Vestiges [Следы прошлого]

      Офис уже жил новым днём: по коридорам спешили сотрудники, звонки звенели с неумолимой регулярностью, а в стеклянных стенах отражалось бледное солнце. Но в кабинете стояла холодная тишина, от которой у Чимина сжималось внутри. Он сидел за столом, смотрел на экран, где давно погасла заставка, и никак не решался коснуться клавиатуры, будто одно движение могло выплеснуть наружу все его мысли.              В памяти снова всплыло утро. Дом встретил его тишиной, в которой не осталось даже следа от вчерашнего тепла: на кухне сиротливо громоздилась вчерашняя посуда, в гостиной валялись смятые подушки. Он так и не понял, как оказался в своей спальне в полном одиночестве. Ни голоса, ни шагов, ни даже короткого сообщения. Чонгук исчез так, будто его никогда и не было, словно омега не заслуживал никакого объяснения. Будто всё, что произошло между ними, растворилось вместе с ночной темнотой.              Теперь, сидя в кабинете, он ловил себя на том, что каждую минуту ждёт знакомого силуэта в дверях. Но часы показывали уже половину десятого, а мужчина так и не появился. Рабочий день разворачивался без него: сотрудники спешили по делам, письма сыпались в почту, телефоны звонили. Только здесь, в этой комнате, царила пустота, будто кроме Чимина здесь и не существовало никого.              Мысль о том, что его могут просто уволить, вспыхнула слишком отчётливо. Чимин сжал руки на коленях, стараясь не поддаваться панике, но сердце стучало настойчиво, выталкивая одно и то же: вдруг всё закончилось раньше, чем успело начаться? Работа, стабильность, порядок – то, что только-только стало складываться, может рассыпаться из-за одного опрометчивого решения.              Он провёл ладонью по лицу, пытаясь вернуть сосредоточенность. Экран всё так же тускло мерцал, но мысли кружили только вокруг одного: что будет дальше и почему внутри всё кажется таким хрупким.              Минуты тянулись мучительно. Он перебирал бумаги на столе, открывал почту, делал вид, что сортирует расписание встреч, но взгляд неизменно возвращался к двери. Тишина за ней будто сгущалась, подсказывая: ждать бессмысленно. И всё это превращало его в преданного пса, ждущего хозяина.              И это самое отвратительное.              Он поднялся из-за стола, прошёл по кабинету и снова опустился на кресло, не находя себе места.              Вчера он хотел быть рядом, и ты, Чимин, полный идиот, раз поверил в то, что это не на один раз.              Мысль жгла сильнее, чем хотелось признать.              Он пытался представить, как теперь будет выглядеть работа без Чонгука. Вернее, с Чонгуком, который решит, что им не стоит продолжать вместе, и просто уволит его. В конце концов, он никогда не был незаменимым сотрудником, скорее напоминал удобный пуфик, от которого пришло время избавиться. От одной этой картины внутри похолодело. Ведь он только-только почувствовал, что жизнь перестаёт рушиться, что появилась опора, что у него с Тэ есть завтра. А если всё закончится, придётся начинать заново.              Только вот сил на новое «заново» не осталось.              Он уткнулся взглядом в собственные ладони, заметив, как пальцы дрожат, предательски выдавая то, что он так упорно старался скрыть. Кроме страха потерять работу и стабильность, его терзали мысли о Чоне. Это казалось нелепым: человек, который срывался уже несколько раз, едва слыша его голос, вчера вдруг провёл с ним целый день в поисках непутёвого брата, готовил ужин на его кухне и был таким внимательным, словно Чимин был не просто сотрудником.              Может, он всё себе придумал. Может, он идиот, раз поверил, будто такой, как Чон, способен что-то почувствовать к такому, как он.              В груди стало тесно, дыхание сбилось. Он поднялся, подошёл к окну и задержался у стекла. За ним город жил своей жизнью: машины струились по улицам, солнце отражалось в фасадах небоскрёбов. А здесь, в кабинете, время будто застыло. Дверь оставалась неподвижной, и глухое молчание становилось всё тяжелее. Чимин сжал губы, принимая решение.              Хватит сидеть и гадать.              Если энигма не появляется, нужно хотя бы спросить. Секретари наверняка знают, где он. Пусть даже после надменных взглядов всех трёх, но так он хотя бы узнает, что происходит.              Однако мысль выйти в приёмную тоже казалась тяжёлой. Сколько он здесь уже работает, а ощущение, словно коллеги обходят стороной. Настороженные взгляды, холодные приветствия, будто был не таким же сотрудником, как и они, а чужаком, к которому лучше не приближаться. Даже с тем, чтобы завести приятеля в офисе, ничего не вышло.              Единственным исключением был Эван. Тот был первым и единственным заговорившим с ним без опаски, но Чонгук сам тогда вмешался и так резко оборвал их разговор, будто они нарушили невидимые правила. Тогда Чимину на секунду показалось, что это похоже на ревность. Но теперь, оглядываясь назад, он понимал: то была лишь иллюзия, в которую он сам так хотел верить.              Верить в то, что его значимость была выше, чем у обычной половой тряпки.              Он глубоко вдохнул. Достаточно. Ему просто нужно было узнать, что происходит, иначе эти мысли сведут его с ума. Медленно шагнув к двери, он положил ладонь на ручку. Замок щёлкнул непривычно тихо, и он оказался в приёмной.              Обычно утро здесь напоминало отлаженную репетицию: три женщины за длинным столом, идеально слаженные, будто звенья одной цепи. Каждая занималась своим делом, но двигались они одинаково выверенно, словно все были частями единой системы Чон Чонгука.              Сегодня всё было иначе: бумаги громоздились стопками, телефонные трубки мигали огоньками входящих вызовов, голоса звучали сбивчиво и коротко, словно каждая из девушек пыталась одновременно справиться с десятком дел. В воздухе витала суета, никак не вязавшаяся с их обычной выверенной точностью.              Чимин замер у порога, не решаясь переступить дальше.              Что здесь вообще происходит?              Обычно именно эта тройка держала систему в идеальном порядке, и видеть их в таком состоянии было почти тревожно. Рыжеволосая Лана, бета с привычкой быть чуть громче остальных, всегда притягивала внимание звонким смехом и уверенными репликами, будто ей подвластно любое отклонение от графика. Но сейчас её энергия словно ушла внутрь: она сидела почти неподвижно и прижимала к груди папку так крепко, что побелели костяшки пальцев, как будто сама бумага могла удержать равновесие.              Рядом с ней Риз, миниатюрная альфа-блондинка с тонкими, почти фарфоровыми чертами, в которых угадывались китайские корни, обычно именно она управляла приёмной жёстким, отрывистым голосом, способным собрать разбросанные детали в единую систему. Но её голос словно исчез прямо в этот момент, а остались только её пальцы, перелистывающие страницы блокнота с болезненной тщательностью. Листы шелестели размеренно, но слишком громко в этой обстановке, словно сама бумага отказывалась подчиняться строгому ритму.              Беатрис, темноволосая омега с безупречной осанкой и всегда мягкой, уравновешивающей манерой, обычно завершала их трио как последняя, завершающая нота. Но и её спокойствие сегодня дало сбой: взгляд спешно скользил по экрану монитора, и она утыкалась в него с таким сосредоточением, будто именно там скрывалось решение. Даже её привычные движения, плавные и контролируемые, вдруг стали резкими, слишком быстрыми, выдавая из общее напряжение.              Он кашлянул, словно извиняясь за то, что нарушил этот странный ритм, и неловко приблизился:              — Простите… — голос прозвучал тише, чем он ожидал. — Господин Чон… он ведь уже должен был быть? Может, вы знаете… почему его нет на месте?              Этого оказалось достаточно, чтобы напряжение вспыхнуло ярче. Все трое одновременно подняли головы, обменялись быстрыми взглядами, словно он застал их за чем-то запрещённым. Лана сжала в руках папку ещё сильнее, Риз замерла с открытым блокнотом, а Беатрис уткнулась в экран, будто надеялась спрятаться за мерцающими строками текста.              — Извините, Господин Пак, — первой заговорила Лана. Слова прозвучали слишком быстро и подчёркнуто официально, будто она читала заученную формулу. — Мы не можем сообщать данные о расписании Генерального директора без его согласия.              Чимин замялся, ощущая, как внутри всё сжимается. Это их «Господин Пак» звучало так же отчуждённо, как всегда, словно ставило стену между ним и всем офисом. Он сглотнул, неуверенность подступила к горлу, но он всё же нашёл в себе силы продолжить:              — Просто… мне показалось странным. Он обычно предупреждает, если… — он запнулся, не зная, как закончить мысль, и слабо усмехнулся. — Простите, наверное, я лишнее спрашиваю.              Три женщины переглянулись. В этом коротком обмене взглядов чувствовалась нервозность: они явно знали больше, чем говорили, но слова будто застревали в горле. И всё же Чимин понимал: он не был тем человеком, ради которого они рискнули бы нарушить правила. Но желание узнать, где же, чёрт возьми, Чонгук, перевешивало.              Лана первой взяла себя в руки. Её голос чуть смягчился, но глаза всё ещё бегали, словно искали спасительный выход:              — Всё в порядке, Господин Пак. Вы можете не беспокоиться, Господин Чон будет позже.              Она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла сухой, механической, будто выученной вместе с должностными инструкциями.              Чимин неловко кивнул, но с места не двинулся. Его взгляд задержался на Риз: та нервно теребила ручку и стучала ею о край стола так быстро, что это уже походило на тик. Беатрис упрямо смотрела в экран, но пальцы её застыли над клавиатурой, и в этом замирании чувствовалось куда больше, чем в любой улыбке.              Они что-то скрывают.              — Простите, — выдохнул он тише, почти виновато, но не отступил. — Просто… я должен знать. Если случилось что-то серьёзное, может, я смогу вам помочь.              Риз резко вскинула голову. Её глаза расширились, как у человека, которого поймали на лжи.              — Нет! — вырвалось у неё слишком громко. Она тут же спохватилась, осеклась и добавила тише, словно пытаясь спрятаться за голосом: — Нет, правда… всё в порядке, Господин Пак.              Он крепче сжал пальцы, будто в этом можно было найти уверенность.              — В порядке? — тихо переспросил он, и в голосе впервые прозвучала твёрдость. — Вы правда думаете, что я не замечу, когда все вокруг нервничают?              Беатрис медленно подняла взгляд от экрана. В её глазах было то усталое смирение, с которым понимаешь, что дальше скрывать бессмысленно.              — Господи… — пробормотала она почти шёпотом, бросив короткий взгляд на коллег. — Может он действительно может помочь.              Лана нахмурилась, но руки её дрогнули, и папка в пальцах накренилась. Риз прикусила губу, словно слова рвались наружу, но она не решалась их отпустить.              Омега ощутил, как напряжение натянулось до предела, и сделал последний шаг вперёд. В голосе звучала просьба, но твёрдая:              — Пожалуйста. Скажите мне.              Повисла короткая тишина, и лишь после неё Лана выдохнула, опустила плечи и заговорила — так, будто сбрасывала груз, который слишком долго держала:              — Проблема с «Истерн Скай». Контракт с Шанхаем… тот самый. Подписи должны были поставить ещё утром, и без Господина Чона всё застопорилось. Клиенты прислали корректировки, но финальной версии нет ни у кого: её Гендиректор делал лично и не из офиса. Директор Мин курирует проект, но его тоже нет, и в его секторе тоже никто ничего не понимает. А Директор Ким не может даже начать корректировки, потому что кроме них двоих никто этих правок в глаза не видел.              Беатрис наконец оторвалась от монитора, заговорила торопливо, будто оправдываясь:              — Мы пробовали звонить, но он не отвечает. И Директор Мин тоже. Мы пытаемся найти хоть что-то, чтобы не сорвать сроки. У нас даже нет доступа к компьютеру Гендиректора.              — А Директор Чон сейчас на встрече с «ГлобалТех», — вставила Риз, её голос прозвучал резче, чем требовалось. — Он, может, и в курсе, но отвлекать его нельзя.              Холодок прошёл внутри Чимина. Он слишком хорошо знал, насколько важна эта сделка: одна из крупнейших за последний месяц, и он сам помогал Гендиректору готовить презентацию. Помнил, как тот перепроверял каждый пункт, не доверяя даже юристам. И вот именно этот проект срывался прямо сейчас.              — И… вы до сих пор молчали? — спросил он. Голос звучал тише, чем он ожидал, но в нём сквозило недоверие.              Женщины снова переглянулись. Риз опустила глаза, Беатрис чуть отвернулась, будто отодвигая от себя вину. Лана заговорила первой:              — Мы не знали, сможете ли вы помочь, Господин Пак. Вы всегда рядом с Гендиректором, а он… — она осеклась, но продолжения не требовалось.              Они боятся не его. Боятся переступить границу, будто и он неприкосновенный.              Как же они ошибаются.              — Я знаю этот проект, — сказал он ровнее, чем чувствовал. — Расскажите, какие вопросы есть, и я сам разберусь с Директором Кимом. И… — он замолчал на мгновение, словно решаясь, — пожалуйста, называйте меня Чимин.              Беатрис нахмурилась, но после короткой паузы всё же кивнула.              — Если вы… если ты уверен, — произнесла она и протянула ему тонкую папку, которую держала до этого почти мёртвой хваткой. — Вот последние правки, что нам выслали. Мы больше ничем помочь не можем.              Чимин аккуратно взял папку, ощущая её вес будто больше, чем просто бумаги. Взгляды троих по-прежнему следили за ним так настороженно, и в то же время с заметным облегчением, словно они наконец переложили груз на чужие плечи. Он коротко поблагодарил и повернулся к коридору, понимая, что отступать уже поздно.              Всё же… они так сильно боятся Чонгука. Даже не попробовав заговорить с ним лично, смотрят на него, как на огонь, к которому страшно приблизиться. А ведь он для них точно не угроза. Как показали последние дни, даже то, что они переспали, не даёт ему права знать даже просто где он.              Он шёл по коридору медленно, и мысли о проекте снова и снова всплывали в голове. Чонгук рассказывал о нём не раз, мимоходом, будто проверяя, насколько тот понимает. Тогда Чимину казалось, что это просто разговоры, но теперь именно эти обрывки помогали сложить картину. Речь шла не о рядовой задаче, а о жилом комплексе в несколько кварталов с системой полной автоматизации: от безопасности до климат-контроля. Огромный контракт, способный вывести компанию на новый уровень строительных тендеров.              И чем яснее он это осознавал, тем холоднее становилось внутри: если проект сорвётся, удар придётся не только по имиджу корпорации, но и лично по Чонгуку.              Если бы он был хоть немного злее, он бы радовался этому и строил козни… но он слишком слабохарактерный для этого.              За этими мыслями он и не заметил, как поднялся на один из этажей Директора Ким Намджуна. Здесь всё встречало его холодным сиянием стекла и металла. В отличие от других частей здания, здесь почти не было показной роскоши: лишь подчёркнутая функциональность, строгие линии, атмосфера лаборатории, где рождались технологии для будущих проектов корпорации. За стенами из матового стекла виднелись рабочие станции, лаборатории, экраны с графиками и схемами.              В конце коридора была дверь директора. Без декора, без парадной приёмной, как у Чонгука, но заметная своей значимостью. За ней решались вопросы, от которых зависело, как будут работать те самые «умные системы», которыми гордилась компания.              Чимин остановился перед входом, задержав дыхание. Он почти не пересекался с техническим директором раньше и впервые собирался войти туда по собственной инициативе. Ладонь сама сжалась в кулак. Оставалось только сделать шаг вперёд.              Просторное помещение оказалось не таким, каким он его представлял: высокий потолок, стеклянная стена с видом на город, на полках книги и макеты, на столе аккуратные стопки бумаг, планшеты, распечатки. Даже воздух здесь казался плотнее обычного, будто держал в себе шлейф обсуждений и принятых решений.              