Пять стадий
29 марта 2025 г., 01:49
Примечания:
В моменте, отделенным «🌑🌑🌑» сцена рейтинга R, но далее 18+ прописаны со всеми подробностями — всё как нам нравится.
Запасайтесь непрерывным возбуждением - оно вам точно понадобится.
— Ребят, у кого что? — спрашивает Сынмин, распаковывая свой подарок. Легким движением он развязывает золотой бантик и разматывает подарочную упаковку на своей небольшой, но увесистой коробке, которую держит в руках так, словно уже знает, что там.
А там новенький айфон, ну или по крайней мере коробка от него. Разглядывая выпуклые надписи и осторожно проводя по ним кончиком пальца, парень осматривает коробку со всех сторон, словно не веря, что там правда айфон, который сейчас стоит как пол человеческой почки. А затем, под удивленные вздохи остальных в компании, Сынмин открывает трясущимися от волнения пальцами коробку и… его выражение тут же меняется. Если до этого на его лице отражалось удивление и неверие, то теперь — парень сначала неловко улыбается, блеск в его глазах меркнет, а затем он начинает чистым голосом смеяться, доставая из коробки айфон. Или, лучше сказать, его шоколадную версию. Комната тут же наполняется смехом, который раздается со всех сторон, отбиваясь от стен и приглушая тихую музыку, играющую на фоне.
«Повезло же, засранцу», — думает про себя Джисон, с болезненной завистью наблюдая за тем, как Ким откусывает кусок шоколадного, но, к сожалению, фейкогого телефона. У него самого аппетита не было от слова совсем. Он даже не то что не чувствует голод, отказываясь принять кусочек, который с улыбкой протягивает ему Сынмин — более того, он чувствует ком, встающий поперек горла. Чувствует тошноту из-за содержимого собственной коробки, которое предпочел бы забыть, как страшный сон. Он отдал бы все, лишь бы получить небольшую шоколадку, нежели то, что находится в розовой коробке на его коленях.
Стадия первая — отрицание.
Джисон полностью осознает, что отрицает, что это случается с ним. Это ошибка, ерунда, глупость, которую при первом же удобном случае нужно сжечь, или, как минимум, с неловкой улыбкой оглядываться по комнате, глазами ища виновника его дикого смущения и возбуждения — иначе его не пропустят в рай, в котором ему уготовано местечко, как хорошему человеку. Ну или, по крайней мере, он надеялся на это. Но наполнение коробки, которую он держит на коленях, сжимая пальцами так, что костяшки белеют, явно портит все его планы и надежды на сладкое будущее. Это совершенно точно ошибка. Этот подарок не предназначался ему, просто… просто так вышло, что этикетки поменялись местами, и даритель его подарка просто перепутал. Или же специально поменял имена, чтобы можно было посмеяться.
Но никто не смеется. Никто не выхватывает его подарок из рук, со смехом произнося слова, которые тут же успокоили бы его и разрушили волнение, поедающее Хана изнутри. «Джисонни, это же шутка! Это не твой настоящий подарок! Твой настоящий подарок мы спрятали, а это просто шутка, которую мы по глупости затеяли», — он надеется услышать заветные слова, как человек, потерявший близкого, надеется услышать, что это всего лишь недобрая шутка. Но этих слов все нет и нет, и парень, даже через «не хочу», даже сквозь отрицание, начинает осознавать, что это действительно его подарок. Даже несмотря на то, что это невообразимо. Понимает он, что реальность уже не изменишь.
Под шуршащим наполнителем своей квадратной коробки пару минут назад Хан нашёл небольшой тюбик с яркой расцветкой и белым тягучим содержимым, предназначение которого он не хотел бы знать. Тюбик нетронутый, герметично закрытый. Неиспользованный. Хотя бы какое-то успокоение, что по крайней мере за надписью, говорящей о том, что содержимое внутри пачки — это инструмент для уменьшения трения тел, скрывается именно оно, а не то, о чем подумал парень в первое мгновение, увидев беловато-прозрачную жидкость. Его в тот момент аж передернуло, почти вырвало прямо на пол, когда он только подумал о том, что может находиться в тюбике. Но потом, когда он прочитал названия на этикетке… что ж, тошнота не прошла полностью, но зато прошло ощущение, что его организм через пару мгновений может против воли хозяина вытолкнуть наружу содержимое его и так почти пустого желудка.
А рядом лежало… завернутое в розовую обертку нечто очень подозрительной формы, от одного только вида и представления которого по телу парня пробежал табун неприятных и холодящих мурашек, заставляя желудок стягиваться в тугой узел.
