный прототип робота-убийцы, по крайней мере, по мнению Чонгука.              — Могли бы быть, — пожимает плечами самый младший из них, лениво потягивая пиво из бокала. — В другой жизни. Не после того, как я стал отцом ещё до своего совершеннолетия.              Смех разливается по столу – уставший, тёплый, беззлобный: они привыкли к такому Чону: их постоянный вечный двигатель, обожающий самоиронию и издёвки.              — Как Дохён? — спокойно спрашивает Намджун.              — Растёт, — отзывается Чонгук, откидываясь на спинку кресла. — Уже выше, чем я был в его возрасте.              — Прекрати, — фыркает Хосок. — Ему же шесть.              — Почти семь, — поправляет Гук, без намёка на улыбку.              — Видишься с ним? — Младший медленно кивает, будто сам не уверен в правдивости своего ответа.              — Иногда. Когда Даниэлла решает, что не слишком меня ненавидит.              За столом на секунду воцаряется молчание. У каждого из них — коллег, друзей, любителей поспорить о жизни — были причины испытывать особый трепет к этому несносному мальчишке и его истории. Их младший – Чон Чонгук, начальник отдела разработки. Несмотря на юношеский блеск в глазах и излишнюю неусидчивость, он притягивает одним только взглядом: Чонгук – энигма. Не просто доминантный альфа, а один из самых редких и высокоранговых типов из всех возможных вторичных полов.              Энигмы – не миф и не мутация, а редкий вид доминантных альф: их тела физиологически превосходят прочих. У них более острое обоняние и зрение, сильнее реакции и выше интеллект. Их феромоны находятся на вершине пирамиды запахов: с ними могут соперничать только сигмы – ещё более редкий вид вторичного пола в их мире – доминантные омеги. В былые времена такие считались природными лидерами, рождёнными заключать союзы исключительно друг с другом, но в современности от этой патриархальной ереси уже давно отказались.              Семья Чона – одна из трёх оставшихся семей чистокровных, ко всему прочему, ещё и крайне известных на мировой арене. Их семейный конгломерат включает в себя десятки люксовых брендов, модные дома, арт-фонды и винные хозяйства. Ко всему прочему, они постоянно светятся на обложках глянцев, за каждым членом семьи ведётся постоянный контроль СМИ, а любой их шаг освящается так, будто они своими действиями открыли новую планету, не меньше.              Чонгук рос между виллами и личными джетами, не зная, где именно его дом, как и есть ли он у него в принципе. Среди пятерых детей он был самым младшим и самым непослушным. В пятнадцать он ушёл из дома Главной семьи – рода, который веками стоял во главе клана чистокровных, где каждое слово взвешивают, а каждую улыбку выверяют перед зеркалом, – слишком чопорной, слишком подверженной социальному статусу и слишком чувствительной к потенциальным скандалам. С тех самых пор он сам по себе, где, обретя хвалённую свободу, осознал истинную её цену: он отец с семнадцати лет, а его собственный сын относится к нему как к незнакомцу.              Сейчас он больше смахивает на живое изваяние Аполлона, если не больше: идеальное телосложение, татуировки, пирсинг на губе, чёрный байк, за рокотом мотора которого вздыхают и омеги, и альфы. У него даже есть собственный фан-клуб, что недавно выдумал расписание «случайных» встреч с объектом обожания. Правда, самому Чону об этом забыли сообщить – и теперь он всерьёз подозревает воздушно-капельную передачу неуклюжести от Намджуна, особенно когда сталкивается с кем-то на повороте пару раз за день с завидной постоянностью.              Но за всей этой оболочкой из грубой красоты и юношеской бравады скрывался куда более прагматичный ум. Чон с подростковых лет занимался разными подработками, старательно применяя все свои умственные и, на самом деле, иногда и физические способности. В настоящем выживающий, постоянно пытаясь держаться между своей основной работой в корпорации, курированием нескольких проектов и консультациями инвесторов, только чтобы у него было полноценное право встречаться с сыном хотя бы изредка, даже если для этого каждый раз он проходит через водопады яда от своей бывшей.              — Слушай, — говорит Джин, — я, конечно, понимаю, что ты ненавидишь адвокатов, но, может, пришло время что-то… сделать официально?              — Пробовал.              — И?              — Получил по лицу от её отца с пометкой: «Не порть будущее своему сыну». Он полагает, что если у Дохёна возникнет двадцатитрехлетний отец, их семья утонет в осуждении общества, — все сочувственно переглянулись. История была старая: из той жизни, которую сам Гук вспоминал неохотно. — Он всё ещё считает, что я — ничто без фамилии, что я запятнал их репутацию и испортил им всем жизнь своим существованием, хотя вся их семейка существует только на моих чеках им.              — Она сама притащила тебя туда, сама напоила, сама предложила, — свирепо напоминает Джин. — Эта ваша общая ответственность.              Сокджин – единственный омега в их дружеской компании. Высокий, ухоженный и чертовски статный. Внешне – воплощение мягкости, на деле же – демон в идеально сидящих брюках. Он вспыльчив и по-деловому расчётлив. Именно он, в паре с Намджуном, обычно разруливает все их внутренние споры и неурядицы, периодически направляю в нужную сторону. Они называют его мамочкой из-за его особого трепета к каждому из них, но на самом деле он – страшное существо с идеальной причёской и внешностью модели, который умеет одним предложением дать понять, что спорить с ним бессмысленно.              Сокджин работает в бухгалтерии. За четыре года он прошёл путь от ассистента до начальника всего отдела. Ни один документ не выходит оттуда без его подписи. Его боятся даже альфы. И не зря. По офису до сих пор ходят легенды о случае, когда Мин-старший – сам генеральный директор – спустился на двенадцатый этаж и зашёл в кабинет Джина.              Вышел он оттуда, говорят, по стеночке, с бледным лицом, и с тех пор ни разу не обращался к Джину напрямую, только через секретаря. Ходило много слухов об этом инциденте: кто-то говорил про шантаж, кто-то – про приворот. Но друзья-то знают: Джин просто включил свои «особые замашки».              А уж что это значит — лучше никому не знать.              — Но я мог бы быть ответственнее и не трахаться налево и направо, даже если пьян, — Чонгук вскидывает бровь, сразу отпивая большой глоток из своего бокала.              Он не любил признаваться в слабостях, но всё чаще замечал, что под внешним лоском, под шутками и уверенностью у него прячется что-то очень похожее на тотальную усталость.              — Знаешь, — говорит наконец Хосок, — иногда ты говоришь как человек, у которого пятеро детей и ипотека.              Компания дружно смеётся. В этом весь Хосок: всегда с неожиданной мыслью, нелепой или гениальной, границы никто уже не различает. Он умеет взбалмошно влезть в любой разговор, и при этом остаться тёплым, как объятия после плохого дня. Даже Юнги, обычно саркастичный и мрачный, называет его солнышком компании – и делает это без тени иронии.              — Я и есть человек, у которого пятеро… проектов, — тихо бросает младший в ответ, — и все требуют еды, внимания и нервных клеток.              Чон Хосок – бета, самый громкий и самый живой из них. Ярко-красные волосы, уши звенят от количества пирсинга, на нём всегда что-то блестит, переливается и шумит. Он словно спецэффект, встроенный в реальность. Его невозможно не заметить или пройти мимо, сразу же поддаваясь на его чары встроенного обаяния. Единственный, кто вырос в Корее, а в Америку перебрался уже взрослым – «в поисках лучшей жизни», как он сам оправдывает свой переезд.              