Vestiges [Следы прошлого]

      [ Через три недели       после исчезновения Чимина ]                     Двадцать один день.       Пятьсот четыре часа.       Тридцать тысяч двести сорок минут.              Чонгук перестал считать секунды на третий день; цифры сливались и теряли смысл, время больше не двигалось линейно, застревая где-то между последним взглядом Чимина, который ему удалось запомнить, и пустотой, которая поглотила всё остальное.              Сидя на полу огромной гостиной своего дома, он прислонился спиной к дивану из какой-то баснословно дорогой кожи, который когда-то казался символом успеха. Бред. Теперь это был просто холодный кусок материи, не способный даже немного согреть. Свет заката пробивался сквозь панорамные окна во всю стену, окрашивая белые поверхности в тревожные оттенки оранжевого и красного. Пыль плясала в лучах, медленно опускаясь на мебель, которую никто не вытирал уже неделю, а может и больше. Сотрудники дома перестали приходить после того, как он в ярости выгнал всех их на пятый день. Или на шестой? Он не помнил.              Рядом с ним на полу стояла уже почти пустая бутылка Макаллана двадцатипятилетней выдержки, пока он продолжал заниматься самокопанием. Янтарная жидкость плескалась на дне, отражая умирающий свет. Он не помнил, когда открыл её. Утром? Вчера? Какая к чёрту разница. Он поднял бутылку к губам, не утруждаясь стаканом, и сделал глоток. Виски обжёг горло, но боль была почти приятной, словно единственной реальной и ощутимой среди всего этого тумана.              На журнальном столике из чёрного мрамора лежал его телефон. Экран погас, но отражал в своей чёрной глади красноватый закат. Энигма смотрел на него так пристально, будто мог силой взгляда заставить его ожить. Он ждал чего угодно: звонка, сообщения, хоть чего-то. Его пальцы сами потянулись к устройству, сразу разблокировав экран привычным жестом.              Но там снова было пусто.              Никаких новых уведомлений. Он заблокировал все рабочие номера, а также любые другие, которые не смогли бы сообщить ему хоть какой-то прогресс в поисках омеги. Ему было плевать на работу, на встречи, на сделки и новые дела. Всё, что интересовало мужчину – сообщение от Юнги три часа назад: «Ничего нет, камеры на всех трассах чистые. Мы продолжаем искать».              Блять.              Он швырнул телефон обратно на стол, совсем не беспокоясь о сохранении будь чего. Устройство скользнуло по полированной поверхности и ударилось о край вазы, за которой когда-то Чон охотился на аукционах. Она была настолько редкая, что найти её было практически невозможно, но ему удалось. Теперь же многовековой фарфор эпохи Цин перестал быть чем-то особенным. Он просто наблюдал за тем, как ваза качнулась, но не упала, пока энигма снова думал о своём.              Всё в этом доме было таким хрупким, таким дорогим, таким идеально подобранным его дизайнерами и им самим. Когда-то он считал это поводом для гордости и тихой роскоши, когда как теперь всё это было ему индифферентно. Ничего вокруг не стоило ровным счётом ничего без Чимина.              Он провёл рукой по лицу, и под ладонью почувствовал жёсткую щетину. Когда он последний раз брился? Когда последний раз принимал душ, если уж на то пошло? Он посмотрел на своё отражение в стекле журнального столика. Человек, смотревший на него оттуда, был ему незнакомцем. Запавшие глаза с тёмными кругами, всклокоченные волосы, небритое лицо. Мятая футболка висела на его плечах, домашние штаны были испачканы чем-то, что даже не поддавалось распознанию, а на ногах старые тапки, которые он обычно даже не надевал, предпочитая ходить босиком по подогретым полам. Раньше они были чистыми, теперь же в таком же хаосе как и его жизнь.              Всё, что когда-то определяло Чон Чонгука, генерального директора международного холдинга Чон Индастрис, осталось где-то в другой жизни. Его больше не волновало ничего, кроме одного…              Чимин исчез.              Он сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Боль была резкой, отрезвляющей, но недостаточной, чтобы заглушить ту другую боль. Ту, что грызла его изнутри, не давая ни есть, ни спать, ни думать о чём-то ещё.              Чимин исчез, и это твоя вина.              Он закрыл глаза, откинув голову на сиденье дивана. В темноте век всплывали образы. Младший смеётся над его шуткой в офисе, прикрывая рот рукой. Младший серьёзно изучает документы, слегка прикусывая нижнюю губу. Младший смотрит на него тем особенным взглядом – мягким, тёплым, полным чего-то, что энигма не решался назвать вслух.              А потом то чёртово заявление об увольнении в один обычный день, разделивший всё на до и после.              Чонгук резко открыл глаза, прогоняя видения. Его дыхание участилось, в груди разливалась паника. Он схватил бутылку и допил остатки виски, чувствуя, как алкоголь растекается по венам, притупляя острые края реальности.              — Идиот, — прошептал он в пустоту огромной гостиной. Его голос прозвучал хрипло, незнакомо. Когда он последний раз говорил вслух? — Ты гребаный идиот, Чон Чонгук.              Тишина поглотила его слова. Дом с видом на весь Лос-Анджелес и океан был абсолютно безмолвным. Даже кондиционер работал почти бесшумно – премиум-система климат-контроля, которая стоила как хорошая машина. Чонгук всегда ценил эту тишину. Но теперь она давила на него, как могильная плита, сдвинуть которую он не мог.              Он поднялся с пола. И это далось ему с трудом, ноги затекли от долгого сидения. Прошёл к панорамным окнам во всю стену, оставляя за собой пустую бутылку. За ними простирался бескрайний океан, такой же беспокойный как и Чон внутри. Где-то с другой стороны, далеко за границами его участка, город оживал вечерними огнями. Машины ползли по улицам, люди спешили по своим делам, жили своими жизнями. Где-то там, в этом сборище людей и движений, мог быть Чимин.              Или не мог.              Может, он вообще больше не был в Лос-Анджелесе. Может, уехал в другой штат или в другую страну, предпочитая забыть такого придурка как Чонгук, вычеркивая его из своей жизни.              Он сжал челюсть, отгоняя мысли, которые были слишком страшными, чтобы их додумывать до конца. Раньше он рассчитывал всё заранее, видел наперед, продумывал разные варианты, но ни в одном из них не было ничего подобного. Энигма даже догадываться не мог, что однажды он будет выбирать самобичевание вместо будь чего из-за того, что не видел рядом с собой одного крайне доверчивого и маленького омегу. Того, кому он врал всё время их знакомства и который сбежал сразу же, как узнал правду.              Теперь каждый его день был одинаковым. Он просыпался, если короткие провалы в беспамятство между кошмарами можно было назвать сном, и первое, что он делал, это проверял телефон. Надежда вспыхивала на долю секунды, а затем гасла, уступая место знакомой пустоте. Потом он брал ключи от машины. Но он даже не мог вспомнить, как доезжал до дома Чимина. Руки вели машину на автопилоте, пока его разум был где-то далеко. Он парковался через дорогу от маленького дома в одном из малоимущих районов города… и просто ждал.              Первые два дня он ещё надеялся. Смотрел на дверь, ожидая, что она вот-вот откроется. Что омега выйдет, может, с пакетом продуктов, может, просто проветриться. Что увидит его машину, что подойдёт. И что они поговорят. Чонгук извинится, объяснит, всё исправит.              Но дверь не открывалась.              К третьему дню надежда начала умирать. К пятому он уже знал, что это бесполезно. Но продолжал приезжать. Снова и снова. Потому что не знал, что ещё делать.              Его люди уже проверили дом. Там не было никого с того самого дня. Вещи обоих омег были на месте, но ощущение, что место покинуто наспех, всё равно было. Несколько пустых ящиков в комодах. Зубные щётки исчезли из ванной. Несколько пустых вешалок в шкафах обоих парней. Было очевидно, что братья не просто вышли на прогулку – они сбежали, оставив даже свою обитель, которую младший так самоотверженно ремонтировал в последнее время.              После поездки к дому омеги Чонгук просто ездил по городу. Методично, район за районом. Кафе, где они с младшим обедали в те редкие дни, когда успевали вырваться из офиса. Парк, где Чимин любил гулять во время обеденного перерыва. Книжный магазин, о котором тот как-то упомянул мимоходом. Больницы… все больницы в радиусе пятидесяти миль. Приюты, дешёвые мотели на окраинах, куда люди приезжают, когда им нужно исчезнуть.              Ничего.              Чимин словно растворился в воздухе, не оставив следа.              К вечеру мужчина возвращался в свой дом, поднимался по лестнице на второй этаж, проходил через стеклянный коридор вдоль внутреннего сада, и цикл начинался заново. Бутылка виски, телефон, очередные надежда и отчаяние. И мысли, которые с каждым днём становились всё громче.              Ты его потерял. Ты разрушил всё своими гребаными руками, придурок.              Его служба безопасности работала круглосуточно. Лучшие люди в отрасли, те, кому он платил астрономические суммы именно за их умение находить иголку в стоге сена. Юнги подключил все свои связи, а у Мина их было много, слишком много для обычного человека, но все вокруг знали, что лучше не спрашивать, откуда они взялись.              Камеры наблюдения, базы данных, больничные записи, записи с камер на вокзалах, в аэропортах, на автобусных станциях… Они даже использовали спутниковые снимки, чёрт возьми. Технологии, которые граничили с незаконными и которые Чонгук даже не хотел знать, как его друг умудрился достать.              Но итог был одним – ничего, что могло бы помочь им найти Чимина. Омега исчез так, словно его никогда и не было. Словно он был просто мечтой, видением, которое мужчина придумал себе сам. Но следы на его рабочем столе, чёртово досье, которое всё ещё лежало в сейфе, и которое он порывался спалить прямо в собственном кабинете – всё это доказывало, что младший был реальным, что ему повезло так сильно, что хотя бы на немного омега был в его жизни.              Но Чонгук всегда был слишком эгоистичен.              Звук дверного звонка прорезал тишину дома, заставив его вздрогнуть. Чон обернулся к входной двери первого этажа, нахмурившись. Кто бы то ни был, он никого не ждал. Чимин не пришёл бы к нему после всего произошедшего, а никто кроме его не интересовал.              Он силой воли заставил себя подняться, когда звонок не прекращался, уже начиная раздражать. Энигма неспеша подошёл к приборной панели, проклиная заранее кого-то настолько настойчивого. На экране приборной панели высветились лица троих мужчин, стоявших у ворот, которых он бы с удовольствием не пускал ещё столько же.              Но они так просто не уйдут.              Там были его друзья – Намджун, Хосок, Юнги. Те самые, кого он не впускал уже несколько недель. Никого из них он не звал и не просил их проведать себя, проверяя здоровье или ещё по какой абсурдной причине они заявились все вместе.              Мужчина недолго колебался прежде чем впустить их. Он давно не показывался им, отказывался от видео-звонков и не пускал в дом. Ему это было неинтересно, энигма не хотел показываться перед людьми в таком виде. В виде человека, уставшего даже от бренного собственного существования, предпочитающего справляться со своими мыслями наедине. Он не хотел видеть сочувствующих взглядов или, тем более, жалости. Не хотел смотреть как его друзья пытаются поднять ему настроение или вернуть к жизни.              Он ничего не хотел.              Всё, что его интересовало уже как, кажется, три недели – Чимин. Единственное важное дело сейчас, хоть никаких подвижек и не было. Юнги рыл землю носом, но всё оставалось в той же мёртвой точке, что и в тот день, когда он пришёл в свой кабинет и увидел заявление об увольнении от младшего.              В тот день, который разделил всё на до и после.              Проблема его друзей заключалась в их скверных характерах, под стать ему самому. Они были такими же упёртыми, так что если уже и пришли лично – их и с собаками не выгонишь. А значит, ему следовало открыть дверь до того, как Хосок устроит очередной концерт или Намджун решит залезть к нему через окно. Как бы там он ни прятался от мира, спасать Джуна от падения из окна, а потом слушать нотации Джина он совсем не хотел.              Он нажал кнопку, открывая замок. Через несколько минут массивная дверь внутри дома распахнулась, и его друзья к сожалению вошли внутрь.              Первым как и всегда шёл Джун, широкоплечий, в дорогом кашемировом пальто. Его обычно спокойное лицо сейчас было наполнено беспокойством. Взгляд скользнул по энигме, задержался на его небритом лице, мятой одежде, и что-то болезненное мелькнуло в его глазах, но он так ничего и не сказал.              За ним шёл Хосок, и контраст был разительным. Где Намджун был воплощением сдержанности, Чон всегда был яркой, живой противоположностью. Но сейчас даже его обычная улыбка померкла. Он остановился в просторном коридоре, и его взгляд с тревогой заскользил по разгромленной гостиной, видной через арочный проход входа.              