Джисон был, кажется, первым, кто открыл свой подарок, и тут же пожалел о том, что решил вообще это сделать. Сказать, что наполнение подарочной коробки шокировало его — это не сказать абсолютно ничего. Потому что Хан совершенно точно не был уверен в том, кому пришла идея, мало того, что просто додуматься до такой «оригинальности», так этому кому-то ещё и хватило смелости и наглости, чтобы реально купить… то, что лежало сейчас в его коробке. Потому что он не был тем типом людей, которые любят такие интересные подарки и такие извращенные пранки. Потому что он был слишком стеснительным для того, чтобы даже просто представить то, что из всех мемберов, такой подарок решили подарить именно ему. Невинному мальчику, который толком и не видел, ни смазки, ни… остальных сопутствующих предметов своими глазами. И всё же, пусть и поневоле, увидел. И не просто у кого-то, а у себя — как подарок. Как свой подарок.
Только увидев наполнение своего бокса, парень тут же закрывает, почти захлопывает крышку, словно каждая секунда, с которой он смотрит вниз на коробку, лежащую на коленях, становится для него невыносимым испытанием. Он просто не знает — что теперь делать, что говорить. А главное, кого «благодарить». Потому сейчас, сидя тише воды, ниже травы, он старается не дергаться особо сильно и вести себя так, словно его не существует в этот момент, чтобы на него не обратили внимание и не спросили о том, что получил он. А говорить об этом и о том, почему именно он получил этот подарок — означало конец относительно спокойного и комфортного мира, который так трепетно выстраивал Хан.
Он не знает почему, но чувствует, словно его в буквальном смысле прожигают взглядом. Однако стоит ему поднять голову, осматривая остальных, которые, кажется, заняты своими собственными подарками и радостями, то не видит он того, кто смотрел бы на него так, словно уже знает, что именно находится за четырьмя картонными розовыми стенками его коробки. Он мимолетно встречается взглядом с Ли и, когда тот замечает короткий взгляд, брошенный в его сторону, слабо улыбается в ответ, Хан чувствует как, сам не зная почему, смущается ещё сильнее, быстро отводя взгляд от нежной улыбки, трогающей чужие губы. Однако раньше, в любой другой момент, он бы поневоле засмотрелся на лицо своего лучшего друга, желая утонуть в чужих глазах, взгляд которых смягчается, когда тот улыбается. Но точно не сейчас, когда стыд окутывает его с ног до головы.
Хотя сам Джисон ещё полностью не знает, что там — у него есть лишь догадки и интуиция, которая говорит по крайней мере спрятать подарок себе за спину, чтобы скрыть его существование. Парень чувствует, как предательское волнение и жар разъедают его изнутри, а кровь приливает и к щекам, и к шее, и к ушам, и к… нет. Немного мотая головой и зажмуриваясь, он все еще видит, как перед глазами снова предстает то нечто, что было упаковано в красивую, металлического розового цвета бумагу внутри его подарочного бокса.
Взгляд Хана все так же бегает по остальным парням в кругу, пока он играет в маленького и явно неопытного детектива, мысленно пытаясь выяснить, почему именно его выбрали как получателя этого подарка, и какие у автора столь необычного набора в его руках были мотивы. И, к своему ужасу, ответ на первый вопрос он, кажется, знает. И от этого по коже Джисона снова бегут мурашки, заставляя его чувствовать холод, даже несмотря на то, что он сидит достаточно близко к камину, от которого веет жаром.
которым он как раз таки держит резиновый член, парень, в последний раз посмотрев на дверь своей комнаты, снова смотрит вниз, замечая как его пальцы продолжают неосознанно проводить по головке резиновой игрушки. И от этого действия он издает горький смешок. А тело его, тем временем, становится все горячее и податливее его шаловливым мыслям, которые уже привычно наполняют голову. Хан знает, что сейчас не самое удачное время, от слова совсем, так как за стеной этой комнаты находятся семь человек, шесть из которых, с каждой минутой, проведенной им взаперти с таким необычным подарком, начинают догадываться о том, чем парень планирует заниматься. А седьмой — Минхо — точно знает, что он будет делать.