На краю стола полусидел Директор Ким Сокджин: нарочито небрежно, опираясь на стол Директора Кима, сразу окатившего его тяжелым и цепким взглядом. Он смотрел на него, как и всегда, но Чимин каждый раз пугался как первый. Если бы из глаз можно было выпускать лазеры, он не сомневается, что Директор Ким бы его уже давно испепелил. Напротив, в кресле за столом сидел Ким Намджун, слишком сосредоточенно вчитываясь во что-то на мониторе, но, заметив его, сразу оторвался от экрана, лицо смягчилось, и на губах обозначилась едва заметная улыбка.              — Чимин, — спокойно позвал он. — Что-то случилось?              Омега чуть поёжился под их взглядами, пальцы крепче сжали край папки. Казалось, слова застрянут в горле, но он заставил себя заговорить:              — Здравствуйте. Секретари сказали, что с проектом «Истерн Скай» возникли трудности. Я… подумал, если могу помочь, лучше скажу сразу, — голос звучал тише, чем он хотел, и в конце предательски дрогнул.              В кабинете снова повисла пауза: Сокджин по-прежнему смотрел испытующе, а у Намджуна чуть приподнялись брови, будто он только что услышал нечто неожиданное. На миг оба мужчины переглянулись между собой, словно без слов сверялись, стоит ли вообще всерьёз воспринимать это предложение всерьёз. Сокджин тихо выдохнул и чуть склонил голову, будто хотел уже отрезать, но Намджун поднял ладонь, останавливая.              — Ты знаешь детали? — спросил он ровно, но в голосе не чувствовалось насмешки, скорее осторожный интерес.              Чимин кивнул. Он выдохнул глубже, будто готовясь прыгнуть в холодную воду, и продолжил:              — Не всё, — честно ответил он. — Но Господин Чон показывал мне, какие разделы он держит у себя: технические приложения, SLA и ссылки на протокол интеграции. Он переносил часть формулировок в тело договора и перепривязывал кросс-ссылки. Я запомнил, какие места он выделял. Если вы откроете последние черновики, которые у вас есть, я смогу проверить, где именно они уже вносили корректировки и что Господин Чон доделывал, — его слова звучали неловко, внутри никакой уверенности не было, только искреннее желание помочь.              Сокджин медленно оторвался от стола, выпрямляясь. Его взгляд остался холодным, но в нём впервые появилось что-то новое, словно лёгкий оттенок любопытства. Намджун, наоборот, улыбнулся шире, кивнул в ответ и развернул к нему экран. Несколько быстрых щелчков мышкой и на мониторе раскрылось всё сразу: старый черновик договора, вложенный проект с трек-метками, таблица приложений.              Чимин молча придвинулся ближе, начиная изучать все файлы. Сначала открыл папку с документацией, которую ему выдали секретари Чона – он успел их прочитать, пока поднимался сюда, потом взгляд скользнул на имеющийся черновик – это старая версия недельной давности, омега видел уже этот вариант, то тогда его просили изменить и начальник самостоятельно это делал, показывая младшему корректировки и прося помочь с оформлением. Он читал быстро, но внимательно, скользя взглядом по сноскам и кросс-ссылкам. Строки кода, таблицы расчётов, графики – всё сливалось в единый поток, в котором омега поначалу с трудом ориентировался, но Чимин уже знал, куда смотреть. Он вспомнил, как Чонгук показывал ему, как связаны модули, и почему каждая ошибка в проекте цепляет остальные. В целом он мог восстановить текущую версию и отдать исправленный вариант Намджуну, чтобы те могли внести правки и не срывать сроки и договорённости.              Он поднял глаза.              — Здесь, — тихо сказал он, подвигаясь ближе, и указал на пересечение линий. — Если система не синхронизируется с датчиками, падает весь блок. Надо проверить вот этот протокол. Этого не было в первых чертежах, Господин Чон заметил позже. А ещё они хотели, — указывая пальцем на отрезок пересечений, — вот здесь добавить циркулирующий генератор. Я прочитал, пока шёл сюда. И нужно дописать пункт В.3, видите, — он указал на часть письма Шанхая, — тут они используют его, а в этой версии договора его нет. Они добавили его после того, как изменяли чертежи – про необходимость привлечения дополнительных технических подрядчиков, где все обязанности и ответственности ложатся на Чон Индастрис.              Сокджин прищурился, склонился ближе к экрану. Его пальцы автоматически скрестились на груди, но в глазах скользнула быстрая оценка: даже если он захочет, это не финансовые документы, чтобы он смог разобраться, но малыш в его глазах выглядел точно круто.              — Ты уверен? — уточнил Намджун.              — Уверен в том, что это единственные места, где они вносили корректировки после этой версии проекта. Господин Чон собирался закрепить финальную формулировку в теле договора, потому держал у себя. Он говорил о переносе условий и о том, что без выравнивания индексов будет каскадная ошибка, — ответил Чимин, — думаю, я смогу исправить эту версию, если вы позволите.              Намджун молчал, слегка кивнув, но по его глазам было видно, что он явно приятно удивлён уровнем вовлечённости младшего в рабочий процесс.              — И что хочешь делать? — спросил он, уже деловым тоном.              — Свести текущий черновик с письмом клиента: обновить окно обслуживания до двадцати минут при условии смены индекса версии в тех. приложении на ту, под которую рассчитаны датчики; после этого восстановить кросс-ссылки (B.3, D.2) и вынести спорный пункт обратно в Приложение B, как они просят. Я могу собрать промежуточный вариант без правок. Если всё совпадёт, Директор Ким сможет сразу внести финансовые корректировки по штрафам в SLA.              Сокджин перевёл взгляд с экрана на него. В этом взгляде ещё держалась холодность, но поверх неё проступило то самое «ого», очень краткое и потому особенно заметное.              — Ты уверен, что не потеряешь ничего? — спросил он сухо, почти автоматически.              — Уверен, что знаю, где они расходятся, — сказал омега уже увереннее. — И что смогу собрать целую картину без Гендиректора. Если вы предоставите доступ к проектной папке, сделаю прямо сейчас.              Пауза повисла короткая, затем оба Кима синхронно кивнули.              — Ладно, давай попробуем, — сказал Намджун. — Джин, дай ему доступ к резервным логам.              Джин с явной неохотой перебирал документы на мониторе мужа, щёлкая мышью как человек, выполняющий неприятную обязанность, и лишь после того, как сделал именно так, как велел Джун, отстранился в сторону, освобождая экран.              Чимин осторожно опустился рядом, склонился над развернувшимися схемами и сосредоточенно начал разбираться в их хитросплетениях. Минуты тянулись вязко, но постепенно линии на экране перестали расплываться в хаотичное мерцание и начали складываться в ясную систему. Он проверял каждый пункт, перепроверял данные, возвращался к строкам и сноскам, словно боялся пропустить малейшую ошибку. Пальцы предательски дрожали, колени тряслись под столом, но в груди постепенно поднималось тихое чувство, будто он действительно оказался полезен и способен помочь не одному человеку, а целой корпорации. Страх подвести доверие, неожиданно оказавшееся в его руках, только подстёгивал сосредоточенность, и он работал так, словно занимался этим годами.              Когда алгоритм наконец выровнялся, а документы были приведены в целостный вид, Чимин позволил себе выдохнуть. Он ещё раз проверил работу системы, и в тот же миг серый индикатор на мониторе вспыхнул зелёным, будто вознаграждая его старания. Радость от этого крошечного мигания оказалась непропорционально сильной, словно вся его жизнь свелась к этой победе.              Тишину нарушил короткий смешок Намджуна. Он покачал головой, как человек, не верящий до конца собственным глазам.              — Ну, похоже, ты спас нас от полного провала, — сказал он мягко, без тени иронии. — Теперь понятно, почему Чонгук так тобой дорожит.              У Чимина пересохло во рту. Он поднял взгляд, не зная, шутка ли это или его действительно только что похвалили. И тут Джин добавил уже суше, обращаясь к словам мужа, но с лёгкой усмешкой:              — И на такой зарплате тоже.              Он моргнул, не сразу осознавая услышанное. Фраза зазвенела в голове громче всего остального.              