Юнги замыкал процессию, как всегда в чёрном с ног до головы. Его бледное лицо было непроницаемым, но Чонгук знал его достаточно долго, чтобы заметить напряжение в линии плеч, сжатые челюсти. Мин закрыл дверь за собой и прислонился к ней, скрестив руки на груди.              Несколько секунд никто не говорил. Они просто смотрели друг на друга, Чонгук и его друзья, единственные люди в этом городе, а может и во всём мире, которым он мог доверять. Стены дома, построенного из камня, мрамора и тёмного дерева, молчаливо свидетельствовали об этой встрече. Но они все молчали, изучая взглядами друг друга.              — Ты выглядишь как дерьмо, — наконец произнёс Юнги, разрушая установившееся молчание.              Чонгук хмыкнул, что-то среднее между смехом и всхлипом. Его друг никогда не подбирал формулировок и слов, всё время поражая всех своей прямолинейностью. Он был таким лишь с ними, в действительности ненавидя политику и лицемерие. И это именно то, чего ему не хватало так долго. Так долго, пока он собственноручно заточил себя в стены своего дома, погружаясь в самокопание.              — Спасибо. Ты тоже выглядишь мило.              — Когда ты последний раз ел? — спросил Намджун, входя глубже в дом. Его взгляд скользнул по пустым бутылкам, разбросанным вокруг. — И не говори мне «не помню».              — Не помню, — автоматически ответил Чон и увидел, как альфа поджал губы. Ему следовало бы подготовиться, ведь в ближайшее время его курочки-наседки начнут профессионально пилить ему голову, призывая быть взрослым.              Он не хотел.              Хосок прошёл к панорамным окнам, глядя на океан вдали. Его руки были засунуты в карманы дорогой куртки, плечи напряжены.              — Чонгук-а, — начал он, не оборачиваясь. — Мы... нам нужно поговорить.              — Я не хочу разговаривать, — сказал мужчина, и его голос прозвучал более резко, чем он намеревался. — Я хочу, чтобы вы нашли его. И тогда со мной всё будет в порядке.              — Мы делаем всё возможное, — вмешался Мин. Он оттолкнулся от стены и медленно прошёл глубже в гостиную, его взгляд оценивающе скользил по разрухе, царящей внутри. — Но нам нужно обсудить вероятность того, что...              — Не надо, — оборвал его Чонгук. — Не смей говорить это.              — Что он не хочет, чтобы его нашли, — закончил альфа, игнорируя протест. Его голос был спокойным, но твёрдым. — Чонгук, послушай меня. Он исчез сознательно: взял брата, минимум вещей, и сбежал. Он не хотел оставлять следов. И знаешь что? Ему это удалось. Если человек действительно хочет исчезнуть, его очень трудно найти. Даже если искать будет кто-то из семьи Чон.              Что-то внутри мужчины щёлкнуло вместе с этим. Может, это было от слов друга, слишком холодных и слишком правдивых. Может, от того, как спокойно тот всё это произносил, будто речь шла о какой-то статистике, а не о человеке, ради которого Чон готов был перевернуть весь чёртов город, всю чёртову страну и даже мир, если это потребовалось бы.              А может, просто потому что он не спал нормально уже три недели, и вся его выдержка наконец достигла предела.              Он сорвался с места так резко, что Намджун даже не успел среагировать. Два быстрых шага, и Чонгук уже схватил Юнги за грудки, сминая дорогую ткань его чёрной рубашки в кулаках. Рывок был сильным, отчаянным, в нём читалась вся накопленная за эти недели ярость и беспомощность.              — Ты думаешь, я этого не понимаю?! — прорычал он альфе практически в лицо. — Ты думаешь, я не знаю, что он сбежал от меня?! От меня!              Мин даже не дрогнул. Он просто стоял, позволяя другу трясти его как безвольную куклу, и смотрел прямо в глаза с тем же невозмутимым выражением лица. Его руки остались по бокам, расслабленные, будто всё происходящее было чем-то обыденным. В его взгляде не было ни страха, ни удивления, только спокойное понимание и что-то очень похожее на жалость.              — Отпусти, Чонгук, — произнёс он тихо и совсем ровно, будто каждый день сталкивался с побоями от энигмы. — Ты не в том состоянии, чтобы устраивать тут показательные выступления.              — Заткнись! — мужчина тряхнул его сильнее, но альфа оставался неподвижным, как скала, скучающе рассматривая его в ответ. — Просто заткнись со своей чёртовой логикой! Я знаю! Я знаю, что это я облажался! Я знаю, что это всё моя вина!              Его голос сорвался на последних словах, превратившись почти в крик. Пальцы судорожно сжались на ткани рубашки, костяшки побелели от напряжения. Всё тело тряслось от ярости, от отчаяния, от того коктейля эмоций, который он так долго пытался держать под контролем.              Юнги не отстранялся. Он просто продолжал смотреть на него, и в его глазах медленно проступало что-то ещё, что-то похожее на вызов. Тихий, почти незаметный, но достаточный, чтобы окончательно подлить масла в огонь.              — Тогда что ты собираешься с этим делать? — спросил он, и в его голосе впервые появилась интонация. Острая, провоцирующая. — Стоять тут и трясти меня? Или ты хочешь ударить? Давай, Чонгук, бей меня, ну же?!              — Юнги, — предостерегающе начал Намджун, делая шаг вперёд. Но Хосок остановил его, положив руку на плечо. В его глазах читалось понимание того, что делает этот умалишенный альфа ростом метр с кепкой. Как бы там ни было, как бы они не волновались, Чонгук прятался в своём панцире и не хотел вылазить. Всё, что делал Юн – доставал щупальцами правду и настоящие эмоции, которые в их мире не прятал только набитый дурак. Но иногда лучше дать выйти наружу тому, что слишком долго держалось внутри, чтобы в конечном итоге оно не разорвало тебя как бомба замедленного действия.              Энигма дёрнул друга на себя, а затем с силой толкнул назад. Мин качнулся, но удержался на ногах, и секунду спустя его рука метнулась вперёд, схватив того за запястье. Даже не агрессивно, скорее удерживая, проверяя состояние друга в своей необычной манере.              — Ну давай, — повторил альфа, и теперь в его голосе слышалось что-то жёсткое. — Покажи мне. Покажи, что у тебя ещё есть силы хоть на что-то.              Чон попытался вырваться, дёрнул руку, но пальцы друга держали крепко. Он попробовал ещё раз, резче, злее, но его движения были слишком медленными, слишком неуверенными. Тело, измотанное бессонницей и алкоголем, отказывалось слушаться, зля ещё сильнее. То, что раньше далось бы легко, тем более, он был больше Мина раза так в два, теперь требовало усилий, которых у него просто не было.              В один момент Юнги просто отпустил его запястье и сделал шаг назад, давая пространство. Мужчина качнулся вперёд, пытаясь схватить его снова, но альфа легко уклонился, отступив в сторону. Его движения были точными, выверенными, он даже не пытался атаковать в ответ, просто избегал, что было ещё более унизительно для кого-то, кто ещё совсем недавно был абсолютно повернут на собственных победах.              — Чонгук, прекрати, — сказал друг, но тот не слушал.              Он сделал ещё одну попытку, резко метнулся вперёд, пытаясь схватить Мина за плечо, но его нога подвернулась, и из-за этого мужчина просто потерял баланс и уже практически упал. Но его друг успел поймать его за локоть раньше, разворачивая к себе и прижимая спиной к стене. Всё произошло за секунду – быстро, точно и почти небрежно, так что даже сам энигма не успел понять, как оказался в таком положении.              Чон попытался вырваться, упёрся ладонями в грудь альфы, пытаясь оттолкнуть, но руки дрожали. Сил не хватало даже на это. Дыхание сбилось, в глазах потемнело, и всё, что он мог – это беспомощно упираться, чувствуя, как тело предаёт его.              — Достаточно, — произнёс Юнги тихо, удерживая его на месте. — Хватит, Чонгук.              — Отпусти меня! — прохрипел энигма, но даже его голос звучал слабо.              — Нет, — просто ответил Мин. — Не отпущу, пока ты не успокоишься.              Хосок подошёл ближе, его лицо было серьёзным и без привычной усмешки. Он посмотрел на Чонгука долгим взглядом, и в его глазах читалась боль — не от происходящего, а от того, во что превратился его друг. Бета показывал эту сторону редко, предпочитая сводить всё к шутке. Но это выбило его из колеи, вынуждая показывать вторую свою сторону.              — Гук-а, — сказал он мягко и почти с сожалением. — Ты посмотри на себя, даже с Юнги справиться не смог. Когда в последний раз такое вообще было?              Слова ударили сильнее любого физического удара. Энигма замер, всё ещё прижатый к стене, и почувствовал, как что-то внутри окончательно ломается. Больше того, чтобы признавать поражение, он ненавидел признавать собственную слабость. Ему нужно было быть лучше других, самым первым, самым главным.              Хосок был прав. Несмотря на всю физическую подготовку Мина, тот никогда не выигрывал у энигмы в сравнении их физической силой. Юнги был прытким и ловким, пользуясь для победы логикой и стратегией, только вот Чон всегда просчитывал каждый его шаг наперёд. В обычной ситуации он мог бы справиться с ним даже не напрягаясь. Но сейчас он не мог. Сейчас он не мог даже вырваться из простого захвата, раздражаясь от этого с каждой минутой всё сильнее.              — Когда ты последний раз ел нормально? — продолжил Хосок, и его голос стал ещё тише. — Или хотя бы спал? Ты вообще выходил из дома не для того, чтобы искать его? Гук, ты разваливаешься на части. И если ты не остановишься, то не сможешь помочь ни ему, ни себе.              Джун подошёл с другой стороны, его массивная фигура заслонила свет от окна. Он посмотрел на энигму долгим, оценивающим взглядом, и медленно покачал головой.              — Отпусти его, Юнги, — сказал он спокойно.              Мин сразу разжал пальцы и отступил на шаг. А Чонгук так и остался стоять, прислонившись к стене, и только сейчас почувствовал, как сильно дрожат его ноги. Если бы не опора за спиной, он бы просто рухнул на пол. Руки безвольно повисли вдоль тела, дыхание было рваным, неровным, а в груди жгло так, будто там разлилась кислота.              Он посмотрел на своих друзей: на Юнги, стоящего в паре шагов с непроницаемым лицом; на Хосока, в глазах которого читалась неподдельная тревога; на Намджуна, чьё спокойствие сейчас казалось якорем среди бури. И вдруг осознал всю абсурдность ситуации.              Он, Чон Чонгук, энигма, чёрт возьми, тот, кого боялись и уважали тысячи подчинённых, стоял в своём собственном доме в грязной футболке и мятых спортивных штанах, не способный даже постоять за себя в драке с другом.              Жалкий, слабый… сломленный.              Несколько секунд стояла тишина. Мужчина продолжал опираться на стену, чувствуя, как тело постепенно приходит в себя. Дыхание выравнивалось, пульс замедлялся, но тяжесть в груди никуда не уходила.              Намджун первым нарушил молчание. Он подошёл к дивану и опустился на край, жестом приглашая остальных сделать то же самое. Хосок сел рядом с ним, откинувшись на спинку и закрыв глаза на мгновение. Мин остался стоять, скрестив руки на груди, но его взгляд смягчился почти незаметно.              — Садись, Чонгук, — сказал Джун, и в его голосе не было приказа, только усталая просьба. — Нам правда нужно поговорить.              Энигма медленно оттолкнулся от стены. Ноги всё ещё дрожали, но он заставил себя пройти к креслу напротив дивана и опуститься в него. Мягкая кожа приняла его вес, и он почувствовал, насколько же он устал. Просто устал от всего.              — Мы продолжаем искать, — начал Ким осторожно, выбирая слова. — Команда работает круглосуточно. Мы проверили все больницы в радиусе двухсот миль, все приюты, мотели, хостелы. Подключили базы данных аэропортов, вокзалов, автобусных станций по всему западному побережью.              — И? — голос мужчины прозвучал хрипло.              — Ничего, — Чон открыл глаза и посмотрел на него с сочувствием. — Они словно провалились сквозь землю, Гук. Ни одна камера не зафиксировала их лица, ни одна база данных не показала использование их документов. Никаких транзакций по картам, никаких звонков.              — Это невозможно, — прошептал Чонгук, сжимая подлокотники кресла. — В двадцать первом веке невозможно просто исчезнуть без следа. Особенно когда ты простой омега без семьи и связей. Они не могли испариться просто так.              — Возможно, если знать как, — тихо сказал Юнги. Он подошёл ближе, остановившись у края журнального столика. — Если кто-то помог им. Если кто-то обеспечил транспорт, наличные, новые документы.              Что-то холодное скользнуло по позвоночнику энигмы при этих словах.              — Что ты имеешь в виду?              Мин колебался, и это было редким для него состоянием. Он обменялся взглядами с Намджуном и Хосоком, и что-то невысказанное прошло между ними.              — Когда мы пробивали информацию через внутренние архивы Древних, — начал он медленно, — я наткнулся на кое-что странное.              Чонгук выпрямился в кресле, всё внимание сосредоточилось на друге.              — Что именно?              — Активность людей твоей матери, — Мин говорил осторожно, наблюдая за реакцией. — В тот день, когда Чимин исчез, несколько её людей были замечены в Лос-Анджелесе.              Воздух в комнате будто сгустился. Энигма почувствовал, как сердце бешено заколотилось в груди.              — Ты думаешь... — он не смог закончить фразу.              — Я ничего не думаю, — быстро перебил его альфа. — Потому что доказательств нет, вообще никаких. Мы проверили дом Чимина в тот день – там не было никаких следов проникновения, никаких признаков борьбы или насилия. Соседи ничего не видели и не слышали. Камеры наблюдения в районе показывают только то, как братья вышли из дома рано утром с небольшими сумками и сели в машину. Всё.              — Это не может быть совпадением, — энигма встал с кресла, начиная ходить из стороны в сторону. Движение помогало думать, хотя голова всё ещё была тяжёлой от алкоголя и недосыпа. — Люди моей матери в городе, Чимин исчезает в тот же день...              — Гук, — Джун поднялся тоже, преграждая ему путь. — Послушай меня внимательно. Мы не знаем, была ли твоя мать причастна. Возможно, её люди были здесь по совершенно другим делам. Семья Чон спонсирует половину частного бизнеса в Калифорнии, это может быть просто рутинная проверка.              — Или нет, — энигма остановился, глядя другу в глаза. — Я не верю в такие совпадения.              — Даже если так, — вмешался Хосок, тоже поднимаясь с дивана, — у нас нет способа это доказать. И даже если бы мы могли... что ты собираешься делать? Обвинить главу Семьи Чон в похищении обычного омеги, да ещё и без единого доказательства?              Он был прав. Проклятье, они все были правы. Но это не делало ситуацию легче.              Чонгук провёл руками по лицу, чувствуя жёсткую щетину под пальцами. Внезапно он ощутил всю тяжесть последних трёх недель как физическую, так и эмоциональную. Ноги подкашивались, в голове кружилось, тело требовало отдыха.              — Я не могу просто сидеть и ничего не делать, — прошептал он.              — Мы этого и не просим, — мягко сказал Ким. — Но ты не сможешь ничего сделать в таком состоянии. Посмотри на себя, Гук. Когда ты последний раз делал что-то кроме того, чтобы бухать?              — Это не важно...              — Важно, — перебил его Хосок, и в его голосе зазвучала твёрдость. — Ты думаешь, Чимину понравится видеть тебя таким? Ты думаешь, это то, что он хотел бы для тебя?              Упоминание младшего ударило больнее, чем любые слова о его собственном состоянии.              — Иди в душ, — сказал Намджун, и на этот раз в его голосе действительно звучал приказ. — Приведи себя в порядок. Мы подождём здесь, приготовим что-нибудь поесть. А потом продолжим обсуждение с ясной головой.              Чонгук хотел спорить. Каждая клетка его тела хотела продолжать искать, действовать, делать хоть что-то. Но друзья были правы. В таком состоянии он был совершенно бесполезен. А в случае с его матерью это было недопустимо. Эта женщина была гроссмейстером людских жизней, по сравнению с ней он был лишь новичком в шахматах.              — Хорошо, — выдохнул он наконец.              Мин кивнул, что-то вроде одобрения мелькнуло в его глазах. Чон же слабо улыбнулся, когда как Ким просто положил руку ему на плечо и легко сжал:              — Мы здесь, — сказал он тихо. — Мы никуда не денемся.              Энигма повернулся к лестнице, ведущей на второй этаж. Каждая ступень казалась испытанием. Ноги были ватными, в голове слегка кружилось, но он заставлял себя идти. Намджун шёл рядом, не касаясь, но достаточно близко, чтобы подхватить, если потребуется.              Они прошли по стеклянному коридору мимо внутреннего сада, бамбук и камни за прозрачными стенами выглядели спокойно и умиротворённо, в полной противоположности тому, что творилось в душе Чонгука. Наконец они дошли до двери его спальни.              Намджун остановился у порога. Мужчина уже собирался зайти внутрь, когда услышал голос друга за спиной:              — Гук-а.              Он обернулся. Джун стоял, заложив руки в карманы, и смотрел на него с таким выражением лица, которое было трудно описать. Что-то между состраданием и твёрдостью.              — Ты не можешь спасти его, если сам разрушаешь себя, — сказал он тихо, но каждое слово било точно в цель. — Чимин сбежал не от тебя. Он сбежал от правды, которую узнал. От ситуации, которая оказалась слишком сложной. Но если ты хочешь вернуть его... если ты действительно хочешь исправить всё это... тебе нужно быть тем человеком, которого он сможет понять. Человеком, а не этой... тенью.              Слова повисли в воздухе между ними. Чон почувствовал, как что-то сжалось в горле.              — Я не знаю, как, — прошептал он.              — Начни с малого, — Ким слабо улыбнулся. — Душ, еда, сон. А потом... потом мы продолжим искать его. Все вместе.              Он развернулся и пошёл обратно по коридору, оставляя энигму одного. Мужчина постоял ещё несколько секунд, переваривая сказанное, а затем вошёл в спальню.              Комната встретила его полумраком: шторы были задёрнуты, блокируя вечерний свет. Огромная кровать с белоснежным постельным бельём была не разобрана, он даже не помнил, когда в последний раз спал в ней. Обычно просто вырубался где придётся: на диване в гостиной, в кресле в кабинете, иногда прямо на полу.              Он прошёл к ванной комнате и толкнул дверь. Автоматическое освещение включилось, заливая пространство мягким тёплым светом. Белый мрамор, хромированные детали, огромное зеркало во всю стену над двойной раковиной. Всё было безупречно чистым – видимо, служба уборки успела поработать до того, как он выгнал всех.              Чонгук медленно подошёл к раковине и поднял взгляд на своё отражение, замерев от увиденного. Человек в зеркале был... чужим. Совершенно чужим, совсем незнакомым. Тёмные круги под глазами были настолько глубокими, что казались синяками. Щетина покрывала челюсть и щёки неровной тенью – он никогда не отращивал бороду, всегда предпочитая быть гладко выбритым. Волосы торчали в разные стороны, жирные и всклокоченные. Губы были потрескавшимися, бледными. Но хуже всего были глаза – совсем потухшие. Глаза человека, который потерял всё, что имело значение.              — Боже, — прошептал он, не узнавая даже собственный голос.              Как он дошёл до такого? Когда именно всё настолько вышло из-под контроля?              Он провёл дрожащей рукой по лицу, чувствуя жёсткость щетины. Кожа была бледной, почти серой. Под глазами залегли тени, делая его похожим на призрака. На мертвеца.              Ты не можешь спасти его, если сам разрушаешь себя.              Слова Намджуна эхом отозвались в голове.              Чонгук медленно начал стягивать через голову футболку. Ткань прилипла к телу от пота, и ему пришлось приложить усилие. Когда он наконец скинул её на пол, то невольно посмотрел на своё тело в зеркале. То, что он увидел, заставило его сглотнуть: рёбра проступали слишком чётко. Мышцы, которые он годами нарабатывал в спортзале, выглядели осунувшимися, потерявшими объём. Кожа натянулась на костях так, что он мог видеть каждую линию, каждый изгиб скелета под ней. Всего три недели без нормальной еды и сна, и его тело начало разрушаться.              Он спустил штаны и нижнее бельё, стоя полностью обнажённым перед зеркалом. Ноги дрожали – слегка, почти незаметно, но дрожали. Он попытался сжать кулаки, и почувствовал слабость в пальцах. Даже такое простое движение требовало больше усилий, чем было у него.              Лёгкое головокружение накатило волной, и энигма схватился за край раковины, ожидая, пока оно пройдёт. Мрамор был холодным под ладонями, отрезвляюще реальным.              Когда ты превратился в это?              Он оттолкнулся от раковины и направился к душевой кабине. Она занимала весь угол ванной – огромная конструкция из прозрачного стекла с множеством форсунок и тропическим душем. Мужчина толкнул стеклянную дверь и вошёл внутрь. Пальцы нашли знакомый регулятор, повернули его. Несколько секунд, и из форсунок брызнула вода. Сначала холодная, заставившая его вздрогнуть. Но потом она начала нагреваться, становясь всё горячее и горячее, пока не превратилась почти в кипяток. Обжигающая, но именно этого он и хотел. Чего-то, что заставит его почувствовать.              Энигма встал под струи, и горячая вода обрушилась на него сверху, стекая по телу, по лицу, смывая грязь и пот последних дней. Он закрыл глаза, откинул голову назад, позволяя воде делать своё дело.              Вода в душе стала обжигающей, но Чонгук не замечал. Он стоял, уперев ладони в мраморную стену, и тяжело дышал, пытаясь вытолкнуть воспоминание обратно. Но оно цеплялось, впивалось когтями, не давая сбежать прочь. То, после которого всё окончательно изменилось.              Ему было пятнадцать в то время. Был обычный будний день, такой же как и любой другой в одном из поместий Главной Семьи. Они всегда проводили время в разъездах, приученные строить рутину и быт, адаптируясь к планам Чон Хёнджэ. Но в этом поместье они провели много времени. Это было время, когда сигма пыталась наладить внутренний рынок экспорта в Корее, а оттого пару лет они жили в Сеуле, не переезжая с места на место и обустраиваясь там.              Сеульский особняк Семьи Чон отличался своим масштабом, он был ещё больше остальных – современная крепость из стекла и стали, окружённая высокими стенами. Камеры на каждом углу, охрана на каждом этаже, прислуга, которая докладывала обо всём Главе. Даже дышать здесь нужно было строго по расписанию.              Ему тогда повезло больше остальных. В его гардеробной был укромный уголок – странная ошибка службы безопасности, когда как Хёнджэ была буквально помешана на тотальном контроле и собственных правилах. Угол создавал слепую зону, позволяя ему прятать там что-либо. Камеры не дотягивались туда, свет падал под неправильным углом. Это было маленькое пространство между стеной и одним из встроенных шкафов, не больше метра в ширину.              Энигма обнаружил это место случайно, когда ему было тринадцать, практически сразу после того, как они приехали сюда. Он просто прятался там после очередного «урока» от матери, а потом это стало его местом. Ребёнок убегал туда, когда просто хотел побыть один, вне её всевидящего ока. С тех самых пор это был его секрет. Единственное место в этом доме, где он мог быть просто... собой.              А потом появился котёнок.              Это случилось в дождливый октябрьский вечер. Чонгук возвращался после тренировки – мокрый, уставший, с синяками под рёбрами после спарринга с инструктором. Машина остановилась у въезда в поместье, и он увидел его: маленький комок серой шерсти у обочины, прямо около их дома. Кто-то сбил котёнка и уехал, оставив там умирать. Малыш просто лежал неподвижно, только грудка слабо вздымалась. От чего впечатлительный подросток не мог пройти мимо.              — Подождите, — сказал маленький Чонгук водителю, уже выходя из машины.       — Молодой Господин, вам нельзя...              Но он уже не слушал и шёл к котёнку, приседая на корточки. Крошечное существо, не больше его ладони. Серая шёрстка в грязи и крови, одна лапка подвёрнута под странным углом. Котёнок открыл один глаз, зелёный, мутный от боли, и жалобно пискнул. И именно в тот момент что-то внутри школьника сжалось.              Он знал правила. Всегда знал их, всегда помнил. Энигма выучил их идеально, потому что Чон Хёнджэ вбивала их в каждого ребёнка с младенчества.              Никаких привязанностей. Никаких слабостей. Никаких чувств.              Это было их «домашними» установками. В то время, как другие дети получали от родителей ценные уроки жизни, в их семье главенствовали маразматические правила и строгий порядок, а любое «непослушание» жестоко каралось.              Домашние питомцы делали людей мягкими, отвлекали от тренировок, создавали эмоциональную зависимость. Так говорила им сигма, когда запрещала даже допускать мысль о чём-то подобном. В доме Главной Семьи не было места для подобного.              Ке Гван однажды попробовал завести собаку, ему тогда было девять. Щенка забрали через три дня и... Гук не знал точно, что с ним сделали, но его старший брат после этого две недели не разговаривал ни с кем.              Он должен был пройти мимо этого несчастного комочка или вызвать специализированную службу по отлову животных в тайне от своей матери. Ему следовало оставить котёнка умирать там, прямо на холодном асфальте, как и учила его мать. Так было бы правильно. Безопасно для самого мальчика.              Но когда малыш снова пискнул, такой беззащитный, такой маленький... Чонгук не смог. Сколько бы мать его ни наказывала, сколько бы он ни получал от собственных братьев и сестёр, он просто не мог стать таким же как и они. Всё же этот котёнок нуждался в острой помощи человека, а кроме самого Гука никому не было никакого дела до него.              Он осторожно поднял животное, прижимая к груди, чувствуя, как тот дрожит. Спрятал под курткой и быстро прошёл мимо охраны в свою комнату, молясь, что никто не заметил маленькое чудо с ним. Пульс стучал в висках. Если бы хоть кто-то учуял неладное, его матери бы сразу доложили… а потом его бы ждало очередное наказание, после которого нельзя было бы ни сидеть, ни ходить, ни лежать, не испытывая адских мук.              