Джисон знает, что если он и дальше продолжит маяться, борясь с желанием и отвращением одновременно, то потеряет время. Потеряет много времени, которое мог бы использовать по-другому. И вместо того, чтобы думать обо всех «за» и «против», он мог бы уже подготавливаться к тому, чтобы использовать подарок. И мысли, наваждения о том, как он бы мог удовлетворять себя так же, как и делает каждую ночь, только в этот раз с «дополнительным предметом в его арсенале» пожирают его изнутри. Вздыхая, Джисон пожимает плечами, мол он не он без импульсивности и рискованности, которая однажды явно не доведет его до добра. И, возможно, всего лишь возможно, "однажды" наступит сегодня.
Короткий взгляд снова падает на чужую кровать, и, вздыхая, парень в свободную руку берет вишневую, противную, гмо-шную смазку, пальцами нервно теребя крышку. А уже в следующие два широких, но неуверенных шага, Хан оказывается у чужой, аккуратно заправленной кровати, стоящей на чужой половины комнаты. Джисон проводит рукой по мягкому покрывалу, и по телу его бегут мурашки, словно он прикасается к чему-то запрещенному, к чему-то личному, к чему-то, к чему он прикасаться не должен. И одновременно он еле сдерживает визг, который, вырвавшись из его рта, звучал бы как ультразвук, чем как звук, принадлежащий взрослому мужчине. Потому что вот, елки-иголки, место, где Ли Минхо спит, возможно, даже думает о нем, о своем соседе по комнате, слушая его стоны.
Осторожно откладывая резиновую игрушку и лубрикант на прикроватную тумбочку, Джисон закусывает губу и краем глаза смотрит на дверь, которую он вроде как запер, по ту сторону которой все еще раздавались веселые и приглушенные голоса остальных. В дальнем углу его сознания появляется сомнение, которое, как он и боялся, пытается заставить его передумать. Колебания, кружащие в голове, заставляют Хана на пару мгновений замереть, потому что страх, что его поймают с поличным, отнюдь не низок. Но неуверенность и страх того, что может вообще не произойти — ничто, по сравнению с желанием, которое с каждым мгновением, как он оттягивает момент, лишь усиливается.
Опускаясь на чужую кровать, Джисон на пару мгновений прикрывает глаза, в последний раз повторяя, что он не готов сдаваться на пол пути. Все знают про его подарок, все знают про предназначение его и, наверняка, все уже даже знают об авторе такого бокса. Заталкивая сомнения подальше, одним движением руки парень срывает покрывало, лежащее на кровати. Долго не думая и забираясь в чужую кровать, Джисон до подбородка накрывается одеялом. От ткани пахнет приятно, по-родному. От теплого нежного на ощупь, одеяла пахнет точно также, как от его лучшего друга, которому принадлежит эта самая кровать. Единственное, не хватает самого хозяина этой кровати, одному Хану как-то немного даже одиноко лежать...
Его тело тут же окутывает тепло, которое с каждым мгновением превращается в настоящий жар, опускающийся по его телу вниз, в нижнюю часть живота, и еще ниже, заставляя член твердеть сильнее, тем самым заставляя выпуклость в штанах выпирать сильнее. И тело его невольно ерзает, пытаясь уже, так нетерпеливо, получить трение, которое сейчас так необходимо Хану. Эти ощущения, обычные ощущения для обычных парней, заставляют его чувствовать приятное смущение, снова окрашивающее щеки в розовый, пока еще не такой интенсивно-красный цвет.
Взгляд устремляется на потолок, простой белый потолок их с Ли комнаты, точно такой же, как и на половине Джисона. Но, вроде, матрас у его лучшего друга как-то более мягкий, подушка не такая жёсткая, а одеяло не тяжелое, а теплое и родное. У его хёна кровать более комфортная, что ли… К тому же, ощущения другие, сравнивая с кроватью самого Хана. Словно сейчас парень, лежа не на своей кровати, чувствует себя как сам Ли, который ночами напролёт слушал ломающийся, словно у пубертатного мальчика, голос Джисона. Который разбивался на мирриады осколков, растворяясь в ткани подушки, которую парень прижимал к лицу каждый раз, только стоны выходили из-под его, и так, мизерного контроля.
Руки на автомате опускаются вниз, скользя по телу. Одной из них парень начинает играть с резинкой домашних штанов, чуть ниже которой находилась выпуклость, которая требовала внимания, жар от которой волнами растекался по телу, смешиваясь в крови. Вторая рука поглаживает оголенную, благодаря вырезу на растянутой футболке, ключицу, кости которой заметно выпирали при каждом, даже самом малейшем и незначительном действии. Простое прикосновение, а оно одновременно и дразнит, и возбуждает. И, признаться, Джисон никогда не думал, что будет прикасаться к себе так, при свете быстро уходящего за горизонт, солнца, а не в темноте густой ночи, когда его не видно, но, как оказалась, слышно. Даже не подозревал он о том, что будет лежать на чужой кровати, подготавливаясь к тому, он сам не знает к чему.