На такой зарплате.              Он никак не мог понять, что именно имел в виду Сокджин. Разве… с его зарплатой что-то не так? Омега плохо представлял, как устроен весь офисный мир, сколько на самом деле получают помощники руководителей и почему Ким так явно акцентировал внимание именно на этом. В груди неприятно кольнуло, словно они знали о том, что происходило вчера между ним и Чоном. Стыд вспыхнул внезапно и стремительно: кровь прилила к щекам, выдавая больше, чем он хотел бы.              — Простите… какая… — начал он и сам услышал, как дрогнул голос. — О чём вы?              Намджун скосил взгляд на мужа, словно без слов осуждая его за эту реплику. Джин в ответ только пожал плечами и усмехнулся так, будто специально бросил в воду камешек, чтобы наблюдать, какие круги пойдут по поверхности.              — Не бери в голову, — заметил он тоном, похожим на шутку. — Просто шучу.              Но шуткой это не выглядело.              Чимин уставился в монитор, будто именно там можно было найти ответы. Внутри холодело: он слишком ясно почувствовал, что эти двое знают больше, чем говорят вслух. Даже если они не были в курсе всех деталей, всё равно знали больше, чем он сам. Мысль эта давила, оставляя неприятное ощущение, будто всё его нахождение здесь, в этом офисе, в Чон Индастрис, а может, и в самой жизни Чона, не больше, чем замена домашней игрушки.              Только это был не предмет, а живой человек.              Намджун, словно угадав его состояние, вернул себе обычную сосредоточенность и тихо произнёс:              — В любом случае, ты спас нас. Спасибо. Без тебя мы бы застряли здесь до утра. — Он вздохнул и медленно обвёл кабинет оценивающим взглядом. — А теперь нам предстоит закончить всё, чтобы успеть вовремя и разойтись по домам.              Время текло вязко, словно густая смола: ещё несколько часов они сидели над бесконечной кипой документов, снова и снова возвращаясь к одним и тем же пунктам, обсуждая детали с сотрудниками, заглядывавшими в кабинет начальника. Они созванивались с подрядчиками и консультантами, сверяли таблицы, проверяли договоры построчно, не позволяя себе ни единой оплошности. Намджун лично следил за каждым изменением, полностью погружённый в процесс; Джин занимался пересчётом бюджета и, к неожиданности Чимина, доверил ему самому составить письмо для партнёров. Он печатал его с дрожью в пальцах, будто боялся ошибиться в каждом слове, и отправил, затаив дыхание. Когда спустя полчаса пришёл ответ и с той стороны всё оказалось согласовано, напряжение спало разом со всех, словно тяжёлый груз наконец сняли с плеч.              За окнами уже вспыхивали вечерние огни Лос-Анджелеса, отражаясь в гладких стеклянных стенах кабинета. На мгновение наступила особенная тишина: слышалось лишь ровное гудение серверов да редкие сигналы входящих писем, которые больше не казались срочными. Омега взглянул на часы: они уложились ровно к концу рабочего дня, словно заранее были готовы прожить его целиком, как единый слаженный механизм.              — Что ж, — выдохнул Намджун, аккуратно закрывая последнюю папку и складывая бумаги в стопку. — Мы справились, господа. На сегодня Чон Индастрис больше ничего не угрожает.              Джин откинулся на край стола, скрестив руки и криво усмехнувшись:              — Вот теперь точно можешь идти домой, Чимин. Ты справился отлично и сделал куда больше, чем обязан был.              Он кивнул, не находя слов, и только теперь заметил, как гудят виски и ломит пальцы от клавиатуры. Кимы не произнесли прямых похвал, но это и не требовалось, по их взглядам было ясно, что они довольны. С этим странным, но почти опьяняющим ощущением, будто впервые оказался по-настоящему нужным, он вышел из кабинета.              Дверь за ним закрылась мягким щелчком, шаги растворились в коридоре. Внутри же воцарилась тишина, нарушаемая только низким гулом кондиционера. Намджун ещё несколько секунд смотрел на закрытую дверь, словно прокручивал в памяти всё, что произошло, затем медленно повернулся к мужу.              — Ты это видел? — его голос прозвучал приглушённо, но в нём чувствовалось искреннее удивление.              Джин усмехнулся краем губ, по-прежнему сидя на любимом краю стола. Он лениво постучал пальцами по поверхности, где совсем недавно лежали документы, и произнёс:              — Честно, я и подумать не мог, что этот мальчишка способен на такое. Без него мы бы провалились: эти идиоты не оставили после себя ничего, просто исчезли, оставив нас выкручиваться. И если бы не он, нам бы пришлось переносить сроки, пока они, возомнившие себя взрослыми, шлялись бы непонятно где.              Намджун снял очки, устало протёр переносицу и с тихим смешком покачал головой:              — Джин-и, они ведь уже взрослые, не переживай за них так. Уверен, они решали что-то важное, поэтому уехали. В конечном счёте мы справились. — Он замолчал, задумчиво глядя на мужа. — Только вот намекать малышу на его зарплату было явно лишним.              — Он и так живёт в своём мире единорогов, я боюсь, как бы всё это не оказалось слишком сильным ударом, — закатив глаза, ответил Джин. — Этот омега даже не догадывается, что помощники руководителей в крупных корпорациях не сидят в кабинете начальника, прямо напротив его стола, да ещё и за такие деньги.              Оба замолчали, и воздух между ними словно стал плотнее. Кимы прекрасно понимали: вся эта история Чонгука с Чимином уже давно переросла рамки простых рабочих отношений, и, кажется, никто из двоих мужчин не отдавал себе отчёта в серьёзности происходящего. Сокджин изводил себя переживаниями за младшего: тот выглядел слишком невинно, чтобы выжить в их жестоком мире, где каждый готов перегрызть горло соседу ради выгоды. А Чонгук был не просто таким же, он стоял во главе этого океана акул. Парню просто не повезло оказаться не в том месте и не в то время.              — Вот только, — пробормотал Намджун, снова надев очки и возвращая себе привычное спокойствие, — не думаешь ли ты, что это всё же их личное дело? Мы можем оставаться только сторонними наблюдателями, нравится нам это или нет.              Джин усмехнулся ещё раз, но на этот раз улыбка вышла сухой, без намёка на прежнюю иронию, беззвучно принимая слова мужа.              

***

             Вечер подкрался незаметно, словно растворился в суете уходящего дня. Когда Чонгук наконец вернулся домой, Лос-Анджелес уже сиял россыпью окон и неоновых вывесок, а внизу на улицах медленно разгорался ночной поток машин. Но на этот раз он вошёл не один: следом за ним в гостиную потянулись остальные, хотя здесь их никто не ждал и сама обстановка скорее располагала к одиночеству.              Они вовсе не собирались устраивать встречу заранее. Но после того, как Сокджин устроил целую сцену, обвиняя его и Юнги в том, что те свинтили, оставив друзей одних и даже не удосужившись предупредить, Хосок только подлил масла в огонь. Он горячо настаивал, что его презентация для «ГлобалТех» не может остаться без внимания, и что им непременно стоит обсудить всё в кругу тех, кто действительно понимает цену происходящего. Так и решили собраться именно здесь, в доме Чона, где не будет бесконечного визга двойняшек, таинственного альфы, о котором всё ещё никто толком ничего не знает, или шумного общества омег, появляющихся рядом лишь ради быстрого секса.              Когда-то раньше такие вечера были для них почти традицией: после напряжённых рабочих дней они собирались здесь как друзья и партнёры, чтобы поделиться чем-то важным, что не могло ждать до их обычных пятничных встреч. В этих стенах они обсуждали планы, спорили и смеялись, и даже самые острые разговоры тогда не казались тяжёлыми.              Теперь всё выглядело иначе. Намджун с Джином заняли диван, словно восседали там по праву привычки, Хосок, неспособный усидеть на месте, облокотился на кухонный остров, Юнги, не теряя хладнокровия, привычно подошёл к бару и разлил виски по бокалам. Чонгук же молча прошёл мимо всех, на ходу расстёгивая пиджак, и остановился у стойки, будто хозяин, который одновременно чувствовал себя гостем в собственном доме.              