В компанию он попал через год после троицы Джин-Джун-Юнги – и влился так органично, будто всегда был с ними. Хосок умеет создавать пространство вокруг себя: не просто атмосферу, а ощущение, что всё не так уж плохо. Даже Мин Юнги, которого не развеселишь ничем, с ним иной раз улыбался. И всё же ценят его не за смех.              Юнги говорит, что Хосок – один из самых мудрых людей и при это настолько депрессивных людей, которых он когда-либо встречал. Не громкий и шальной, как кажется, а глубоко чувствующий и умный, переживающий всё далеко внутри за масками постоянного позитива и абсолютного счастья. Они как-то сошлись: случайно, незаметно, однажды выпили, выдохнули, сказали пару молчаливых фактов о себе, о которых принято молчать. И оказалось, что у разбитых душ схожие швы.              Хосок теперь возглавляет отдел тестирования. Каждый разработчик в компании знает, что под его мягкой оболочкой живёт безжалостный перфекционист. Он требует невозможного, и, если бы не Чонгук, способный обуздать этот хаос, команда разработки давно бы разбежалась. Но зато и продукты компании как отшлифованные монолиты. Золотое правило коллектива: Хосок – самое доброе, что с тобой может случиться, пока не началась работа.              — И как тебе роль многодетного отца?              — Один всё время падает, второй орёт, третий жрёт всё подряд, четвёртый ничего не хочет, а пятый, по-моему, уже живёт своей жизнью и ненавидит меня.              — Ну, звучит как нормальное отцовство, — хмыкает Намджун, сразу ойкая от тычка в бок локтем от Сокджина.              Он сидит слева от омеги, с ленцой потягивая пиво из своего бокала. Широкоплечий, высокий и чертовски внушительный альфа, который может прибить к полу одним только взглядом. И при этом — обладатель чудесных ямочек и всесторонней неуклюжести, вызывающей острый приступ «умер от умиления» у любого, кто попал в зону поражения.              Намджун – глава отдела кибербезопасности, и на этом знания друзей о его работе заканчиваются. Зато все знают, что он свободно говорит на пяти языках, сначала учился в Гарварде и почему-то закончил его экстерном – из-за неких непредвиденных обстоятельств. После выпуска он исчез на год со всех радаров, улетев в Саудовскую Аравию, а вернулся с загаром и солидным банковским счётом. Поговаривали, что в студенчестве он подрабатывал на правительство, но сам Намджун это никогда не подтверждал и не опровергал. А уже после получил второе образование в Корее, где и познакомился со своим мужем и Юнги. Они познакомились, когда Джун был тихим заучкой, постоянно зубрящим материал и, будто бы поженившимся на университетской библиотеке. С Джином они столкнулись – буквально – в коридоре, из-за его собственной же неуклюжести. И Джин, как водится, увидел перспективу и тут же взял это очарование с ямочками в разработку.              С университетских времён они вместе — как две половины одного механизма, где сбой в одном немедленно компенсирует другой. Будто один дополняет хаос другого, а другой – разрушает кристаллический порядок первого, создавая идеальный баланс.              Гук тускло улыбается, но искренне. Он действительно старался: построить что-то, в чём не будет чужих фамилий, где не нужно будет стучаться в двери, чтобы доказать свою ценность. Каждый день он спит по 4 часа, работая при этом все пятнадцать, лишь бы его сын ни в чём не нуждался и никогда не чувствовал себя обременённым ошибками собственных родителей. У него не было возможности разбираться в себе, искать себя – он себя строит изо дня в день заново, без единого шанса на ошибку. А сына… всё ещё учится понимать. Он усмехнулся горько:              — Просто я не умею по-другому.              — Может, и не ты один, — тихо сказал Юнги, отпивая односолодовый виски.              И как тут поверить, что он человек? Даже не поморщился.              — Подожди, так а что с той омегой: она просто решила не брать ответственность раз у тебя есть сын?! — Вспоминает начало истории Джин.              — Я дал ей время отойти, поэтому мы встретились на следующий день, но она сказала, что такой как я ей не подходит. Что такого во мне она нашла, я не понял. Но вроде как она имела в виду тот факт, что у меня есть шестилетний сын, — Чонгук кивнул, будто одобряя её реакцию. — Я бы тоже так сделал на её месте.              — Ну что ж, — подытожил Хосок, — по крайней мере, теперь ты знаешь, что она не была готова к серьёзным отношениям.              — Я, кажется, тоже, — тихо добавил Чонгук.              — Она хотя бы интересная была? — спрашивает Джин и тут же поднимает бровь. — Та омега. Или ты снова выбираешь глазами, а потом разгребаешь последствия?              — Красивая, — отзывается Чонгук. — И, похоже, слишком умная для меня.              — Она не была способна на то, чтобы принять тебя. Стоит сказать спасибо ей за то, что ты не потратил несколько лет жизни зря, чтобы узнать это намного позже, — задумчиво подытоживает Мин, смотря куда-то вдаль.              Он сидит, небрежно откинувшись в кресле, как и всегда с покер-фейсом. Он альфа, хотя габаритами он не превосходит и офисный стул, подойти к которому осмелишься только с личного разрешения. Один взгляд – и тело само передумывает. Юнги сам по себе живой памятник пофигизму. Он не делится, не обсуждает, не открывается. Даже микроволновки вызывают у него больше эмоций, чем большинство людей. Хотя... возможно, они родственники?              А в мире, где микроволновки — потенциальная угроза, всё возможно.              За всё время Чонгук узнал лишь обрывки из его прошлого. Он из богатой семьи, но в шестнадцать был выставлен родителями за дверь из-за того, что встречался с альфами. Не то что бы Юнги мог это изменить, он не выбирал собственную ориентацию. Разбитый и отверженный, он оказался под опекой дяди – влиятельного бизнесмена, который сам когда-то пережил нечто подобное. С того самого времени Мин-старший заботится о нём получше родителей, он был тем, кто дал Юнги всё. И теперь альфа усердно старается, чтобы отплатить дяде той же монетой.              Детей у дяди не было, поэтому Юнги стал кем-то вроде единственного наследника целого состояния. Однако ни деньги, ни статус дяди он использовать не любит и никогда не считал это поводом для китча. Он учился как все, работал как все, и в компанию попал на общих основаниях.              Его прошлое он не освещает в подробностях, будто сам Мин стёр это из своей собственной биографии. Никто не знает детали, однако Юнги оказался под покровительством Мина-старшего не сразу после ухода из дома, но... альфа никогда не делился деталями этого периода своей жизни.              Юнги перевёлся в тот же университет, где учились Джин с Намджуном, из Японии после второго курса. И на тот момент был ещё более закрытый чем Джун. Хилый, бледный, отстранённый и абсолютно никому не нужный.              Джин, подтверждая своё звание матери всех обездоленных, тут же подобрал нового птенца и оставил при себе: до сих пор не отпустил. По рассказам друзей, Юнги поначалу был против. Юнги – воплощение стратегии, молчаливой силы и внутренней нежности при этом. Как бы Чонгук не шутил о его связи с электроприборами, на самом деле он считает его самым чутким из всех – Юнги обладает уникальной системой чувств, он слишком ранимый и эмоциональный, и именно поэтому ему приходится их скрывать – просто чтобы выжить. Он нацепил на себя маску «Мистер Безразличия» не ради имиджа, а чтобы не дать боли сломать его окончательно.              Сейчас Юнги коммерческий директор. Он вдохновился идеями работы в крупной компании, когда его дядя строил её с нуля и заметно преуспевал: бизнес рос, появлялись патенты, открывались перспективы выхода на международный рынок. Но после измены крайнего мужа Мина-старшего всё рухнуло. Тот увлёкся азартными играми и алкоголем, и теперь лишь чудом удерживает компанию на плаву.              