Прежде чем Хан успевает подумать ещё раз, точно ли ему так важно вместо того, чтобы с остальными мемберами праздновать Рождество, лежать на чужой кровати, снова занимаясь грязными делишками. Его пальцы сминают край резинки пижамных штанов, а через пару неловких, тянущихся секунд, пальцы начинают спускать ткань штанов, вместе с бельем. Спуская слои ткани с бедер и худых, в отличии от имеющихся у его соседа по комнате, ляжек, Джисон думает, почему он так отчаянно ищет приключения на свою, теперь уже голую задницу. Когда его стояк, теперь уже беспрепятственно упирается в одеяло, пропитанное родным запахом, и ощущение того, как мягкая ткань соприкасается с чувствительной головкой, Хан вздыхает не то расслабленно, не то напряженно.
Рука, которая до этого почти мирно покоилась на его ключице, теперь тянется за голову, шаря в воздухе и пытаясь нащупать тумбочку, которая стояла у кровати. А теперь, по ощущениям, та словно испарилась, не оставив от себя и следа. В слепую так и не нащупав ни нужных предметов, ни самой тумбочки, на которую он положил их, Хан поворачивает голову назад немного. Убирая руку от бедер, он хватает в одну резиновый фаллос, а другой берет вишневую смазку, стоящую рядом. Взгляд падает сначала на один объект в руке, затем на второй, но, немного подумав, Джисон ставит резиновую игрушку обратно на тумбочку, пальцами сжимая тюбик. Для нее ещё рано.
Одним резким движением тюбик с громким, пронзающим тишину комнаты звуком открывается, и в нос снова ударяет химический запах искусственной вишни. Парень устраивается на кровати, наполовину садясь и опираясь спиной и головой о изголовье кровати. Джисон переворачивает тюбик и, сжимая его в одной руке, подставляет ладонь, тут же чувствуя как пальцы холодит, отнюдь не теплая вязкая жидкость. И откладывая сам тюбик куда-то на край кровати, второй рукой он начинает аккуратно играться с, на удивление, тягучей субстанцией, пальцами проводя по ней, словно рисуя невидимые узоры на ней. Это волнительный, запредельно волнительный момент, и от предвкушения пульс ускоряется, стуча в висках. Хан впервые будет растягивать себя, хотя раньше — даже в самых откровенных и грязных мыслях — даже подумать об этом не смел.
Ерзая, Хан пытается скорректировать свою позицию, устроившись как можно удобнее, чтобы ничего и нигде не мешало ему проводить — он надеется — приятный опыт. И если всё пройдет хоть относительно хорошо, то, возможно, всего лишь возможно, в арсенале Джисона появятся новые техники как... как делать себе приятно. И есть шанс того, что при других видах самоублажения, таких, какие он будет делать в ближайшие минуты, рука, которая уже привыкла действовать по одному и тому же принципу, не будет так уставать. Честно говоря, Джисон уже не чувствует собственные пальцы из-за интенсивности своих ежесуточных «ночных занятий». А вот если то, что он будет делать дальше ему уж очень понравится, то он, наверное, сможет даже подумать о том, чтобы приобрести навороченные игрушки для удовлетворения тела, которые будут давать гораздо более интенсивный результат, чем однотипное, заученное рукой движение... Он слишком далеко забегает вперед и немного сползает на кровати, опуская голову и пряча половину лица под одеялом, точно пытаясь спрятаться от своего смущения под чужим одеялом.
Измазанные в смазке кончики пальцев трясутся немного, то ли от страха быть пойманным, то ли от волнения и возбуждения, которые сплетаются в комок внутри тела Джисона. Опуская руку вниз, к нужному месту, он затаивает дыхание невольно, пальцы замирают в сантиметре от чувствительного колечка мышц, в которое до сегодняшнего дня не планировалось вставлять что-то. Тем более "что-то", подаренное... ему от Ли. Но какой Хан хозяин своего собственного тела, когда каждую ночь один и тот же порыв охватывает его, словно помешанного безумца. Порыв, заставляющий его каждую ночь проделывать все те же механические действия рукой, охватывает парня и сейчас.