Атмосфера напоминала не заседание совета директоров, а продолжение рабочего дня, только в куда менее официальных декорациях. Хотя продолжать ему, по сути, было нечего: сегодняшний день он прогулял, почти как подросток, сбежавший с уроков ради встречи с другом. Разве что повод был вовсе не беззаботный, и про это он ещё не раз напомнит Юнги. Всё, что стало известно, не успело уложиться в голове, напряжение нарастало с каждой минутой, и чем дольше он стоял среди них, тем яснее ощущал, что каждый ждал от него чего-то, к чему он совсем не был готов.              Ему бы со своей жизнью сначала разобраться.              В гостиной повисла тишина, вязкая и напряжённая, нарушаемая только мягким звоном льда в бокалах. Юнги раздал напитки и, будто окончательно потеряв силы на любые пререкания, устроился на противоположном краю дивана. Намджун рядом с ним задумчиво разглядывал пол, явно оставляя право первым нарушить молчание кому-то другому.              — Вот объясни мне, — протянул Джин, не выдержав паузы, — как это вообще работает? Мы целый день носились, тушили пожары, устроенные по твоей милости, а генеральный директор и глава службы безопасности – бах, и исчезли. Даже трубку не удосужились взять. Просто прекрасно.              Он говорил с той самой интонацией, где возмущение переплеталось с нарочитой театральностью. Его руки взлетали чуть выше, чем было нужно, брови вздёргивались слишком выразительно, и всё это походило на маленькое представление для ограниченного круга зрителей. Рядом Юнги лишь закатил глаза, не тратя сил на комментарии.              — Ты бы только видел лица твоих секретарш, — продолжил Джин, глядя прямо на Чонгука, будто пытаясь прожечь его взглядом. — Мы отвечали за вопросы, в которых в принципе не обязаны были разбираться. А эти бедняжки вообще не понимали, что от них хотят. К тому же они явно не горели желанием обсуждать с нами доработки проекта вместо своих привычных обязанностей.              Хосок, устроившийся на подлокотнике дивана, не удержался и негромко прыснул, прикрыв рот ладонью:              — Ну, я уверен, что твоя страсть к драме выглядела эффектно. В духе старых фильмов: весь офис в хаосе, а главные фигуранты будто исчезли в параллельной вселенной.              Чонгук поднял бокал, медленно сделал глоток и лишь тогда заговорил. Голос его звучал спокойно, почти сухо, словно он намеренно глушил эмоции:              — Спасибо, что выручили.              Джин всплеснул руками, театрально округлив глаза:              — Конечно, благодарить нас уже после всегда легко! А трубку поднять ты не хотел? В следующий раз хотя бы предупреди, чтобы я заранее запасся валерьянкой.              Намджун тихо хмыкнул, покачав головой, но спорить не стал. Все прекрасно понимали: сам Джин толком не участвовал в той суматохе, когда как его муж с утра сорвался на новости о проекте Чона и срочных изменениях. Но каждый знал, что весь этот напор и ворчание были лишь формой беспокойства. Джин всегда волновался сильнее, чем показывал, просто характер не позволял ему сказать прямо.              Юнги, напротив, выглядел так, будто готов провести весь вечер в молчании, наблюдая за очередной пикировкой друзей. Он один понимал, какой ценой Чонгуку удаётся сохранять отстранённость и спокойный вид, и мысленно отдавал должное его выдержке.              — Между прочим, — не унимался Джин, — если бы не одно маленькое чудо, мы бы до сих пор сидели в кабинете и чесали головы, — он щёлкнул пальцами, будто подчеркивая «чудо».              Хосок приподнял брови:              — Маленькое чудо? Ты сейчас про кого?              Джин с видом актёра, довольного успехом собственной сцены, наклонился вперёд:              — Про малыша Чимин-и.              Чонгук чуть заметно нахмурился, его взгляд потемнел, сосредоточился. Это имя сегодня он слышать не хотел. Он едва ли сумеет позволить себе снова встретиться с глазами младшего, а уж думать о большем и вовсе было невыносимо. Но Джин, похоже, либо не заметил этой реакции, либо намеренно сделал вид, что не заметил:              — Он ворвался к Намджуну так, будто всю жизнь занимался проектированием кварталов. Разобрался в ситуации быстрее, чем я успел допить кофе. Я думал, ты просто устроил себе ролевые игры: маленький и ничего непонимающий омега с невинными глазами и большой и страшный босс. Только оказалось, наш малыш-то с мозгами.              Намджун наконец поднял голову и коротко кивнул, подтверждая сказанное:              — Да, он действительно помог. Без него мы бы потеряли контракт или хотя бы сильно подпортили репутацию.              Юнги лениво прищурился, откинувшись в кресле:              — Значит, не зря он его взял.              Очень даже зря.              Если бы существовала возможность отмотать время назад, Чонгук без колебаний отдал бы за это все деньги мира, лишь бы никогда не встречать этого омегу. Потому что всё, что тот привнёс в его жизнь, изменило её до неузнаваемости. И он не имел ни малейшего представления, чем всё это закончится.              И закончится ли вообще.              Джин хмыкнул, переводя взгляд на Чонгука:              — Он заслуживает лучшей жизни и мужа, который сдувал бы с него пылинки, а не разбираться вместо непутёвого начальника в технических документах.              В комнате повисла пауза. Чонгук молчал, только пальцы крепче сжали бокал. Он не ответил, просто сидел на барном стуле, опираясь локтями на кухонный остров и неторопливо отпивая виски, будто разговор касался его лишь краем. Хотя каждый понимал: слова Джина были обращены именно к нему. Все силы уходили на то, чтобы поддерживать иллюзию «нормального Чонгука», в то время как внутри бушевал ураган, которому он сам не находил названия.              Одна мысль о том, что у Чимина будет кто-то другой, злила в той же степени, в которой и пугала. Мужчина не знал, что ему делать, но ярый собственник внутри него явно был не в восторге от такой возможности.              Он разберётся с этим позже.              — Ладно, — наконец вздохнул Джин, откинувшись на спинку дивана. — Всё равно уже позади. Форс-мажор разрулили, контракт спасли, остальное просто мелочи.              Намджун тихо кивнул, явно не желая подливать масла в огонь. Он знал: ничто не остановит его мужа, если тот решит снова сыграть роль королевы драмы. Но правда была и в другом – дома их ждали дети, и чем раньше Джин успокоится, тем быстрее они смогут вернуться.              Хосок, словно уловивший лёгкость момента, чтобы окончательно снять напряжение, улыбнулся:              — В следующий раз предлагаю сразу звонить Чимину. Будет у нас вместо Чонгука.              Смех прокатился по комнате, разряжая остатки тяжёлого дня. Джин покачал головой, взглянув на мужа, и снова принялся ворчать, теперь уже скорее для поддержания образа, чем ради новой драмы. Юнги отшучивался, лениво закатывал глаза, а Хосок делился подробностями переговоров и планами на новый проект, в котором они все впятером должны были участвовать. Разговор постепенно уходил в сторону бытовых деталей, и напряжение понемногу растворялось в непринуждённой болтовне.              Только когда Сокджин, не пожалев ни интонаций, ни комментариев, успел по пунктам разложить каждому, где и в чём тот ошибся, а Юнги без особого выражения лица опустошил уже четвёртый стакан виски, компания наконец засобиралась по домам. Они были слишком шумными, слишком разными, но именно этим и вносили в дом Чонгука на короткое время то самое тепло, которого ему так не хватало в привычной, выверенной до холодного блеска жизни.              Хотя в этом он уже сильно сомневался.              Он не пошёл вслед за ними к дивану, где на журнальном столике всё ещё стояли недопитые бокалы и неубранные бутылки. Вместо этого он молча направился к окну, захватив с собой свой стакан. За стеклом раскинулся океан, такой чёрный и неподвижный, словно поглотивший в себя все звуки города, подсвеченный лишь бледными огнями, тянувшимися тонкой линией по горизонту.              Чонгук медленно сделал глоток. Янтарная жидкость обожгла горло, но ни усталость, ни напряжение не рассеялись. Бокал в руке вдруг показался слишком тяжёлым, мысли были слишком громкими, а боль внутри слишком острой, чтобы позволить себе продолжать притворяться, будто всё в порядке.              