Юнги с тех пор не лезет. С самого начала он упорно пытался отгородить дядю ото всех вредных привычек, день за днём наблюдая как всё катится в бездну, но все его попытки были тщетны. С тех пор он такой же обычный офисный клерк что и остальные: без особого плана, но с внутренней тягой к большому будущему.              Ему приходится непросто, каждый день доказывая миру, что он точно такой же человек, как и все остальные, даже если его ориентация нетрадиционная. Из немногих историй Мина о себе – это преследует его постоянно, будто он не должен существовать в принципе – так твердит ему социум, в котором ему приходится существовать ежедневно.              Его первый парень, который добивался его несколько месяцев в старшей школе, был капитаном футбольной команды и клялся ему в вечной любви. А потом оказалось, что всё это было ложью и на Юнги просто поспорили.              — И что было потом? — уточняет Юнги.              — Она встала и ушла, а я остался сидеть. Как идиот.              Юнги хмыкает, и на этом разговор снова переходит на другую волну. Чонгук вдруг ловит себя на знакомом чувстве – в этой паузе слишком много несказанного. Почему правда всегда где-то в подвале? Почему никому не приходит в голову, что легче сразу сказать: я боюсь близости, я теряюсь, когда мне доверяют, я хочу, чтобы меня принимали целиком, а не только в красивые вечера?              Может, так бы он и не упустил ту омегу. Может, если бы сказал всё как есть, про Дохёна, про то, как сложно строить новые отношения, когда за плечами лежит груз с самого начала, она бы не встала и не ушла.              Может, если бы когда-то он мог просто объяснить Даниэлле, что он способен быть хорошим отцом, что их имидж семьи не пострадает от этого – его сын не смотрел бы на него сейчас, как на гостя.              Чонгук откидывается назад, взгляд упирается в потолок.              — Ты с нами вообще? — толкает его Намджун локтем.              — А? Мысленно уже построил вам график смен и план спасения мира, — он моргает так серьёзно, что все срываются на смех.              Он смотрит на них, на эту странную, разную, шумную компанию. На тех, кто знает его давно, и всё равно остался. У него уже были идеи, были черновики и даже были прототипы, но не было острого желания их воплотить.              Но теперь есть.              Чонгук поднимает свой бокал.              — За то, чтобы хотя бы один наш выбор однажды оказался правильным.              — Звучит так, будто ты собираешься купить собаку, — фыркает Джин.              — Или завести ещё одного ребёнка, — добавляет Намджун.              — Или ещё одну бывшую, — поднимает бровь Юнги.              — Не смешно, — бурчит Гук, и они смеются ещё громче.              — Да он просто поэзию решил писать. Так и вижу: «Боль. Усталость. Я. Пиво». Бестселлер, — фыркает Джин.              — Сценарий к дораме напишу, — кивает Гук, лукаво. — Только сделаю вид, что всё выдумано. Как и моя личная жизнь.              — У тебя есть личная жизнь? — хмыкает Юнги. — Или это тот раздел в резюме, где ты пишешь «в процессе оптимизации»?              Компания взрывается смехом. Даже Юнги едва заметно улыбается, тот самый сбой в системе, который они все подмечают, но не обсуждают, чтобы не спугнуть. Гук смеётся вместе с ними. Не громко, не вызывающе – как будто наконец разрешает себе быть просто молодым, просто среди своих, просто живым. Именно в этот вечер – не в офисе, не на встрече с инвесторами, а здесь, за потертым деревянным столом и под блюз с винила, – рождается не просто идея. Рождается начало жизни, в которой никто больше не будет чужим.              Для Чонгука всё это – не пустое место, а возможность. Все его проекты, что он усердно выполнял в свободное от основной работы время, дали ему возможность создать с друзьями что-то своё. Так и рождается Чон Индастрис – их собственная компания, на своих условиях, без чужих фамилий и диктата сверху.