Палец аккуратно проскальзывает внутрь, и тут же в теле появляется ощущение давления изнутри, которое, вроде как, характерно для первого проникновения в то место, которое предназначено совершенно не для того, чтобы вставлять что-то внутрь. Джисон не торопится, не желая делать себе неприятно, чтобы не травмировать себя в первый же его раз с проникновением инородных предметов в него. Немного подождав и застыв в одном положении, а после убедившись, что готов продолжать дальше, он аккуратно водит пальцем вперед и назад, чувствуя, как ему становится жарче под одеялом, пока он пытается понять, что делать дальше. Его движения каким-то образом находят точку, от которой по телу парня прокатываются мурашки. Хан снова пытается найти тот участок, который заставит его тело почувстовать тот же экстаз.
Получается далеко не сразу, только через пару блаженных минут Джисон задевает чувствительный комочек нервов кончиком пальца, совершенно не ожидав того. Но когда он снова надавливает примерно в то же место, его вторая рука, в которой находилась горсть смазки, которую он выдавил на руку, резко дергается, хватая край одеяла. Пару мгновений он этого даже не осознает, продолжая водить пальцем внутри себя, его затуманенный разум не дает ему подумать ни о чем, кроме блаженного ощущения. И только через пару мгновений парень понимает, что он невольно сжимает край ткани рукой, в которой всего пару мгновений назад была смазка. Небольшая паника на пару мгновений затмевает возбуждение, а затем отпускает, сменяясь на недовольство от необдуманных поступков. Из уст Хана однозначно вылетело бы смачное ругательство, если бы не тот факт, что за тонкой дверью до него продолжают доносится редкие голоса остальных мемберов. Те всё так же продолжали о чем-то возбужденно говорить, но Джисона не тревожили и не беспокоили. И от этого смущение, которое он попытался отодвинуть в отдаленные закутки разума, возвращается, снова наполняя его до краев. Бросая короткий и обеспокоенный взгляд в то место, где его рука сжимает одеяло, трясясь от того, с какой силой он сжимает кулак, парень вздыхает.
Понимая, что ничего уже он не сделает и даже если разожмет пальцы, пятно само по себе не исчезнет, он продолжает напрягать руку, с силой сжимая край теплой ткани. Ту на самом деле хочется просто откинуть, чтобы хоть немного остудить горячее, почти горящее по ощущениям, тело. Но он не может — потому что стыдно посмотреть вниз, окинув взглядом тело, которое словно больше не принадлежит ему. То словно на седьмом небе от восхитительных ощущений, интенсивность которых кропотливо увеличивается, когда Хан привыкает к непривычным чувствам. И тогда, мысленно заверив себя, что он точно готов к большему, готов продолжать, парень вынимает влажный указательный палец и, прикусывая губу, складывает вместе уже два пальца, снова аккуратно проталкиваясь внутрь.
На этот раз получается чуть легче, но ощущения более напористые, так как теперь объём, который его пальцы занимают внутри него больше. Но всё же не настолько, как когда он будет использовать новую игрушку, на которую ему стыдно даже смотреть. Джисон ерзает на кровати, меняя положение его тела немного, так как спина и шея начинают затекать от неудобной полу-сидячей позы. Приходится ещё немного поерзать на кровати, создавая еще больше трения как внутри, — когда пальцы проскальзывают по чувстительной точке — так и снаружи, когда головка его эрогенного члена трется о ткань одеяла. И даже этого небольшого, но такого приятного ощущения хватает для того, чтобы Хан наконец-то потерял остатки самообладания, за которые крепко держался так, как альпинист без обвязки, всеми силами цепляющийся в скалы, старающийся не упасть в пропасть вниз. Только вот Хан уже падает — безостановочно и безвозвратно. Точно так же, как падает каждую ночь.
Третий, безымянный палец внутри ощущается так, одновременно, болезненно-блаженно и мучительно-сладко. Глаза сами собой закрываются, а грудь под одеялом поднимается всё выше, губы тяжело хватают воздух, пытаясь наполнить организм, который работает на пределе, кислородом, плотность которого быстро растет. Рука Хана, которой он до этого сжимал одеяло, перемещается непосредственно под ткань, обхватывая пальцами твердый член. Как же давно Джисон этого не делал… и совершенно не важно, что с последнего его оргазма прошло едва ли меньше суток. Это все равно слишком долго, и теперь ощущения, когда он стимулирует сразу несколько чувствительных точек, по ощущениям, вызовут у него аддикцию к этому чувству. Вот была бы у него, например, лишняя пара рук, он бы прикасался к себе не только там, внизу.