И всё же он стоял, не отрывая взгляда от темноты, будто именно там, в этой бездонной чёрной глубине, можно было отыскать ответы, которых он так отчаянно ждал.              Он медленно повёл взгляд вдоль тёмной линии горизонта. Свет за окном дробился на поверхности воды, рвался на крошечные осколки, будто намекал: внизу скрыто куда больше, чем доступно глазу отсюда. Виски в бокале давно нагрелся, но он продолжал держать его в руке, словно этот жест помогал цепляться за реальность, удерживал от окончательного провала внутрь собственных мыслей.              А мысли, предательски упрямые, всё равно возвращались назад. Не к разговору с друзьями, не к проблемам компании, не даже к злополучному вчера, когда он оставил в полном одиночестве бывшего парня своего сына. А туда, в единственный момент, с которого этот день окончательно пошёл под откос.              …Несколько часов назад дверь его кабинета открылась без стука. Было раннее утро, то самое время, когда офис обычно пустовал, и никто из сотрудников даже не помышлял о работе. В такие часы он мог позволить себе роскошь погрузиться в документы, утонуть в графиках и договорах, выстраивая привычный порядок, и, может быть, на миг забыть о том, что внутри него всё разламывается. Он цеплялся за эту рутину, как за спасение, но назойливые мысли возвращались вновь и вновь: юный омега, разрушивший всю его броню одним взглядом, никак не уходил из памяти.              Ещё пару месяцев назад он бы посмеялся над самой идеей. Он был уверен, что ничто и никто уже не способен пробить стену, которую он возводил вокруг себя долгие годы. Он видел слишком многое, слишком рано научился не верить в слабости, и давно привык, что чувства – это роскошь, на которую у него нет права. И тем не менее всё обернулось так, как он сам считал невозможным: он сорвался с переговоров, отложил дела, рискуя репутацией, только чтобы успокоить мальчишку, который был почти ровесником его собственного сына.              А потом позволил себе больше. Слишком много. Тело предало разум, и он переспал с ним, будто потерял контроль над самим собой. И сбежал так же, как сбегают подростки после глупой ночной ошибки, не желая ни объяснений, ни разбирательств. Всё это не вязалось с образом холодного, собранного Чонгука, привыкшего управлять и людьми, и обстоятельствами. Но сейчас эта броня трещала по швам, и он совсем не знал, что с этим делать.              Чонгук, ты полный идиот.              Юнги, как всегда, вошёл бесшумно, отвлекая его от собственных мыслей, но с тем особым выражением лица, которое никогда не предвещало ничего хорошего. Чон и без того находился на пределе: всё утро мысли словно мухи над головой назойливо жужжали внутри.              Юнги остановился напротив, скрестив руки на груди.              — Я сделал то, что ты просил, — произнёс он без прелюдий, ровно, будто сообщает что-то обыденное. — Но предупреждаю сразу: тебе это вряд ли понравится.              Чонгук сжал переносицу и бросил коротко, почти сквозь зубы:              — Я как раз думал, чем бы порадоваться с утра.              — Нужно съездить кое-куда. — Голос Юнги был слишком спокойным, почти нарочито ровным. — Прямо сейчас.              Он поднял голову, нахмурился, не понимая, что именно скрывается за таким тоном друга:              — Ты серьёзно? Я и так отсутствовал вчера, теперь хочешь, чтобы и сегодня меня не было в офисе?              — Это касается Дохёна.              Сердце на мгновение ударило сильнее, резче обычного. В воздухе повисла пауза. Юнги стоял спокойно, будто знал наперёд: возражения бессмысленны. Он прекрасно понимал, что каким бы надменным и циничным Чон ни казался в работе, когда дело касалось сына, он всегда ставил его на первое место.              Чонгук медленно закрыл все рабочие вкладки, откинулся в кресле и тяжело выдохнул.              — И что там? — спросил он глухо, поднимая на друга усталый взгляд.              — По дороге объясню, — отозвался тот. — Но тебе нужно увидеть это самому.              Чонгук на секунду прикрыл глаза, подавляя нарастающее раздражение. Внутри всё кричало: ещё один день вне офиса, ещё одна дыра в графике, ещё один повод для пересудов. Но имя сына перекрыло всё. Если Дохён снова вляпался, он не станет покрывать его, как в прошлый раз. Он и так уже продал душу дьяволу, чтобы вытащить его из-под статьи за наркотики. Второго подобного «подвига» он себе не позволит. В любом случае, если бы сыну что-то угрожало, он бы уже давно был в курсе.              Какими бы сильными ни были отцовские чувства, энигма ясно понимал: его сын не знает ни границ, ни рамок. Он живёт с болезненной уверенностью, что мир обязан лежать у его ног только из-за самого факта его рождения. И пусть это далёко от истины, вина за это лежит на родителях, и Чон осознавал это слишком хорошо.              Он поднялся, не сказав больше ни слова, и последовал за Юнги.              Внизу их обычно ждали выстроенные в ряд автомобили компании, сверкающие кузовами, уже готовые к выезду. Но сегодня у крыльца стояла старая, ничем не примечательная машина. Даже номерные знаки выглядели чужими, будто взятые из другой жизни. На балансе компании было много машин, но ни одна из них не выглядела так.              Где Юнги вообще раздобыл её?              Чонгук задержал взгляд, нахмурился.              — Что за маскарад? — бросил он, но Юнги лишь пожал плечами.              — Так нужно. Просто садись.              Скрип дверцы, запах пыли в салоне вызывали ощущение, будто он пересел не просто в другую машину, а в чужую реальность. Слишком странно, словно его друг окончательно сошёл с ума и происходящее лишь сцена из бредового фильма. Но они были не в боевике: здесь не было ни погони, ни перестрелки, а только старый седан с изношенным сиденьем и тусклым стеклом.              Двигатель завёлся с хрипом, машина тронулась, и только когда город остался позади, Чонгук снова заговорил:              — Объясни хотя бы, куда мы едем. И что вообще с Дохёном?              Юнги вёл машину уверенно, взгляд не отрывался от дороги, и он не обратил ни малейшего внимания на приступ тревоги друга.              — Туда, где ты сам увидишь то, что нужно. Всё остальное будет лишним, если услышишь без картинок.              Чонгук скривился, сжал челюсть.              — Ты решил играть в загадки?              — Нет, — отрезал Юнги, и впервые в его голосе прозвучала жёсткость. — Просто поверь: это не та ситуация, где всё можно уложить в пару фраз.              Машина уходила всё дальше от центра, петляя по узким улицам. Чонгук начинал понимать: район, куда они направлялись, не имел ничего общего с их привычной жизнью. Дома выглядели заброшенными, хотя на тротуарах всё ещё сновали люди. Асфальт был изрезан трещинами, на углах кучковались подростки с пустыми, потухшими взглядами. Всё это слишком сильно напоминало ему прошлое.              То прошлое, где он выживал без гроша за душой, учился в старшей школе и в семнадцать лет впервые стал отцом.              — Ты с ума сошёл, — процедил он, не отрывая взгляда от окна. — Зачем мы приехали в эту дыру?              — Подожди, — тихо ответил Юнги. — Скоро всё поймёшь.              Серый седан свернул в сторону узкой улицы и остановился перед полуразвалившимся частным домом с облупленной краской и крышей, едва державшейся на стропилах. Участок выглядел брошенным: увядшие цветы у крыльца словно уже месяцами не поливались, трава на газоне вытянулась в беспорядочные лохмотья. Вокруг стояла слишком густая тишина, такая, будто жизнь отсюда ушла давно и безвозвратно. Чонгук нахмурился, прищурившись сквозь стекло в сторону дома.              — И что дальше? — голос прозвучал раздражённо, но под этой оболочкой нарастала тяжёлая тревога, с каждым ударом сердца становившаяся сильнее.              Юнги заглушил мотор, не оборачиваясь.              — Идём.              