Так он и добрался до единственной слепой зоны во всём доме, сразу же аккуратно укладывая котёнка на свёрнутую куртку. Малыш свернулся клубочком, жалобно мяукая. Сломанная лапка, ссадины, возможно внутренние повреждения. Ему нужен был ветеринар, но это было невозможно.              Чонгук делал что мог. Крал бинты из медпункта их дома. В их особняке был даже такой. Мальчик приносил животному тёплое молоко и измельчённую еду. Сидел там часами, когда все думали, что он спит или занимается, и просто гладил котёнка, чувствуя, как тот постепенно перестаёт дрожать.              Он был безнадёжным романтиком, искренне веря в то, что котёнка никто не найдёт и тот будет в безопасности рядом с ним. Энигма даже придумал ему имя – назвал его Бам. Просто и коротко, но он мог произносить это тихо, чтобы никто не услышал.              Это было единственное живое существо, которое стало ему настоящим другом в то время. Ему запрещалось становиться близким с кем-либо, но о котёнке никто не знал. Так было целых две недели. Малыш поправлялся медленно, но верно. Его лапка срасталась, он начал двигаться увереннее. Мурлыкал, когда Чонгук приходил. Играл с верёвочкой, которую тот принёс. Первое живое существо, которое смотрело на него не со страхом или расчётом, а с доверием.              Энигма молился каждую ночь – он даже не знал чему или кому, просто молился, чтобы никто не обнаружил Бама, чтобы он успеть выходить его. А потом... потом он как-нибудь смог бы вынести котёнка из поместья и отдать в добрые руки. Тем, кто будет о нём заботиться и не оставит.              Но он не успел.              Вода в душе стала совсем ледяной, и Чонгук резко выдохнул, открывая глаза. Плитка перед ним расплывалась. Он не сразу понял, что это слёзы.              Две недели, всего две недели он смог защищать Бама.              А потом они нашли его.              Он проснулся в тот день от тишины. Не от звука, а от его отсутствия. Особняк семьи Чон никогда не бывал по-настоящему тихим. Всегда слышалось что-то: шаги прислуги, отдалённые голоса, гул систем вентиляции в этом массивном здании. Но тогда не было слышно ничего. Только абсолютная, мёртвая тишина, какая бывает в вакууме.              Чонгук лежал в кровати, уставившись в потолок, и сердце билось всё быстрее. Что-то было не так. Очень не так.              Он резко сел, сбрасывая одеяло, и босыми ногами побежал к гардеробной. Пижама развевалась за спиной, волосы торчали в разные стороны после сна, но это не имело значения. Ничего не имело значения, кроме одного.              Пожалуйста, нет, пожалуйста.              Он ворвался в гардеробную, не включая свет, и на автомате нырнул в тот самый угол – в ту самую слепую зону между стеной и шкафом. Там, где всегда лежала свёрнутая куртка. Там, где должен был спать Бам.              Пусто.              Куртка была аккуратно сложена и лежала на том же месте, но котёнка нигде не было.              — Нет, — прошептал Чонгук, падая на колени. Руки лихорадочно шарили по углам, проверяя каждый сантиметр пространства. — Нет, нет, нет...              Может, Бам выбрался? Может, спрятался где-то ещё? Может...              — Молодой Господин.              Голос за спиной заставил его замереть. Холодный официальный тон, который не предвещал ничего хорошего.              Энигма медленно обернулся. В дверях гардеробной стоял один из охранников их семьи – массивный мужчина в чёрном костюме, с наушником в ухе. Его лицо было бесстрастным, как у всей прислуги в доме, обученной не задавать вопросов и не проявлять эмоций.              — Госпожа Чон ожидает вас, — сказал охранник. — Немедленно.              Это не было приглашением, это был очередной приказ, который ему требовалось исполнить как можно скорее. Чонгук почувствовал, как желудок сжимается в тугой узел. Колени подкашивались, руки дрожали. Он медленно поднялся с пола, цепляясь за край шкафа.              — Где... — голос сорвался, и ему пришлось сглотнуть, прежде чем продолжить. — Где Бам?              Охранник ничего не ответил, даже не моргнул. Просто стоял и смотрел, ожидая, когда мальчик последует за ним. И тогда энигма понял – они знали, они всегда знали.              Слепая зона? Здесь не могло быть слепых зон, не в доме Чон Хёнджэ.              Она позволила ему верить. Две недели позволяла надеяться, привязываться, любить это маленькое существо. А потом...              — Вам следует поторопиться, Молодой Господин, — повторил охранник, и в его голосе появилась нотка предупреждения.              Мальчик кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он прошёл мимо охранника, чувствуя, как тот следует за ним по пятам – достаточно близко, чтобы схватить, если тот попытается сбежать.              Коридор второго этажа казался бесконечным. Мраморный пол холодил босые ступни. Автоматическое освещение включалось по мере их движения, отбрасывая длинные тени на белые стены. Чонгук шёл как в тумане, не замечая ничего вокруг. В голове крутилась только одна мысль: что они с ним сделали?              Они спустились по главной лестнице. Широкие ступени из чёрного мрамора, перила из полированного дерева, массивная люстра над головой. Всё это казалось величественным для остальных, для гостей и посетителей этого места, но для ребёнка всё вокруг всегда выглядело как декорации к похоронам.              Первый этаж встретил их той же мёртвой тишиной. Обычно к этому времени прислуга уже суетилась, готовя завтрак, убирая комнаты. Но сейчас не было слышно ни звука, как будто весь особняк вымер, принуждая и его самого сделать то же самое. А, может, просто замер в ожидании.              Охранник провёл его через главный холл, мимо гостиной, мимо кабинета отца. Они шли всё глубже в восточное крыло особняка. Туда, куда детям обычно входить не разрешалось.              Туда, где находился Зал Воспитания. Так его называли все вокруг: прислуга, родители, дети. Но там не было развивающих игр или парт с учебниками. Это была специальная комната, построенная по личному заказу Чон Хёнджэ. Круглая, с высокими потолками и идеальной акустикой – любой звук отражался от стен и усиливался в несколько раз. Пол был выложен чёрным мрамором, а в центре белый круг диаметром в три метра, будто выжженный в камне. Это было место, где стоял провинившийся.              По периметру зала располагались места для наблюдателей – его мать заставляла присутствовать всех домочадцев на каждом подобном наказании, чтобы никто и не думал совершать что-то ещё. Никаких стульев для детей, только стоячие места, чтобы они не имели права расслабиться.              Справа от круга должны были выстраиваться в ряд по старшинству все дети, не смея отводить взгляд или двигаться, пока идёт наказание. Слева стояли избранные члены охраны, те, кто обязан был приструнить в случае непослушания наказанного – особые представители, которые имели право видеть внутренние дела Главной Семьи.              Массивные двери из тёмного дерева показались впереди. Две фигуры в чёрном стояли по обе стороны – ещё охрана. Они синхронно кивнули, увидев приближающегося мальчика, и один из них толкнул дверь, открывая проход.              Чонгук остановился на пороге. Его сопровождающий молча указал вперёд, и энигма заставил себя сделать шаг, потом ещё один, и ещё.              Зал был освещён. Несмотря на ранний час, три часа ночи, судя по часам на стене, все люстры горели ярко, заливая пространство холодным белым светом. Не было ни одной тени, ни одного укромного уголка. Всё было выставлено напоказ.              Там были все его братья и сёстры, как и полагалось. Они были обязаны стоять там, выстроившись справа от круга по старшинству, дожидаясь показательной порки. Это был ритуал наказаний Главной семьи – одно из тысячи правил, которому надо было следовать будь то ночь, будто то день на дворе.              Самым первым стоял Ке Гван – самый старший наследник Главной семьи. Ему было двадцать четыре, но выглядел он на все тридцать, пугая массивными широкими плечами и короткой стрижкой почти под ноль. Его брат не любил ничего лишнего, ничего, что мешало бы драться. Он был одним из единиц, окончивших все уровни подготовки рукопашного бойца и владел сразу несколькими боевыми искусствами в превосходности. Его лицо было идеальным, как и у всех остальных, но тело под одеждой… оно всё было в шрамах. Старые увечья и последствия тяжелых тренировок, через которые пришлось пройти его брату в детстве, чтобы овладеть мастерством полностью, окутывали его тело, напоминая о прошлом. Ке Гван был идеальной машиной для убийств – расчётливым, ловким и крайне дотошным, если дело касалось чего-то, где требовалось приложить физическую силу.              Он стоял, скрестив руки на груди, и ухмылялся как обычно. Не просто улыбался – ухмылялся, оскаливая зубы, как волк перед добычей. В его глазах плясал огонь предвкушения. Ке Гван был именно тем, кто любил наказания. Он любил наблюдать, как наказывают его младших, ломая характер и закаляя дух. Каждый из них проходил через подобное не раз, но его отношение к самому младшему было особенным. Он ненавидел его.              Ке Гван всей душой и сердцем проклинал Чонгука, полностью презирая всё его существование. Он был готов первым перегрызть глотку младшему, хоть бы больше ему не приходилось выслушивать хвалебные оды его матери о выдающихся способностях его брата. То, какой он идеальный и насколько уникальный, раздражало больше всего. Он желал скорой кончины Гуку, каждый день молясь только на это. И именно поэтому такие наказания радовали его больше всего.              Брат наклонил голову, изучая Чонгука, и его ухмылка расширилась. Он медленно провёл языком по верхней губе, от чего у младшего прополз холод по спине.              — Наконец-то, — произнёс Ке Гван тихо, но в тишине зала его голос прогремел. — Мы так долго ждали тебя, малыш.              Рядом с ним тихо хмыкнул Джихун, второй брат энигмы. Ему было двадцать один, альфа был болезненно худой, как будто всю жизнь забывал есть. Очки в тонкой металлической оправе сидели на переносице. А под ними глаза, которые смотрели, но не видели, будто всегда смотрели сквозь.              Чёрные растрепанные волосы брата были очередным доказательством того, как ему было плевать на свой внешний вид – он никогда не следил за этим, при этом всё равно восхищая собственной красотой, как и все представители их семьи. Джихун был одет в мятую белую рубашку и тёмные брюки, на запястье часы, которые он постоянно проверял, как будто время было для него важнее людей.              Он смотрел на Чонгука так же отстранённо, как смотрел на математические уравнения. В его глазах не было ненависти, не было радости – там не было ничего человеческого, только холодный интерес: как отреагирует объект на стимул? Сколько времени потребуется на достижение точки разрушения? Какой процент вероятности полного подчинения?              Джихун тихо хмыкнул как обычно, когда разочаровывался в чём-то:              — Интересно, — пробормотал он себе под нос, но достаточно громко, чтобы Чонгук услышал. — Привязанность к низшему организму – классический паттерн компенсации эмоционального дефицита. Так предсказуемо.              Энигма почувствовал, как что-то сжимается в груди. Джихун не ненавидел его. Для ненависти нужно было чувствовать. А его средний брат только изучал энигму как насекомое под микроскопом, не испытывая никакой привязанности.              Сонхён стояла третьей. Ей было девятнадцать и она по праву могла называться красивой. Не просто красивой, а ослепительной. Её красота была завораживающая, она приковывала взгляд любого, заставляя прохожих оборачиваться. Она выглядела как произведение искусства, как богиня, сошедшая с небес. Длинные чёрные волосы волнами спадали на плечи, идеально уложенные, несмотря на три часа ночи. Лицо, которое могло бы украсить обложку любого журнала, точёные скулы, миндалевидные глаза и безупречная кожа – всё в ней было словно из учебника об идеалах.              Она завораживала до тех пор, пока человек не смотрел прямо ей в глаза. Её глаза казались Чонгуку мёртвыми. Они не проявляли ничего, лишь смотрели внимательно, готовы заметить даже малейший недочёт, чтобы использовать это против тебя. Она ничего и никогда не пропускала мимо своего взгляда, при этом улыбаясь легко и даже почти нежно. Её улыбка могла бы быть тёплой, если бы хоть раз дошла до глаз. Но в них горело что-то совсем другое: голод или восторг, возможно, эстетическое наслаждение чужой болью. Она была опасной. Если Медуза Горгона из мифов Древней Греции приковывала иллюзией красоты и потом замучивала до смерти, то Сонхён же никогда не скрывала собственной темноты внутри. Девушка гордилась ей, демонстрировала открыто, не боясь осуждения.              Она медленно провела рукой по волосам, её движения были плавными, почти танцевальными. Альфа просто исполняла роль – роль сочувствующей сестры, которая так переживает за бедного младшего брата. Девушка знала всё о ролях к своим годам, но ничего о настоящих чувствах и эмоциях.              — Ох, Чонгук-и, — протянула она, и её голос был как мёд с ядом. — Зачем ты это сделал? Ты же знал правила.              Она сделала шаг вперёд, качая головой, но охранник рядом жестом остановил её. Им нельзя было выходить из шеренги до окончания наказания, иначе за этим следовало такое же наказание, как и для нарушившего правила.              Сонхён остановилась, но улыбка стала шире. Кончик её языка скользнул по нижней губе – медленно, почти непристойно.              — Я уже думаю, что скажу людям завтра, — прошептала она, достаточно тихо, чтобы услышал только брат. — Какую версию выбрать? Бедный Чонгук сошёл с ума от давления? Или оказывается, он был слаб с самого начала? Или...              Она замолчала, наклонив голову, и в её глазах промелькнуло что-то хищное:              — ...или он просто хотел внимания мамочки?              Последнее слово она выделила особенно, смакуя каждый слог. Она была тем, кто ненавидел его из-за особой популярности, которой Чонгук никогда не гордился. Из-за его вторичного пола дети в школе делали из него местную знаменитость даже тогда, когда он пытался спрятаться ото всех. Именно это раздражало сестру больше всего. Девушка тянулась к сцене, она была зависима от зрителей. Она ненавидела, когда кто-то забирал внимание людей к себе.              А рядом с ней стояла Ëнми. Ей было семнадцать тогда, их разница в возрасте с Сонхён выделялась больше всего. Она была самой младшей из старших. Кроме того, была ещё и бетой, с ярлыком «бракованная» от их матери с самого рождения.              Она стояла чуть поодаль от остальных, со сложенными перед собой руками. Длинные волосы были заплетены в аккуратную косу, белое платье безупречно выглажено. Она выглядела как ангел в своих милых платьях и с идеальными причёсками. Но её глаза тоже говорили больше всего остального: тёмные, почти чёрные, они смотрели всегда с абсолютным спокойствием. Даже в сторону Чонгука у Ëнми никогда не было ненависти, как у Ке Гвана или Сонхён. Сестре не было интересно проводить вычисления из холодного расчёта, которые так любил Джихун.              И это было ещё хуже.              У Ëнми было любопытство. Клиническое, бесстрастное любопытство исследователя, изучающего подопытное животное перед вскрытием. Именно так он смотрела на людей. Ей было неважно кто был перед ней. Ей управлял только научный интерес, на котором она была так помешана.              Куда бы ни пошла сестра, что бы ни делала, у неё в руках всегда был с собой единственный блокнот в кожаном переплёте. Он был толстый, потертый в некоторых местах, но хранил куда больше информации чем какая-нибудь энциклопедия. Ëнми записывала в него все наказания, все крики, слёзы и моменты слабости. Не свои, она следила за каждым из них и документировала всё, с точностью до секунды.              Энигма шёл на то место, где ему нужно было принимать наказание, а сестра просто открыла блокнот, достала ручку и начала писать. Её движения были размеренными, точными. Она даже не смотрела на страницу, девочка смотрела только на Чонгука, запоминая каждую деталь.              Субъект: Чон Чонгук       Возраст: 15 лет       Дата: 15.04.2002, 03:21       Первоначальное состояние: контролируемый страх, маскируемый внешним спокойствием. Частота дыхания повышена на 32% от нормы. Тремор рук умеренный…              Все её записи были структурированы и упорядочены, но никто кроме самой Ëнми не имел права смотреть их. Девочка вела учёт как врач, заполняющий анамнез пациентов в медицинских картах.              Чонгук почувствовал, как по спине пробегает холод. Ёнми никогда не воспринимала его как брата, даже не как человека. Она относилась к нему только как к главному объекту её любопытства. Сестра резко подняла взгляд, оторвавшись от записей и словно почувствовав его мысли, встретилась с его глазами и слегка улыбнулась. Но эта улыбка была больше похожа на оскал.              А потом мальчика отвлёк кашель, доносившийся из угла зала. Там, почти незаметный в тени массивного книжного шкафа, сидел мужчина – Чон Чанхо, отец семейства. Он был таким же призраком, как и всю их жизнь. Чанхо был энигмой, как и все прародители в роду Главной Семьи, но под давлением Хёнджэ только и мог, что сидеть в кожаном кресле, закинув ногу на ногу, и держать бокал виски. Янтарная жидкость медленно покачивалась, отражая свет люстр, пока мужчина обязан был, как и все остальные домочадцы, присутствовать на очередном показательном выступлении его жены. Костюм мужчины был помят, галстук ослаблен, волосы растрёпаны. Он всегда выглядел усталым, что бы ни делал.              Как понял Чонгук ещё в юном детстве, его отец выбрал просто существовать где-то отдалённо, тихо проживая свои дни и не вступая ни в какие конфликты, наслаждаясь лишь односолодовым виски и своими походами по кабакам по вечерам в тайне от сигмы, как ему тогда казалось.              Старший энигма был из тех, кому было плевать на всех детей сразу – ему не было никакого дела ни до кого из них. Всё, что его интересовало и держало на плаву – оставаться в небытие и одноразовый секс, о котором знали все вокруг, включая саму Хёнджэ. В этом доме, в этой семье нельзя было даже шагу ступить без её прямого разрешения. Все должны были подчиняться, что бы они ни думали об этом. Только безусловное служение и полное согласие могли пройти сквозь жестокие рамки контроля сигмы.              Мальчик встретился на секунду взглядом с отцом, и увидел в его глазах… ничего. Там была только абсолютная пустота, даже не злость или сочувствие. Даже не безразличие – потому что для безразличия нужно хоть как-то осознавать происходящее. А Чон Чанхо просто не существовал в этом моменте. Он был тенью, призраком, мужчиной, который когда-то, может быть, был человеком, но теперь оставался просто декорацией в чужом спектакле.              Он сделал глоток виски, отвернулся и уставился в никуда. Это было тем сам самым знаком, что он даже не думал помогать ему. Никогда не помогал никому из них. И не будет делать этого и сейчас, просто потому что он давно сдался в этой борьбе с помешанной на контроле и власти женщиной.              Массивные двери в дальнем конце зала открылись. Как всегда бесшумно, плавно, будто сами стены расступились перед тем, кто шёл. Чонгук почувствовал это раньше, чем увидел: изменение в воздухе, холод, который полз по коже, проникая под пижаму и густые, тяжелые феромоны, давящие на рецепторы с силой железной руки на горле. Это была его мать, заходящая в Зал Воспитания вместе с другими прислужниками.              Она двигалась медленно, размеренно, каждый шаг был выверен до миллиметра. Её фигура казалась вырезанной из льда и стали – прямая спина, поднятый подбородок, руки, сложенные перед собой. Традиционное корейское платье ханбок цвета воронова крыла струилось за ней, шёлк шелестел тихо, почти неслышно, но в абсолютной тишине зала этот звук был громче любого крика.              Её лицо было безупречным, всегда было. Высокие скулы, тонкие губы, глаза, чёрные как обсидиан. Красота, от которой становилось холодно. Не потому что она не была привлекательной – его мать была ослепительна в любое время дня и ночи. Но её красота была мёртвой, словно у идеально вылепленной статуи, в которую забыли вдохнуть душу.              Волосы, собранные в безукоризненный пучок, ни одна прядь не выбивалась. На шее всегда висела тонкая цепочка с одним камнем, кроваво-красным рубином размером с ноготь. Он отражал свет люстр, вспыхивая, как капля крови на снегу.              Мальчик смотрел на женщину и чувствовал, как желудок сжимается в тугой узел. Он видел её тысячу раз, каждый день своей жизни. Но каждый раз, когда она входила в этот зал, когда её феромоны начинали давить на всех присутствующих, напоминая о том, кто здесь власть, ему становилось страшно. Не так, как боятся темноты или высоты. Это был страх на уровне инстинктов, заложенный глубоко в мозгу, в той части, которая отвечала за выживание. Страх добычи перед хищником.              По периметру зала все замерли. Не просто остановились, а настоящим образом застыли, как живые изваяния, вырезанные из камня. Это было одно из тысячи правил: когда Глава Семьи входил в Зал Воспитания, никто не имел права двигаться, пока она не занимала своё место прямо по центру.              Ке Гван, который только что ухмылялся, теперь стоял неподвижно с абсолютно бесстрастным лицом. Ни намёка на ту садистскую радость, что плясала в его глазах секунду назад. Только пустота и полное подчинение.              Джихун даже не моргал. Его взгляд, обычно отстранённый, теперь был направлен строго вперёд, сквозь Чонгука, сквозь стены, в никуда. Руки висели вдоль тела, пальцы разжаты, расслаблены. Полная неподвижность.              Сонхён застыла в своей театральной позе, улыбка стёрлась с лица, как будто её никогда и не было. Глаза потухли, стали тусклыми, пустыми. Красивая кукла без батареек.              Даже Ёнми, миниатюрная девочка-подросток, застыла, куда-то подевав уже блокнот и ручку. Она не моргала, не дышала – или дышала так тихо, что было незаметно. Только её глаза, тёмные и холодные, следили за матерью, фиксируя каждую деталь.              В углу зала Чанхо даже не дернулся. Он продолжал сидеть в кресле, бокал виски замер на пути ко рту, сразу же опускаясь обратно. Престарелый энигма застыл как восковая фигура, изображающая человека, которого давно не было.              Охранники вдоль стен тоже замерли, превратившись в чёрные тени. Их лица были скрыты, но даже через тёмные костюмы чувствовалось напряжение, с которым они сдерживали дыхание.              Хёнджэ прошла через зал неспешно, её шаги отдавались в тишине, как удары метронома. Она не смотрела ни на кого: ни на детей, ни на охрану, ни на мужа. Её взгляд был устремлён только вперёд, на возвышение в дальнем конце зала. Там, напротив белого круга, стояло её место. Не трон, Хёнджэ никогда не нуждалась в таких грубых символах власти – просто высокое кресло из чёрного дерева, резное и строгое. Рядом с ним стоял небольшой столик, на котором уже лежала папка с документами и стакан воды.              Она подошла, развернулась и опустилась в кресло одним плавным движением. Спина прямая, руки лежат на подлокотниках, нога на ногу. Идеальная поза, вычисленная до миллиметра, чтобы излучать контроль и превосходство.              Только после того, как она устроилась, её взгляд скользнул по залу. Медленно, оценивающе. Она смотрела на каждого, задерживая внимание на долю секунды, будто проверяя, все ли на своих местах, все ли помнят правила. И только потом её взгляд остановился на Чонгуке. Мальчик стоял в центре белого круга, босыми ногами на холодном мраморе. Пижама мятая, волосы растрёпаны, глаза красные от слёз, которые он не мог сдержать. Он выглядел жалко: маленьким, сломленным ещё до того, как наказание началось.              И в глазах Хёнджэ мелькнуло что-то. Не гнев… для гнева нужны эмоции. Не разочарование… она давно перестала ожидать чего-то от своих детей, кроме полного подчинения. Пренебрежение. Холодное, абсолютное пренебрежение, с которым смотрят на сломанную вещь, которую жаль выбросить, но и чинить не хочется.              Мальчик встретил её взгляд и почувствовал, как что-то внутри сжимается ещё сильнее. Но ему было всё равно. Ему было плевать на этот взгляд, на наказание, которое его ждало, на боль, которая придёт. Единственное, что имело значение...              Где Бам? Что они с ним сделали?              Тишина затягивалась. Никто не двигался, никто не говорил. Только тиканье часов на стене отмеряло секунды.              Пять. Десять. Пятнадцать.              Сигма продолжала смотреть на сына, изучая его, как энтомолог изучает насекомое под стеклом. И только потом она заговорила. Её голос был тихим, почти мелодичным, но в этой тишине он звучал громче любого крика:              — Чон Чонгук.              Просто его имя, произнесённое его матерью. Другие дети бы радовались и запоминали, вытаскивая это из памяти уже во взрослом возрасте. Но в том, как она произнесла его, не было ни капли тепла, ни намёка на родство. Это было обращение к подчинённому, к провинившемуся, к её исследованию, но никак не к ребёнку:              — Ты нарушил правила, — продолжила она, не повышая голоса. — Вам запрещается иметь любые привязанности, в том числе домашних животных. Это вопиющие нарушение, я объясняла это тебе с детства множество раз. Достаточно ясно, как мне казалось.              Она сделала паузу, склонив голову набок. Жест был почти задумчивым, будто она действительно пыталась понять:              — И всё же ты принёс в мой дом... это.              Слово прозвучало с таким отвращением, будто она говорила о чём-то гнилом. Женщина поморщилась как от чего-то ужасного, продолжая:              — Ты спрятал его. Кормил, заботился. — Её губы изогнулись в подобии улыбки, но глаза остались мёртвыми. — Ты думал, что сможешь продолжать это?              Чонгук почувствовал, как сердце пропускает удар.              Она знала, с самого начала знала.              — В моём доме нет слепых зон, Чонгук-а, — усмехнулась Хёнджэ, и в этом звуке слышалась насмешка. — Каждый угол, каждая щель находится под наблюдением. Ты действительно думал, что тебе удастся спрятать что-то?              Она наклонилась вперёд, опираясь локтями на подлокотники кресла:              — Я позволила тебе держать его. Две недели я наблюдала, как ты привязываешься к этому жалкому созданию. Как ты крадёшь бинты, таскаешь еду, шепчешь ему на ночь, — женщина остановилась, выделяя последние слова особенно. — Я ждала. Ждала, чтобы ты привязался достаточно сильно.              Что-то внутри Чонгука треснуло, разбиваясь слишком громко.              — Потому что только так ты поймёшь, — голос Хёнджэ стал жёстче, — что привязанность – это слабость, которую будут использовать против тебя. В нашем мире единственное, на что ты можешь полагаться – это власть и контроль. И тебе уже пора усвоить урок.              Она откинулась назад, её лицо снова стало бесстрастным:              — Сегодня ты получишь урок, который запомнишь на всю жизнь.              — Где он? — голос Чонгука сорвался, прозвучав слишком хрипло и надломлено.              Хёнджэ подняла бровь, будто удивлённая, что он посмел заговорить.              — Где Бам?! — крикнул мальчик, и его голос эхом отразился от стен, усиленный акустикой зала. — ЧТО ВЫ С НИМ СДЕЛАЛИ?!              Слёзы полились по его щекам неконтролируемо. Он даже не пытался их сдержать. Всё его тело тряслось, руки сжались в кулаки, ногти впились в ладони до боли.              — ОН НЕ СДЕЛАЛ НИЧЕГО ПЛОХОГО! — кричал энигма, захлёбываясь словами. — ОН ПРОСТО КОТЁНОК! МАЛЕНЬКИЙ, БЕЗЗАЩИТНЫЙ! ЗАЧЕМ?! ЗАЧЕМ ВЫ ЕГО ЗАБРАЛИ?!              Двое охранников шагнули вперёд, их руки легли на плечи мальчика, удерживая на месте. Их хватка была железной, пальцы впивались в кость, но Чонгук даже не чувствовал боли. Он рвался вперёд, пытаясь вырваться, но его ноги словно приросли к мрамору белого круга.              — ВЕРНИТЕ ЕГО! ПОЖАЛУЙСТА! — голос сорвался на крик, переходящий почти в вой. — Я СДЕЛАЮ ЧТО УГОДНО! Я БУДУ СЛУШАТЬСЯ! Я БОЛЬШЕ НИКОГДА...              — Тихо, — сказала сигма.              Одно слово, сказанное слишком тихо и спокойно. Но в нём была такая сила, такая абсолютная власть, что подросток замолчал на полуслове, задыхаясь от рыданий.              Женщина смотрела на него долго, изучающе. На её лице отразилось нечто, похожее на разочарование.              — Слёзы, — произнесла она медленно, с отвращением, — истерика, — она покачала головой. — Я переоценила тебя, Чонгук. Я думала, ты умнее.              Сигма подняла руку, делая небольшой жест. Один из охранников у дальней двери кивнул и вышел.              Тишина в зале стала гнетущей. Мальчик стоял, тяжело дыша, слёзы капали на мрамор под ногами, оставляя мокрые следы. Охранники продолжали держать его за плечи, не давая двинуться с места.              Он смотрел на дверь. Только на дверь. Сердце билось так быстро, что казалось, вот-вот вырвется из груди.              Пожалуйста. Пожалуйста, пусть с ним всё будет в порядке.              Дверь открылась. Один из охранников вошёл обратно. В руках он нёс небольшую клетку из прозрачного пластика. И внутри...              — Бам! — закричал Чонгук, рванувшись вперёд, но руки охранников удержали его на месте.              Котёнок сидел в углу клетки, сжавшись в комочек. Серая шёрстка была взъерошенной, зелёные глаза широко распахнуты от страха. Он мяукал, тонко, жалобно, царапая лапками прозрачные стенки.              — Стой на месте, Чонгук, — жёстко отрезала женщина.              Следом за первым охранником вошёл второй. Он нёс металлический поднос. На подносе лежали инструменты, аккуратно разложенные в ряд: скальпели разного размера, пинцеты, зажимы, ножницы. Всё стерильное, блестящее, отражающее холодный свет люстр.              Хирургические инструменты.              Энигма смотрел на них, не понимая. Мозг отказывался обрабатывать информацию, отказывался складывать картинку воедино. Клетка с Бамом, инструменты, мать, сидящая в кресле с тем же бесстрастным выражением лица…              Что...?              Охранник с подносом подошёл ближе и остановился у края белого круга. Металл тихо звякнул, когда он поставил поднос на небольшую подставку, выдвигающуюся из пола. Специальный механизм, встроенный в мрамор. Для подобных... демонстраций.              Второй охранник поставил клетку рядом. Бам метался внутри, царапая стенки, его жалобное мяуканье эхом отдавалось в тишине зала.              — Твоё наказание, — голос Хёнджэ разрезал тишину, холодный и чёткий, — будет особенным.              Она сделала паузу, давая словам повиснуть в воздухе.              — Ты препарируешь это животное. Здесь и сейчас, прямо перед всеми.              После её слов время остановилось. Мальчик стоял, не в силах пошевелиться, не в силах дышать. Слова матери крутились в голове, но не складывались в смысл. Не могли складываться, потому что это было невозможно. Это было...              — Что? — прошептал он, и голос прозвучал чужим, словно где-то сбоку.              — Ты возьмёшь скальпель, — продолжила сигма, как будто объясняла простую математическую задачу, — и вскроешь ему грудную клетку. Аккуратно, не повреждая внутренние органы. Затем удалишь сердце, лёгкие, печень. Разложишь их на подносе в правильном порядке, — она продолжала. — Это стандартная процедура препарирования. Я уверена, ты справишься.              Её голос был абсолютно ровным. Никаких эмоций, никакого сочувствия. Она могла бы так же спокойно обсуждать меню на ужин или погоду за окном.              — Нет, — прошептал Чонгук, отрицательно кивая головой.              — Что ты сказал?              — НЕТ! — крик вырвался из груди, полный ужаса и отчаяния. — НЕТ! НИКОГДА! Я НЕ СДЕЛАЮ ЭТОГО!              Он рванулся вперёд с такой силой, что чуть не вырвался из хватки охранников. Его ногти царапали их руки, оставляя красные полосы. Мальчик извивался, пытаясь дотянуться до клетки, до Бама, который продолжал жалобно мяукать.              — ОН ЖИВОЙ! ОН НЕ СДЕЛАЛ НИЧЕГО ПЛОХОГО! — голос срывался, переходил в вой. — КАК ВЫ МОЖЕТЕ?! КАК ВЫ МОЖЕТЕ ТРЕБОВАТЬ ОТ МЕНЯ...              — Успокойся, — оборвала его Хёнджэ. Её голос стал жёстче, в нём появилась сталь. — Немедленно.              — Я НЕ УБЬЮ ЕГО! — кричал Чонгук, захлёбываясь слезами. — НИКОГДА! ВЫ НЕ МОЖЕТЕ ЗАСТАВИТЬ МЕНЯ!              Никто не собирался его успокаивать или останавливать, вокруг воцарилась полная тишина. Хёнджэ только медленно поднялась с кресла. Её движения были плавными, неспешными, но в них чувствовалась угроза, как в движениях змеи перед броском.              Она сделала шаг вперёд, потом ещё один. Её каблуки цокали по мрамору, отдаваясь гулким эхом. Сигма остановилась на краю белого круга, всего в паре метров от сына. Смотрела на него сверху вниз, и в её глазах не было ничего – абсолютная пустота как всегда, но теперь она раздражала ещё больше.              — Ты не понял, — произнесла она тихо, но каждое слово било, как удар. — Это не было просьбой, мой мальчик.              Она подняла руку, и один из охранников протянул ей что-то. Плеть. Чёрная, кожаная, с металлическими вставками на концах. Теми, что оставляли следы на самый долгий срок, не давая нормально сидеть или лежать. Женщина провела пальцами по рукояти, почти нежно.              — Если ты не успокоишься в течение следующих десяти секунд, — голос её стал ледяным, — ты не только препарируешь это животное. Ты получишь сто ударов плетью. И без перерывов.              Она наклонила голову, изучая реакцию сына:              — Десять.              Чонгук смотрел на неё, не веря услышанному.              — Девять.              Его губы дрожали, слёзы заливали лицо, но он не мог остановиться.              — Восемь.              — Я... я не...              — Семь.              — Пожалуйста... — голос сорвался в шёпот.              — Шесть.              Бам мяукал в клетке. Жалобно, отчаянно, будто звал на помощь.              — Пять.              Чонгук посмотрел на котёнка. На его маленькое серое тельце, на зелёные глаза, полные страха. На сломанную лапку, которая только начала заживать.              Первое существо, которое смотрело на него с доверием.              — Четыре.              Он обещал защитить его.              — Три.              Я не могу.              — Два.              Я НЕ МОГУ.              — Один.              И что-то внутри Чонгука взорвалось.              Это не было решением, не было выбором. Это было инстинктом, древним, заложенным глубоко в ДНК, в той части, которая отвечала за выживание. Часть, которая кричала: ОПАСНОСТЬ. ЗАЩИЩАЙ. БОРИСЬ.              Феромоны ударили волной. Не просто волной, это было настоящее цунами. Густые, плотные, настолько концентрированные, что воздух в зале будто стал вязким, тяжёлым. Запах энигмы, кедр, дым, что-то дикое и первобытное, заполнил пространство мгновенно, проникая в лёгкие, забивая рецепторы.              Это были не обычные феромоны подростка. Это была сила. Чистая, неконтролируемая мощь вторичного пола, которая до этого момента дремала внутри, сдерживаемая страхом и дисциплиной. Впервые в жизни Чонгук не сдерживал её. Впервые он выпустил всё наружу.              Эффект был мгновенным: Ке Гван, стоявший первым в шеренге, согнулся пополам, хватая ртом воздух. Его лицо побледнело, глаза расширились. Альфа, один из сильнейших бойцов семьи, не мог дышать. Его ноги подкашивались, он схватился за стену, пытаясь устоять. Джихун упал на колени. Очки слетели с носа, разбившись о мрамор. Он задыхался, хрипел, его руки царапали пол, пытаясь найти опору. Холодный, расчётливый ум отключился, остался только животный ужас. Сонхён рухнула, не успев даже вскрикнуть. Её идеальная причёска растрепалась, шпильки разлетелись в стороны. Она лежала на полу, свернувшись клубком, закрывая лицо руками, хрипло дыша. Даже Ёнми не устояла. Блокнот выпал неконтролируемо, страницы веером разлетелись по полу. Она упала на бок, её тело судорожно сжалось, глаза закатились. Охранники вдоль стен падали один за другим, как подкошенные. Массивные, тренированные мужчины, которых учили выдерживать любое давление, рушились на колени, хватаясь за горло. Те двое, что держали энигму за плечи, разжали хватку и отшатнулись. Один из них рухнул навзничь, бессильно раскинув руки. Второй пополз к выходу на четвереньках, задыхаясь. В углу зала Чон Чанхо выронил бокал. Стекло разбилось, виски растеклось по полу. Мужчина съехал с кресла, падая на колени, его лицо посерело. Даже энигма, такой же, как сам Чонгук, не мог устоять перед этой волной. Потому что он был давно сломлен, а Чонгук горел ярким пламенем, готовым разрушить всё вокруг.              Среди всех присутствующих только Хёнджэ устояла. Сигма стояла на месте, держа плеть всё ещё в руке. Её лицо не изменилось – на нём была всё та же каменная маска. Но мальчик видел, как напряглись мышцы её челюсти, как слегка расширились зрачки, как пальцы сжали рукоять плети чуть сильнее, побелев на костяшках.              Она чувствовала, она страдала также, как и остальные. Но её гордость, её железная воля не позволяли ей показать слабость.              Чонгук ни о чём не думал. Он просто двигался, позволяя себе поддаться эмоциям, хотя всю его жизнь его учили делать обратное. Подросток рванулся вперёд, подхватил клетку с Бамом. Котёнок внутри жалобно пискнул, прижимаясь к прутьям. Мальчик прижал клетку к груди, развернулся и побежал.              Босые ноги скользили по мрамору, пижама развевалась за спиной. Он бежал к выходу, мимо упавших охранников, мимо задыхающихся братьев и сестёр.              Никто не остановил его просто потому что не смог.              Двери зала были открыты – охранники, стоявшие у них, лежали на полу, корчась от нехватки воздуха. Энигма просто пролетел мимо, не оглядываясь. Потом были коридор, лестница, главный холл… Он бежал так быстро, как только мог, сердце билось в ушах, лёгкие горели. Феромоны всё ещё исходили от него волнами, оставляя за собой след разрушения. Прислуга, встречавшаяся на пути, падала, отшатывалась, прячась в полном испуге.              Подросток добежал до входной двери, молясь успеть до того, как сила его феромонов начнёт спадать. Та была закрыта, но Чонгук не остановился. Он ударил по ней плечом, и замок не выдержал – сорвался с треском, опадая вниз. И тогда дверь сразу распахнулась, впуская ночной воздух.              Холодный октябрьский ветер ударил в лицо, остужая разгорячённую кожу. Мальчик выбежал на улицу, босыми ногами по мокрому асфальту, под дождь, который начался где-то в промежутке. Он сбегал прочь от особняка, прочь от матери, прочь от всей этой семьи.              Но ему некуда было бежать, негде скрываться, только он знал наверняка, что никогда не вернётся в то место, как бы тяжело ему ни приходилось. Всё было второстепенно с тем, чтобы остаться в том чёртовом доме ещё хотя бы на день. Подросток не хотел однажды обнаружить себя похожим на любого из своих братьев или сестёр – все они маниакальные социопаты, слепо следовавшие приказам матери.              