Ему бы сгодилась совершенно любая пара рук. Взять хоть руки Минхо, которые в последнее время приобретали всё большую мышечную массу, когда он больше и больше тренировался. Руки его хёна скользили бы по хановому телу, прижимая к себе, пока губы того оставляли бы на бледной коже парня аккуратные поцелуи, вместе с тем шепча слова любви, или какие там ещё слова, обозначающие желание и привязку. Чужие руки прикасались бы к нему нежно, одновременно заставляя кожу под его прикосновнием гореть, чужие руки бы… они бы… боже… боже, боже, боже… насколько это… унизительно. Неправильно. Отвратно, чёрт возьми! Он пальцами копается в собственной прямой кишке, там, где его пальцы совершенно не должны быть! Он же пальцами почти... практически прикасается к своим отходам, причем делает это, чтобы ублажить себя! Фу, фу, фу! Волна стыда с новой силой накатывает на Хана, останавливая его действия мгновенно.
Стадия чертвертая — депрессия (разочарование).
И это не первый его раз за ублажением себя, да, возможно, другой техникой, но... но раньше такого не было. Не было отвращения к самому себе или разачарования, было только нескончаемое удовольствие, которе Джисон испытывал, ощущая, как оргазм накрывает его тело, принося с собой лишь облегчение. И да, дело в том, что теперь методы ублажения себя изменились, да, дело в том, что сейчас не поздний вечер, а в лучах вечернего солнца, открыв глаза, он может увидеть и рассмотреть себя. Да, дело в том, что он может рассмотреть то, как реагирует его организм на самые не невинные мысли о его соседе по комнате. Да, всё потому, что он может рассмотреть, как его тело невольно дергается, создавая трение, которое чувствуется так привычно-хорошо. Но недостаточно. И чувство стыда, вперемешку с отвращением к себе прибавляется в добавок и от того, что парень вместо блаженной тишины, слышит чужие голоса, чужой счастливый смех и чужие дружеские подколы.
«Зачем?» — единственный вопрос, который снова бьет в голову сильнее, чем кирпич, который Джисон хотел бы, упал бы на него прямо сейчас. Желательно на голову, что бы точно выбить эту дерьмовую идею из его мыслей. Желательно, чтобы он остановился и достал пальцы из себя. Желательно, чтобы пропало желание всё-таки взять с тумбочки резиновый фаллос и вставить его в себя. Желательно…
— Сонни, я войду? — из-за двери неожидаенно слышится сладкий, но нетерпеливый голос, сопровождающийся стуком. Минхо. Сердце Джисона пропускает удар, а дыхание замирает.
Ну конечно же, ему нужно войти в комнату именно сейчас, именно в этот чёртов момент Минхо понадобилось войти в их комнату. Закон сраного Мерфи, никак, чёрт возьми, иначе.
Парень распахивает глаза и испуганно таращится на дверь, за которой слышится приятный голос, который он одновременно, и хотел, и боялся услышать. И который он слышит сейчас. В самый, чёрт возьми, неподходящий из самых неподходящих моментов. Из всевозможных моментов, когда он, например, не лежал бы с голой задницей на чужой кровати и тремя пальцами внутри себя, хён решил прийти сейчас. Не пятью минутами назад, когда Джисон только начал прикасаться к себе, ни десятью минутами назад, когда он только внимательней рассматривал наполнение своей коробки, думая о том, нужно ли ему это всё вообще. Его хён пришел, как назло, именно сейчас, когда пути назад, когда дороги к отступлению больше нет. Когда остается лишь надеятся, лишь бы сосед по комнате не высказывал настойчивое желание войти в комнату.
— Что?.. Нет, хён!.. Я… не надо! Минутку, я сейчас только… — бормочет в панике Хан, подскакивая на кровати, и с резким хлюпающим звуком доставая из себя все три пальца. Морщясь от того, что этот склизский звук выходит нарочито резким и достаточно громким, чтобы за дверью его было слышно, парень сжимает губы в тонкую линию. Лицо, по ощущениям, снова вспыхивает c новой силой.
Откидывая воздушное мягкое одеяло, Джисон пытается придумать оправдание, даже не тому, что он захотел тут же испробовать новую игрушку на себе (но так и не успел этого сделать). Что тут объяснять — он просто хотел… скажем так, удовлетворить свои нужды, даже несмотря на то, что прекрасно осознавал то, что могут о нём подумать остальные мемберы, когда он уединился в своей комнате с боксом, интересное содержимое которого видели абсолютно все. Труднее, гораздо труднее, будет объяснить то, как он оказался в чужой постели, и почему, до этого гладко заправленная постель теперь вдобавок к тому, что она смятая, так ещё и обмазанная в смазке! Это ж какой Хан бесстрашный идиот, что он вот так бесстыдно заполз в чужую постель, залег под чужое одеяло и по неосторожности испортил то вишневой смазкой!