Они вышли из машины и остановились за высоким деревом, что росло прямо напротив дома через дорогу. Это не выглядело как прятки, но в их позиции было что-то настороженное, словно они скрывались от глаз тех, о ком Чонгук пока даже не догадывался. Воздух пах влажной землёй и сыростью; где-то вдалеке слабо тявкнула собака, и этот звук только усилил напряжение. Время тянулось мучительно вязко. Каждая минута раздражала, копилась в нём, превращалась в гул в висках.              — Это глупо, — процедил он, чувствуя, что больше не выдержит. — Я не собираюсь…              Он резко осёкся. Дверь дома приоткрылась, и на пороге показался мужчина лет пятидесяти с усталым, словно выжженным лицом. Он осторожно вывез вперёд инвалидную коляску. В ней сидела девочка примерно возраста Дохёна. Тонкие руки безвольно лежали на коленях, голова чуть запрокинута. Взгляд был стеклянным, пустым, словно она давно перестала понимать, что происходит вокруг. Чон впервые видел этих людей, но всё происходящее стало ещё больше настораживать.              Колесо коляски зацепилось за камень, и он машинально сделал шаг вперёд, но пальцы Юнги лёгким движением коснулись его локтя, останавливая на месте.              — Это Маргарет Джонсон, — сказал он тихо. — Она училась с твоим сыном в старшей школе.              Слова ударили неожиданно и слишком резко. Чонгук снова всмотрелся в девочку, и холод, будто ледяная вода, пробрался под кожу. Он не понимал, что именно должен увидеть, но сердце уже колотилось так, словно предчувствовало катастрофу.              — Дохён вместе со своими друзьями подстерёг её прямо возле школы, — голос Юнги оставался ровным, но в нём слышалась сдержанная злость. — Они знали её маршрут и ждали, когда она пойдёт одна. Они окружили её, не давая пройти, и пытались изнасиловать, — друг протянул фото девочки, видимо, до инцидента – прямо с бумаги на него смотрела яркая девочка-подросток, улыбающаяся во все тридцать два, слишком отличающаяся от той девушки, что он видит прямо сейчас собственными глазами. — Она сопротивлялась: до этого девочка занималась каратэ, имела успехи, но именно это и разозлило их. Когда они поняли, ничего не выйдет, они просто начали её избивать. Долго и жестоко, так что её откачивали несколько часов после того, как нашли.              Он сделал паузу, будто давая мужчине возможность осознать услышанное.              — И это были не они, кто вызвал скорую. Её нашли случайные прохожие только через несколько часов. Черепно-мозговая травма с задетыми отростками мозга, множественные внутренние повреждения. Она провела четыре месяца в реанимации, без единого прогноза. Врачи вытащили её с того света, но её организм уже никогда не восстановится. Сейчас у неё почечная недостаточность, сердце ослаблено, печень под угрозой из-за бесконечных медикаментов. Она медленно умирает, Чонгук. Реабилитация бессильна, никакие дорогие операции не помогут. Несколько месяцев, и её мозг окончательно атрофируется. Сначала она станет прикованной к кровати, даже без возможности возить её на инвалидном кресле, а дальше… она просто умрёт.              Юнги говорил сухо, почти как будто читал протокол. Но его голос выдавал то, что скрыть невозможно: злость и горечь. Он всегда был из тех, кто защищал. Тихо, не на публике, но отважно и до самого конца. Чонгук смотрел на него и впервые не знал, как друг теперь будет относиться к нему самому. Ведь его сын – сущий монстр.              И этому нет никаких оправданий.              Мин достал из папки тонкий блок документов, щёлкнул скрепкой и протянул распечатки.              — Тогда расследование копов зашло в тупик. Доказательств не было. Она не могла ни говорить, ни показать на тех, кто это сделал. Свидетелей не было. Но у них никогда не было вот этого.              Альфа протягивает новые фотографии. На снимках только смазанные кадры с телефона: пустынная улица, несколько подростков, фигура девушки, согнувшейся на земле. И среди них один силуэт, который невозможно было перепутать: осанка, движения, профиль.              Это был его сын.              Чонгук задержал дыхание. Бумага дрожала в его руках. Он вглядывался снова и снова, будто надеялся разглядеть там что-то другое, но кадры не оставляли пространства для сомнений.              — Это снято на телефон одного из его дружков, — продолжил Юнги. — Они были настолько уверены, что им всё сойдёт с рук, что даже не потрудились очистить память. Мы всё стерли, но, Чонгук… мы ведь не всегда сможем успеть. Не всегда сможем предотвратить подобное раньше. Как в случае с этой девочкой.              Тишина навалилась вязкой тяжестью. Чонгук молчал, пальцы сжимали листы так сильно, что бумага едва не рвалась.              — Я не показывал это раньше, потому что хотел проверить всё до конца. Но теперь я уверен, — тихо добавил Юнги. — Я думал, что его передоз – это просто бунт против твоего контроля. Но теперь… я сам, чёрт возьми, не знаю, что с этим делать.              Чонгук медленно опустил руки с фотографиями, будто они весили слишком много. Взгляд его всё ещё упирался в чёрно-белые силуэты, словно там могло быть хоть крошечное оправдание.              Но оправданий не было.              — И после этого… он просто продолжил жить, как ни в чём не бывало? — голос сорвался глухо, будто выдавленный сквозь зубы.              — Не совсем, — Юнги покачал головой. — Его исключили. Официальная формулировка звучала нейтрально: «несоответствие академическим требованиям». На деле же школьный совет просто решил убрать его тихо, не поднимая лишнего шума, — он сделал паузу и продолжил. — Полиция ещё несколько месяцев вела расследование. Девочку осматривали врачи, проводили экспертизы, её родители обращались во все возможные инстанции, писали жалобы, требовали, чтобы дело довели до конца. Но всё упиралось в одно и то же – отсутствие прямых улик. Никто из очевидцев так и не нашёлся, девочка сама не могла назвать имена, а адвокаты дружков твоего сына сделали всё, чтобы скрыть даже намёки на их причастность.              Чонгук слушал молча, но слова впивались, как осколки стекла.              — Его и его приятелей неоднократно вызывали в участок. Формально это называлось беседы, но по сути это были допросы. Они каждый раз выходили оттуда с одинаковым выражением лиц. Слишком самоуверенный и даже насмешливо. Они знали, что им ничего не будет.              Я сам виноват.              Эта мысль ударила неожиданно.              Я убрал из его жизни всё, что хоть как-то напоминало о контроле. Решил, что так будет лучше, что он вырастет свободным, а не задавленным моим давлением. А он воспринял это как индульгенцию, как разрешение на всё.              И я сам же позволил ему уверовать, что его мир безграничен, пойдя на его поводу два с половиной года назад, словно законы не для него.              Мужчина сжал пальцы до боли. Его пугала не только сама история, но и то, насколько уверенно Дохён держался каждый раз, когда удавалось избежать последствий. Эта наглость, эта вера в собственную неприкосновенность. Он видел в ней не просто подростковое упрямство. Он видел зародыш чего-то куда страшнее, того, что не остановить простым окриком или наказанием.              Друг сделал паузу, словно давая ему возможность переварить каждое слово, задержал взгляд на лице собеседника и только потом добавил:              — Почти сразу после этого в его жизни появился Чимин.              Имя прозвучало особенно отчётливо, будто ударило по воздуху. Чонгук вздрогнул едва заметно. Если окажется, что Дохён втянул в это омегу или, хуже того, использовал его, он окончательно разочаруется в том, что в этом мире вообще может быть хоть что-то хорошее.              — Ты думаешь, он как-то связан с этим? — спросил он хрипло, не поднимая глаз.              — Я думаю, Дохён искал прикрытие, — Юнги говорил спокойно, но голос его звучал так, будто каждое слово давалось с усилием. — Ему нужно было показать копам и школе, что у него есть отношения, что он занят «нормальной взрослой жизнью». Омега с тяжёлым прошлым, тащивший на себе брата, подходил идеально. На его фоне Дохён выглядел не бунтарём, а почти примерным парнем. К тому же Чимин слишком наивен, и за два с половиной года твой сын умудрился проиграть тысячи долларов, которые тот заработал.              Юнги прочистил горло, словно произнесённое вызывало физическую боль.              — В любом случае это не доказуемо. Никто, кроме него самого, не скажет, что именно у него было в голове. Но по времени всё совпадает слишком точно, чтобы не подумать об этом.              Между ними повисла глухая тишина. Где-то неподалёку проехала машина, звук её мотора расплескался в воздухе и тут же затих. Чонгук не шевелился, и только по сжатым челюстям можно было понять, насколько сильно он держит себя в руках. Мин открыл чёрную папку и протянул ему несколько листов.              — Я проверил всё, что смог найти про Чимина, — произнёс он спокойно, хотя глаза оставались напряжёнными. — И, честно говоря, кое-что меня зацепило.              Первым документом была школьная фотография: мальчик лет четырнадцати, слишком взрослый взгляд для этого возраста.              — Родного отца в документах нет. Только мать и отчим, он же отец его младшего брата, Ким Техёна. Жили они в Корее, в провинции Кёнгидо. Когда Чимину было тринадцать, мать и отчим погибли: автомобильная авария. Отчим сел пьяным за руль, в крови обоих нашли больше 0,6 промилле. К тому же в полицейских сводках проходили сигналы о домашнем насилии.              Чонгук прищурился, но не перебивал, всматриваясь в фото подростка.              — Сразу после этого вдруг появилась их двоюродная бабушка. В документах именно она подала на опеку и вывезла мальчиков в Америку. — Юнги перевернул страницу. — И тут начинается странное: до этого момента о ней почти нет следов. Ни налогов, ни собственности, ни работы. Будто её не существовало. А потом внезапно появляется дом, где они живут и сейчас, и на её счёт ежемесячно поступают деньги. Отправителя вычислить не удалось даже нам.              Чонгук молчал, взгляд его скользил по строчкам, но буквы будто не складывались в слова.              — Дальше всё прозаично. С четырнадцати он работает, чтобы содержать себя и брата. Школу закончил с трудом, но закончил. В университет не подавался, хватался за любую работу, где платили, иногда по три-четыре смены подряд.              Юнги чуть склонил голову и коротко хмыкнул.              — Честно? Он мелкий, к тому же омега, но я бы пожал ему руку. Мало кто смог бы выдержать всё это и при этом продолжать опекать брата самостоятельно.              Он отложил папку, переплёл пальцы и добавил:              — Всё это время Дохён сидел у него на шее. Играл на тотализаторе, проигрывал деньги, а Чимин каким-то чудом держал их на плаву. По сути, вместо тебя именно он содержал его. Они расстались как раз перед тем, как ты взял Чимина к себе. Этот омега тогда устроил настоящее шоу: при всех соседях вышвырнул вещи Дохёна на улицу.              Юнги помолчал и добавил тише:              — О Маргарет я узнал только потому, что это не в стиле твоего сына – знакомиться с кем-то вроде Чимина, да ещё и в кафе, куда никто из его дружков не ходил. До дома было десять миль, и совпадение слишком странное.              Энигма хотел бы, чтобы в какой-то момент Юнги рассмеялся и сказал, что всё это лишь затянувшийся розыгрыш, что на самом деле ничего подобного нет и вся эта история придумана, чтобы выбить его из равновесия. Хотел бы услышать знакомое: «Расслабься, друг, мы просто проверяли твою реакцию». Хотел бы? но слова продолжали литься, одно за другим, и никто не собирался выскакивать из-за угла, чтобы выкрикнуть: «Розыгрыш!»              Этой информации было достаточно, чтобы окончательно убедиться в собственной отцовской несостоятельности. Он жалел Дохёна всю его жизнь, и, может быть, именно этим его погубил. Мальчик был нежеланным ещё до появления на свет. Даниэлла тогда собиралась сделать аборт, но врачи запретили: срок оказался слишком поздним, и они лишь развели руками. Её семья отвернулась от тогда ещё совсем юного парня, объявив, что несовершеннолетний отец им не нужен, даже если он готов был пойти на всё ради ребёнка.              С тех пор он вкалывал как одержимый. Строил компанию кирпич за кирпичом, поднимал целую империю «Чон Индастрис», лишь бы никто не посмел бросить тень на его сына, назвать его позором или случайностью. Он работал себя без отдыха, лишал себя сна, чтобы доказать: у Дохёна есть отец, и этот отец способен обеспечить ему всё.              Он искал подход к нему все двадцать один год, снова и снова разбиваясь о глухую ненависть, словно о бетонную стену. Сколько раз он пытался, и каждый раз натыкался на взгляд, в котором не было ни благодарности, ни тепла. В отчаянии он даже дошёл до психиатра, боясь, что собственное прошлое, его грязь и ошибки, просочатся в жизнь сына и искалечат его окончательно.              Только вот оказалось, что всё это Дохёну было не нужно.              — Но это ещё не всё, — Юнги снова взял папку, достал тонкий вкладыш и протянул его. — Чимин оплачивал все медицинские обследования Дохёна. Когда я пробивал его медкарты, наткнулся на кое-что странное.              Чонгук нахмурился, принимая листы. На страницах значились стандартные результаты: анализы крови, заключения врачей, сухие цифры и графы.              — Что именно? — его голос прозвучал резче, чем он хотел.              — Группа крови, — коротко ответил Юнги. — У тебя первая отрицательная. У Даниэллы вторая положительная. А у Дохёна – третья положительная. Как ты понимаешь, это невозможно.              Пауза повисла тяжёлая, липкая, будто воздух сгущался ещё сильнее. Чонгук медленно опустил взгляд на бумаги.              — В смысле… третья положительная? — спросил он глухо, не веря самому себе.              — В прямом, — спокойно, но твёрдо подтвердил Юнги. — Ошибки быть не может. Я перебрал все записи – от школьных медосмотров до обследований после его передоза. Везде одно и то же. С твоей и её группами крови ребёнка с его группой просто не может быть.              Чонгук сжал кулаки так, что костяшки побелели.              — Ты хочешь сказать… — он запнулся, язык словно отказывался произнести слова.              — Я хочу сказать, — продолжил Юнги, не отводя взгляда, — что либо он не твой сын, либо не её. А может, и вовсе не ваш.              Внутри всё холодело, как будто стены дома напротив внезапно осыпались, оставив его одного посреди чужого пейзажа. Он плохо помнил тот вечер: совсем подросток, вечеринка у какой-то подруги Даниэллы, имени её он даже не знал. Но та заставила его пойти, уверяя, что это лучшее событие года. Он помнил только, как Даниэлла подливала ему алкоголь, раз за разом принося новые бокалы, хотя знала, что он пьянел слишком быстро. Тогда он решил, что это просто способ расслабить его. Но теперь всё выглядело иначе: хитро продуманный план, где его выставили виноватым со всех сторон.              План, где он даже не имел права на сомнение.              Юнги дал ему время, не торопил, и только потом добавил мягче, но не менее веско:              — Решать тебе. Мы можем сделать ДНК-тест, чтобы снять сомнения. Но если ты решишь, что лучше не знать… мы просто закроем эту тему.              Чонгук молчал долго. Взгляд был прикован к строчкам, но он ничего не видел. Буквы расплывались, превращались в серые полосы. В голове стучало одно-единственное: невозможно. Он вспомнил, как впервые держал младенца на руках. Как Даниэлла всхлипывала рядом, а он молчал, пытаясь принять новую реальность. Всё это время он хотя бы верил в одно: что факт отцовства бесспорный.              Он резко вдохнул, словно возвращаясь в реальность, и сжал папку так, что та едва не треснула.              — Делай тест, — произнёс он наконец, голос был низким, глухим, выдавленным сквозь стиснутые зубы. — Чем быстрее, тем лучше.              Юнги не стал развивать тему дальше. Он лишь вынул из внутреннего кармана тонкий конверт и протянул другу.              — Всё уже готово. Нужен твой образец – волосы, зубная щётка, что угодно.              Чонгук смотрел на белую бумагу так, будто в ней скрывался не ответ, а приговор, и сухо спросил:              — Сколько ждать?              — Пару дней, — спокойно отозвался Юнги. — Я передам в лабораторию. Всё будет конфиденциально.              Тишина навалилась вязкой тяжестью. Воздух стал плотнее, и даже монотонный гул вентиляции показался слишком громким. Чонгук провёл ладонью по лицу, будто хотел стереть не усталость, а нарастающий ужас, и коротко кивнул.