Он не хотел становиться монстром.              Впереди были ночь, дождь, неизвестность и клетка с Бамом. Это было единственное, что имело значение для него.              Но через три дня скитаний по заброшенным зданиям и подворотням Сеула Чонгук понял страшную правду: с котёнком он не выживет. Бам мяукал в клетке, привлекая внимание. Его нужно было кормить, лечить, а у подростка не было ни денег, ни возможности это сделать. Если он хотел по-настоящему сбежать от людей матери, которые рано или поздно начнут прочёсывать город, ему нужно было двигаться быстро, незаметно, налегке. А с клеткой это было невозможно. У него просто не было выбора, кроме как отдать животное кому-то, кто смог бы позаботиться о нём лучше него самого.              Старушка, которая кормила бездомных кошек в тихом районе на окраине, приняла Бама без лишних вопросов. Она просто посмотрела на грязного, мокрого подростка с синяками под глазами, потом на котёнка с зелёными глазами, и кивнула. Энигма оставил его там, на крыльце маленького домика с садом, и ушёл, не оборачиваясь. Потому что если бы обернулся, не смог бы уйти.              Следующие полгода были адом: он прятался, перемещался с места на место, крал еду, ночевал где придётся. Научился быть тенью, невидимкой, призраком. Но с каждым днём понимал всё яснее, что в Корее за ним следят даже там, где он не видит. Власть матери была слишком велика, её сеть слишком широка. Рано или поздно они найдут его, и приведут обратно.              Ему нужно было исчезнуть по-настоящему. Уехать так далеко, куда влияние Чон Хёнджэ не дотянется. Порт Пусана стал последним шансом. Энигма выследил грузовое судно, идущее прямиком в Лонг-Бич, дождался ночи, когда охрана отвлеклась, и проскользнул в трюм. Две недели среди ящиков и контейнеров, в темноте, почти без еды и воды, но он выдержал. Когда судно причалило к берегам Калифорнии, он выбрался – полностью истощённый, еле живой, шестнадцатилетний, без документов и ясного будущего.              Но он был свободен. Или так ему только казалось.              Потому что то, чего он не знал и не мог знать в тот момент: Чон Хёнджэ позволила ему уйти. Когда он выбежал из Зала Воспитания, когда охранники, приходя в себя от волны феромонов, порывались броситься за ним, она остановила их одним жестом. Молча, даже не встав с кресла. Просто подняла руку, и они замерли на месте. Это была не капитуляция и не слабость, всего лишь часть её плана. Очередной урок, растянутый на годы. Сигма хотела, чтобы он ушёл, познал мир, столкнулся с его жестокостью и показал ей, действительно ли он стоит того, что пророчили ему Старейшины.              Вода стала ледяной и продолжала литься на спину, но Чонгук не чувствовал её. Он стоял, упёршись лбом в мокрую плитку, и тяжело дышал. Двадцать три года прошло с того дня. Двадцать три года он убеждал себя, что урок усвоен, что он больше никогда не допустит привязанности.              А потом появился Чимин.              Он не знал, сколько простоял так – минуту? час? – но когда открыл глаза, кафель перед ним расплывался. Чонгук вышел из душа, машинально вытерся, натянул первое, что попалось и сразу спустился вниз. Его друзья всё ещё сидели на диване, смотря на него с беспокойством.              Их дружба была намного больше, чем обычная дружба, это была настоящая древняя преданность, выкованная не годами, а веками. Связь, что существовала задолго до того, как они родились в этих телах, в этой жизни. Узы, которые не разорвать ни временем, ни расстоянием, ни даже смертью.              Древние не знали понятия «случайной встречи». Каждый, кто входил в круг, был предначертан судьбой – так гласили писания. И все четверо его друзей – Юнги, Хосок, Намджун и Джин – были теми, кто постоянно удерживал его на грани между человечностью и тем, чем он мог стать, если окончательно поддастся природе энигмы.              Они молчали, но их присутствие говорило громче любых слов.              Мы здесь, мы не уйдём. Ты не один.              Чонгук ощутил, как тяжесть воспоминаний медленно отступает, уступая место настоящему моменту: три пары глаз, смотрящих на него с невысказанной болью, потому что они чувствовали его переживания, даже не зная деталей. Такой была их дружба, прошедшая сквозь года.              — Я в порядке, — сказал он автоматически.              — Нет, — Юнги покачал головой. — Ты не в порядке. Тебя не было больше сорока минут. Что случилось?              Энигма подошёл к дивану, опустился в кресло напротив:              — Я вспомнил, — произнёс он тихо, — тот день, когда ушёл из дома.              Друзья переглянулись.              — И? — Хосок наклонился вперёд.              — Моя мать отпустила меня, — мужчина смотрел в чашку, на тёмную поверхность кофе. — Я думал, что сбежал, что победил, что вырвался оттуда.              Он остановился на минуту, сдерживая эмоции.              — Но она просто... позволила мне уйти. Она хотела, чтобы я ушёл тогда. Чтобы посмотреть, что получится после. Она не оставляла контроль всё это время. И, чёрт возьми, я понял это только сейчас.              — Гук...              — Она готовила меня, — продолжал он, и в его голосе появилась горечь. — Все эти «свободные» годы – они не были её милостью, блять. Это была чёртова подготовка! Сделать меня достаточно сильным, достаточно циничным, чтобы занять её место. Чтобы я был готов, когда руны активируются.              Тяжёлое молчание опустилось на комнату, и Чонгук почувствовал, как что-то старое и болезненное поднимается из глубины памяти. Он медленно поднял левую руку, провёл пальцами по внутренней стороне запястья.              Для обычного человека там не было ничего. Просто бледная кожа, тонкая и почти прозрачная в этом месте. Но энигма знал, что там, под поверхностью, словно написанное невидимыми чернилами, лежит переплетение линий: уроборос, змея, пожирающая собственный хвост; начало рун Семьи Чон.              Он помнил как сейчас момент, как впервые увидел их. Ему было шесть, он просто проснулся однажды утром с ощущением зуда в коже рук, а когда посмотрел – увидел тонкие белые линии, проступающие на обоих запястьях. Маленький мальчик мог только испугаться, сразу же побежав к матери.              Но Хёнджэ в своём привычном стиле посмотрела на его руки, в её глазах вспыхнуло что-то, чего маленький Гук тогда не понял. Она долго рассматривала проявляющиеся рисунки, её глаза блестели, а на лице была триумфальная улыбка:              — Наконец-то, — прошептала она, и это было всё, что та сказала тогда.              Потом ещё был Совет Старейшин, куда его привели совсем юного. Он боялся всех, хотел спрятаться, но сигма приказывала делать то, что велят напыщенные ублюдки в длинных мантиях. Все они были белыми как смерть, что склонялись над ребенком, изучая каждую линию и завиток, появившиеся на молодой коже.              Как он узнал только позже – руны не были магией, а он не был волшебником. Это была всего лишь… метка. Метка принадлежности, печать, поставленная самой судьбой на кожу тех, кто принадлежал к Древним. К тем, чьи семьи правили миром задолго до того, как появились короли и президенты, границы и государства.              Каждый потомок Древних рождался с этой меткой, скрытой в крови. Она проявлялась в детстве, обычно между пятью и семью годами, как тончайшие линии, будто нарисованные белилами на коже. Обычный человек не увидел бы их никогда. Можно было стоять в сантиметре от носителя рун, рассматривать его кожу и не заметить ничего, кроме обычной плоти.              Руны были заметны лишь представителям Древних, знающих всё о Совете, о Главных Семьях и о Пророке. Но узнать друг друга они могли из тысячи – каждый из тех, кто принадлежал или был потомком Древних, помимо рун, обладал более развитыми феромонами, чем остальные. Самыми сильными всегда оставались прямые потомки Главных Семей, но всякий Древний всё равно мог похвастаться особыми природными данными.              Руны не просто показывали принадлежность к миру Древних. Они определяли роль, судьбу, место, которое человек займёт в невидимой иерархии Семей, правящих из тени. Некоторые рождались со знаком советника – щитом, переплетённым с книгой. Такие становились правой рукой представителей Главных Семей, мозгом операций, теми, кто планировал и просчитывал. Другие носили руны воина – копья, щиты, языки пламени. Они защищали, сражались, входили в группы особого реагирования, которыми могли похвастаться и Чон, и Пак, и Юн. Были судьи с весами в круге, обвитые змеями – те, кто видел правду и выносил приговоры на судах Старейшин, недоступных для обычных людей. Но были и правители. Редчайшие руны среди всех доступных, появляющиеся один раз в несколько столетий. Согласно писаниям Древних, те, кто обладал подобными, были из Касты Высших. Тех, кто непременно находился на вершине пищевой цепочки, кто принимал самые важные решения и кто обязательно был внесён в учебники по истории.              Чонгук провёл пальцем по запястью, зная, что если он сейчас снимет рубашку, то уроборос окажется лишь началом. Змеи расползались дальше – они обвивали руки, поднимались к плечам, сползали на грудь и спину. Между лопаток, в самом центре, находилось изображение трона, окружённого пламенем и тенями.              Знак того, кто рождён править.              Он помнил первый день в их университете. Ему было восемнадцать, он уже был отцом, работал и днём, и ночью, в любой от учёбы перерыв, но искренне верил в то, что всё-таки сбежал от оков Семьи. Поступил на грант, выживал и прятался среди обычных людей, растворялся в толпе студентов и жил как все… так он хотел жить.              Но уже в первый день он их почувствовал.              Это было похоже на слабый электрический разряд по коже. Феромоны Древних всегда были более сильные, более концентрированные, чем у обычных людей; в тот раз они цеплялись за рецепторы, заставляя тело напрягаться в инстинктивной готовности. Энигма шёл по коридору общежития, когда ощутил это впервые там, где стоял запрет на Древних. В Лос-Анджелесе было наложено Вето Старейшин на нулевую территорию – вся Калифорния не подчинялась никому из Главных Семей, а курировалась напрямую Старейшинами. Именно поэтому среди всех штатов Америки, много лет назад, энигма выбрал именно ЛА.              Он развернулся и увидел его: высокий парень с серебристыми волосами стоял у окна библиотеки, листая книгу. Солнечный свет падал на его руки под определённым углом, и Чон увидел линии на пальцах. Тонкие, почти неразличимые для обычного взгляда, но для глаз Древнего горящие, как белый огонь на снегу. Щит и книга, переплетённые в сложный узор.              Ким Намджун, советник.              Парень поднял голову, их взгляды встретились. Секунда, может две. Они не обменялись ни словом, но оба знали.              Потом был кафетерий, неделю спустя. Чонгук сидел в углу, пытаясь быть незаметным, когда почувствовал новый всплеск феромонов. Резкий, холодный, как лезвие. Обернулся и увидел парня с тёмными волосами и острыми чертами лица. Тот наклонился за солонкой, воротник рубашки сдвинулся, обнажив шею. Там были весы в круге, обвитые змеями.              Мин Юнги, судья.              Их взгляды встретились. Парень усмехнулся понимающе, почти саркастически, и кивнул, сразу после этого уходя прочь.              А через две недели в спортзале появился третий. Широкоплечий, с яркой улыбкой, но когда он закатал рукава, готовясь к тренировке, Гук увидел руны на предплечьях. Копья и щит, языки пламени, поднимающиеся к локтям.              Чон Хосок, воин.              Они не планировали встречу, не планировали дружить или сближаться. Просто однажды обнаружили, что уже все между собой общаются, молча понимая почему это произошло. Им не нужно было больших представлений, вопросов или дополнительных испытаний. Каждый из них, включая Сокджина, был прекрасно осведомлён в том, кто есть кто. Все его друзья были потомками Древних, но в отличие от энигмы – не прямыми наследниками Главных Семей. Каждый имел за плечами причины, почему они скрывали всё это, пытаясь быть обычными. И каждый готов был помочь остальным, чтобы всё оставалось как есть.              Они сразу узнали Чона, его было бы глупо не узнать. Его не показывали на светских мероприятиях, не публиковали в СМИ, но его феромоны можно узнать из миллионов. Чонгук действительно обладал одним из сильнейших запахов, а от того ему требовались многочисленные тренировки по его укрощению ещё в юношестве. Он мог не просто влиять на людей, он мог искусно управлять ими, имея лишь феромон. Эти уроки были схожи скорее на пытки, но он отважно держался всё время обучения. Всё время… пока не убежал прочь.              Все они были там, потому что сбежали. От своих семей, от ролей, которые руны предначертали им от рождения. Думали, что смогут спрятаться в обычном мире, притвориться нормальными людьми.              Но руны не отпускали.              Они были записаны в самой крови, в каждой клетке тела. Можно было сбежать на другой континент, сменить имя, закрыть руны татуировками – всё было бесполезно. Древние узнавали друг друга инстинктивно, на уровне феромонов и меток, которые не скроешь ничем.              