И ладно, если бы он просто находится на чужой половине комнаты, лежа в чужой кровати и под чужим одеялом и с головой на чужой подушке. Ладно, если бы он не делал никаких грязных делишек, а вместо этого бы просто лежал на кровати Минхо, просто наслаждаясь запахом и теплом соседской кровати. Тогда это ещё можно было бы списать на простую привязанность, или что-то тому подобное. Как Джисон, чёрт возьми, должен признаться, что он не просто лежал на чужой кровати, а позволил осквернить её своими действиями? Что сказать хозяину кровати, на которой прямо сейчас лежит? Как преподнести то, что он взаправду лежит на его постели Ли, вдыхая родной запах и вводит в себя пальцы, и, если бы его не отвлекли, то и фаллоимитатор, подаренный этим самым Ли Минхо? Кажется, у Хана в ближайшие секунды просто начнется истерика от отчаяния. Аж рвать волосы на голове хочется от того, что он чувствует себя зверем, загнанным в угол, из которого ему без последствий уже не выбраться. Изначально было не выбраться.
— Сонни, я войду, — произносит старший, и на этот раз это не вопрос, а это утвержение, которое ещё больше пугает парня, пока тот судорожно пытается сделать хоть что-либо, чтобы привести себя, или хотя бы кровать, в относительный порядок. Но дверная ручка неожиданно дергается, а сама дверь без предупреждения распахивается. Слишком резко для того, чтобы Хан успел среагировать и, как минимум, снова прикрыться одеялом и спрятать нагое тело.
Не нужно даже представлять, какую картину сейчас видит появившийся в дверном проеме Минхо, который, кажется, даже не поменялся в лице. Словно то, что он видит на одинадцать часов от себя вообще не удивляет. Словно то, что сейчас, видя кого-то на своей постели совсем его не удивляет, и он не шокирован тем, что тот совершенно-точно полностью голый. Старший лишь неожиданно голодным взглядом оценивает внешний вид его соседа по комнате таким взглядом, каким оценивают тысячедолларовых люксовых шлюх. На тех смотрят с желанием, полыхающем в крови, и, возможно, в сердце. И с точно таким же желанием сейчас Ли смотрит на чужое худое тело, замершее в испуге настолько, что хозяин этого тела даже не пытается прикрыться одеялом. А вместо этого, избирая тактику «не двигайся, и тебя не заметят», его Сонни просто замирает, смотря на него испуганными большими, как блюдца глазами.
— Я смотрю, этим моим подарком ты воспользоватся ещё не успел, а? — хмыкает Минхо, а его взгляд перемещается на его же собственную тумбочку, на которой стоял нетронутый фаллоимитатор. От того, с каким, видимо, наслаждением, старший смотрит на игрушку, Джисон хочет сгореть от стыда. А рядом, вдобавок, валяется ещё и открытый тюбик вишневой смазки, в которой были испачканы края одеяла, под которым сейчас лежал младший… Нет, конечно, Хан и до этого хотел просто провалиться под землю, но тогда желание затмевало его разум, а похоть наполняла его. Но теперь, когда на него, обнаженного, разгоряченного, со стоящим членом, смотрит посторонний человек, особенно тот, перед кем он боялся облажаться больше всего… теперь уже смысла отрицать что-либо нет. Да и раньше не было, но теперь симпатия, или скорее, отчаянное желание Джисона ощущается как самое тяжелое бремя, которое давит на него.
— Послушай, это… я могу все обьяснить. Я правда не… — Джисон шепчет треснувшими губами, слова его почти беззвучны, но горячи, так же как и его желание. Обьясниться. Он недоверчиво косится на приоткрытую дверь за спиной Минхо, за которой всё так же были слышны отдаленные части разговоров остальных мемберов. Телепатически парень умоляет хёна закрыть дверь, чтобы ещё какая-нибудь любопытная пара глаз не начала смотреть на него, пока он в таком чувствительном состоянии.
Хан трясется, желая просто возобновить прикосновения, которые заставляли дыхание срываться с приоткрытых губ обрывками. Но под таким пристальным взглядом чужого, пусть и такого близкого, человека, он понимает, что не может этого сделать, понимает, что нужно прикрыться, но тело словно окоченело и лишь вздохи продолжают нарушать напряженное молчание между двумя соседями по комнате, сейчас смотрящих друг на друга. Один — с испугом и стыдом, а также желанием, скрытым за этим самым страхом, а второй — спокойно, оценивающе, с растущей ухмылкой на лице.