Сокджин был единственным из них, кто не бежал от семьи. Его семья была влиятельна, но внутри неё действительно царила любовь. Джин вырос в любящей семье, ему не приходилось скрываться. Он просто хотел получить образование вдали от давления Древних. Но увидев остальных, понял, что на самом деле его тянуло сюда из-за них.              Ровно двадцать три года Чонгук прожил после того, как сбежал из Главной Семьи. Ровно двадцать три года он убеждал себя, что ему удалось освободиться, удалось построить свою жизнь.              Но он всегда знал правду, хоть и убеждал себя в обратном.              Его принадлежность никогда не забывалась, ему лишь давали время. Чон Хёнджэ хотела не просто подчинения, она хотела самого достойного преемника, которому смогла бы оставить всё состояние и руководство Главной Семьи. И только теперь, когда он считается уже в некотором роде престарелым, находясь в своём вычурном и таком одиноком доме, глядя на собственное запястье, он чувствовал, как круг замыкается.              Как змея начинает пожирать собственный хвост.              — Моя мать показала мне Книгу, — сказал Чонгук тихо, всё ещё глядя в окно, — когда мне было шесть. Сразу после того, как Старейшины осмотрели мои руны.              Он услышал, как друзья переглянулись за его спиной. Никто из них не знал этого раньше. Но все знали о Книге, священном тексте Старейшин, где была записана вся история Древних: их прошлое, настоящее и будущее. Там были имена всех великих правителей, всех, кто изменял мир. И там же были пророчества. Книга была написана на древнем языке, доступном лишь единицам. Писания нельзя было изменить, они проявлялись самостоятельно.              Именно поэтому Книга была под секретным доступом в настоящем. Даже просто увидеть её могли лишь единицы, не все Старейшины могли пользоваться ей. Она хранилась под семью уровнями доступа где-то в Великой Башне, а попасть туда даже обычному представителю Главной Семьи было невозможно.              — Она открыла страницу, — продолжал энигма, — и показала мне рисунок. Там было изображение рун, идентичное моим. Всё, до последней линии, никаких других, — он замолчал, вспоминая. — Знаете, что там было написано? — он наконец обернулся, и в его глазах плескалось что-то тёмное. — Отмеченный. Тот, кто рождается раз в три столетия. Тот, чьи руны будут и у Пророка. Тот, кто должен изменить сам баланс власти в мире Древних.              Намджун медленно выдохнул. Мин сжал челюсти настолько сильно, что они начали ходить ходуном. Хосок просто смотрел, не отрывая взгляда.              — Вся её жизнь, — голос Чона стал жёстче, — все её эксперименты с моими братьями и сёстрами, вся эта гребаная лаборатория, где она выводила «идеальных» детей... Всё это было ради одного – она хотела создать носителя этих рун. Того, кто совпадёт с пророчеством.              Он снова посмотрел на своё запястье:              — И когда я родился, когда мои руны проявились... Она поняла, что добилась своего. Я не был её сыном, я был её творением. Совершенным оружием, которое принесёт ей абсолютную власть.              — Поэтому она никогда не отпустила бы тебя просто так, — тихо сказал Намджун.              — Она всегда знала, — прошептал он. — Знала, что я вернусь. Не физически, но... в итоге всё равно окажусь там, где она хотела. Во главе её империи, которую она строила.              План Хёнджэ заключался в том, чтобы создать уникальный клан, самый могущественный из всех возможных. Её никогда не интересовало владение лишь той частью мира, которая была отведена Чонам. Она хотела его полностью себе.              Согласно древним преданиям, следующий пророк будет обладать уникальной силой, ещё до этого не открытой в мире. Он будет тем, кто будет контролировать весь мир, кто откроет новое, вплоть до создания нового типа биологического оружия, наличием которого так славятся Древние.              Они никогда не были просто земными существами. Много лет назад, ещё до того, как последнее поколение человечества начало свой отсчёт, Древние уже пытались устроить в мире свои порядки. Согласно преданиям, запечатлённым в Кодексе Вечности, мир переживал не первый виток своего существования.              Первая Эра была эпохой абсолютного могущества Древних и длилась миллионы лет. Цивилизация достигла вершин, о которых современное человечество не смеет и мечтать: бессмертие стало обыденностью, материя подчинялась мысли, а границы между мирами стёрлись. Древние управляли самой тканью реальности, создавая и уничтожая вселенные по своей прихоти.              Но абсолютная власть породила Проклятого Пророка – существо, чья сила превзошла даже старейшин. В писаниях его имя вычеркнуто, заменено лишь символом: ⧖ – знак разрушенного времени.              Пророк увидел то, чего не замечали остальные: бессмертие превратило Древних в застывших богов, неспособных к эволюции. Мир загнивал в вечности, цивилизация погрязла в стагнации, а само существование утратило смысл. Совершенство обернулось проклятием. Именно тогда он принял решение, которое изменило всё.              Пророк разорвал цикл бессмертия, обрушив всю структуру реальности. Цена была абсолютной: 99,9% Древних погибли мгновенно, их бессмертные тела рассыпались в прах, когда само время перестало их удерживать. Мир откатился к изначальному хаосу, стирая миллионы лет прогресса в одно мгновение.              После этого выжили лишь Двенадцать Старейшин – те, кто успел укрыться в разломе, пространстве вне времени и материи. Когда пепел улёгся, они вышли в пустоту, где когда-то простиралась величайшая цивилизация.              И время начало течь заново.              Из праха Старейшины взрастили Вторую Эру, эпоху медленного возрождения. То, что обычные люди называли «началом времён», эпоха динозавров, первых океанов, зарождения жизни, было лишь очередной попыткой Древних восстановить утраченное. Каждый новый виток цивилизации от гигантских рептилий до современного человечества был экспериментом, попыткой вернуть миру прежнюю славу.              Только Древние больше не вмешивались напрямую. Они ждали. Согласно учениям следующий Пророк должен был завершить цикл Возрождения, вернуть Древним былое могущество или… или уничтожить мир заново.              Род Древних тянется сквозь бесчисленные эпохи: от Первой Эры до нынешних дней. Их история началась задолго до того, как первые звёзды остыли в небесах, и продолжится ещё долго после того, как последний обычный человек произнесёт своё последнее слово.              Намджун медленно кивнул, и его правая рука инстинктивно легла на грудь, где под рубашкой, на коже над сердцем, лежали его собственные руны. Он первым нарушил молчание, и его голос был осторожным, выверенным, как всегда, когда он касался опасных тем:              — Вернёмся к тому, что мы обсуждали раньше, — он наклонился вперёд, опираясь локтями на колени. — Люди твоей матери в тот же день, когда исчез Чимин.              Чонгук медленно поднял взгляд, встречаясь с другом глазами. Джун сидел неподвижно, его руки были сплетены в замок, поза казалась расслабленной, но энигма видел напряжение в линии плеч, знакомое выражение лица, когда мозг его друга работал на полную мощность, просчитывая варианты.              — Мы думали обо всех возможных причины их присутствия здесь, — продолжал альфа спокойно. — Чоны действительно спонсируют множество проектов в Калифорнии. Но они приехали без единого разрешения Старейшин и бортовых записей об их прибытии нет… а это может значить лишь то, что она приезжала сама.              Мин оттолкнулся от окна, подходя ближе:              — Они прилетели частным рейсом в обед. Пробыли в городе меньше четырёх часов и улетели обратно той же ночью.              Чонгук почувствовал, как что-то холодное скользнуло по позвоночнику. Он знал, как работают люди его матери. Эффективно, быстро, без лишнего шума. Но если ко всему прочему она была вместе с ними…              — Значит, она действительно причастна, — произнёс он медленно, и слова прозвучали как приговор.              Джун обменялся взглядом с Юнги, потом взглянув на энигму:              — Мы не можем быть уверены на сто процентов. пока это только совпадение. Но да... вероятность её участия крайне высока.              — Остаётся только вопрос... зачем, — бета встал с дивана, начиная медленно ходить по комнате. — Тебе тридцать восемь, больше половины жизни ты живёшь отдельно от них. Зачем ей вмешиваться именно сейчас?              Друзья снова замолчали. Никто не произнёс вслух очевидное – все в комнате понимали почему. Двадцать три года сигма не трогала ничего, что касалось Чонгука, открещивалась от связи с Чон Индастрис и самим Чоном, а тут резко… всё изменилось. Может, она решила, что время пришло. Может, увидела в маленьком омеге угрозу. Может, просто захотела напомнить, что контроль никогда не был потерян.              — Она хочет, чтобы я вернулся, — сказал Чонгук тихо, глядя в окно на огни города. — К Семье, к тому, для чего меня растили.              — Руны, — произнёс Мин, и одного слова было достаточно.              Энигма кивнул, не отрывая взгляда от панорамы. Где-то там, в этом океане людей и огней, мог быть Чимин. Живой, целый... но недосягаемый прямо сейчас.              — Кстати, — он обернулся, встречаясь взглядами с друзьями. — Она вызывала меня три недели назад, сразу после того, как я использовал доступ к архивам.              Воздух в комнате словно сгустился. Намджун выпрямился, Хосок остановился на полпути, а Юнги прищурился.              — И ты не пошёл, — это не было вопросом. Мин просто констатировал факт, изучая лицо друга.              — Не пошёл, — подтвердил Чонгук спокойно.              Несколько секунд никто не говорил. Друзья переглянулись, и в этом обмене взглядами читалось удивление – они не спешили его озвучивать, но оно сохранялось в воздухе, увеличивая напряжение. Игнорировать прямой вызов Главы Семьи Чон было... смелым решением. Или абсолютно безрассудным, в зависимости от точки зрения.              — Три недели, — медленно произнёс Ким. — И никакой реакции с её стороны?              — Никакой.              Бета присвистнул тихо, качая головой:              — Она ждёт. Хочет, чтобы ты пришёл сам.              — Тогда она будет ждать долго, — в голосе Чонгука зазвучала сталь. — Мне тридцать восемь лет, чёрт возьми. Я всего добился сам, без её помощи или поддержки. И если она думает, что я приползу к ней, моля о помощи... она ошибается.              Он подошёл к окну, глядя на город внизу:              — Я не тот испуганный пятнадцатилетний мальчик, который сбежал из особняка. Я не тот, кем она хочет меня видеть. И если придётся противостоять ей открыто... — он замолчал, сжимая кулаки. — Я сделаю это.              Юнги усмехнулся, скрестив руки на груди:              — Значит, вопрос остаётся открытым – что мы будем делать дальше?              — Продолжать искать, — ответ энигмы был мгновенным. — Каждую камеру, каждую базу данных, каждый след. Мне плевать как, но мы найдём его.              — У меня остались кое-какие связи в её офисе, — Мин сделал шаг вперёд, и в его глазах промелькнуло что-то острое. — Я постараюсь связаться с ними.              Чонгук резко обернулся:              — Серьёзно?              — Я могу попробовать пробить через них, — альфа кивнул. — Узнать, что она планировала, куда отправляла своих людей, но… — он поднял руку, предупреждая слишком ранние надежды, — это займёт время, неизвестно сколько. Штаб Главной Семьи не то место, где можно просто задать вопрос. Нужно действовать осторожно, иначе мы просто засветим источники и не получим ничего полезного.              Энигма медленно кивнул. Юнги был прав – слишком быстрые действия могли всё разрушить. Но ожидание... ожидание убивало его с каждым днём всё сильнее.              — Сколько примерно нужно будет ждать? — спросил он, стараясь держать голос ровным.              — Неделя, может две, — альфа пожал плечами. — Зависит от того, насколько глубоко она спрятала информацию.              Намджун встал, подходя к Чонгуку:              — Я проверю все финансовые потоки Чонов за последний месяц. Где-то должны быть следы оплаты… транспорт, жильё, что угодно.              — А я углублю проверку камер наблюдения, — добавил Хосок. — Может, мы что-то пропустили. Мы возьмемся за детальную проверку других штатов.              Чонгук смотрел на своих друзей, на единственных людей в мире, которым он доверял безоговорочно, и почувствовал, как что-то внутри, сломленное и истерзанное этими тремя неделями, начинает медленно собираться обратно.              — Спасибо, — сказал он тихо, и слово прозвучало просто, но от этого не менее искренне.              Юнги хмыкнул, отворачиваясь к окну:              — Рано благодаришь, мы ещё не нашли его.              — Найдём, — энигма произнёс это как клятву. — Что бы мне ни пришлось сделать, я найду его.              И в темноте наступающей ночи, в тишине огромного пустого дома, слова эти прозвучали как обещание… или как угроза. Он снова был готов на всё, чтобы вернуть своего омегу домой.