— Я думал, ты научился пользоваться нашим замком. И знаешь, пару часов назад я как раз хотел посмотреть, что с этим можно сделать, но… признаюсь, рад, что до этого руки все-таки не дотянулись, — после пары мгновений молчания между ними признается Ли, слава богу, все-таки прикрывая дверь, вот только не так, как хотел Джисон. Он честно, до последнего хотел, надеялся, что старший, закрыв дверь, разделит их, оставит его одного. Наедине с самим собой, ну и резиновым фаллосом. Но, конечно же, всё идёт не так, как должно, и Минхо, закрывая дверь, остается с ним наедине. И, вместо того, чтобы одуматься и уйти, старший проворачивает такие махинации с замком, что Джисон не успевает уследить за движениями его красивых пальцев, пока те работают над сломанным замком. — Я потом тебя научу, хотя… тогда я потеряю много возможностей увидеть тебя в таком… уязвимом положении.
С каждым неспешным, почти ленивым, шагом хёна, сердце младшего, то замирает на несколько мгновений подряд, то снова отдается о грудную клетку слишком быстро. Чужая поступь, то, как непринужденно к нему приближался Минхо, оказывает на Хана странное, одновременно привычное, и очень навязчивое влияние, а его руки, если бы не сжимали простыни, потянулись бы к старшему, отчаянно пытаясь прикоснуться к хёну. Провести кончиками пальцев по мягкой коже. Обнять и, прижавшись к нему, не отпускать его до самого утра. Парень хочет убедиться, что это не сон, но если в самом начале этого вечера, когда Джисон только получил странный подарок, он, не веря глазам, желал, чтобы это был просто сон, то сейчас он хочет обратного. Теперь ему необходимо убедиться, что это все реально, что лениво, по-кошачьи грациозно, подходящий к нему Ли реален и реально делает шаги к нему, но не для того чтобы наказать его и, взяв за шкирку, вытащить его из кровати. Он хочет убедиться, что сосед по комнате подходит к нему с теми намерениями, о которых Хан мечтал, а не с последствиями, с которыми он боится встретиться лицом к лицу.
Взгляд Джисона не отрывается от глаз напротив, которые, по мере приближения, всё больше и больше наполняются хищным блеском, который так и манит. А когда он чувствует, как хён забирается на его кровать, упираясь коленями по обе стороны от бедер Хана, тот и вовсе чувствует, что от переизбытка противоречивых эмоций просто взорвется. В момент, когда склоняясь, горячее дыхание Ли обжигает чувствительную кожу его, Хан больше не может остановить себя. Он тянет к старшему руки, словно ребенок тянется к родителю, цепляясь за талию того и сжимая чужую футболку, расслабленно выдыхая. Потому что теперь, даже если хён все-таки захочет освободиться из тех неприятностей, в которые только что добровольно влип, Джисон его уже не отпустит. Никуда и никогда. Потому что боится, что если отпустит, то тот поймет, какая же всё-таки это дерьмовая ситуация, и какие подозрения на них обоих навел Ли, заперев за собой дверь.
— Если будешь слишком громким — пеняй на себя, но последствия будут, — голос чистый, звучит у самого уха, опьяняя мысли. Это должно быть угрозой, как минимум предупреждением, но Джисон не воспринимает это, ни как первое, ни как второе, потому что страха нет. Страх, страх быть пойманным был, когда он только начинал то, после чего дороги назад не оставалось, но теперь он добровольно сдается, поскольку уже не страшно. Не страшно, что последует осуждение — теперь последует только блаженное ощущение наполненности.
Стадия пятая — принятие.
С губ не слетает блаженная улыбка, когда сквозь пелену, погружающую Джисона в блаженное состояние эйфории, он чувствует, как чужие руки прикасаются к его шее, проводя пальцами по коже, под которой бешенно стучит пульс. И хён это явно чувствует, потому что оскал на губах того растет, обнажая белоснежные зубы, которые через мгновение впиваются в кожу в том месте, по которому только что скользили тонкие пальцы. Рваный вздох, слишком громкий для простого вдоха, но слишком тихий для полноценного вскрика, неожиданно срывается с губ Хана, застывшего от неожиданности. Но когда за неожиданным укусом следует зализывание раны, глаза невольно закатываются назад, хватка на чужих бедрах слабеет. Скользящие по его телу руки начинают стягивать с него футболку, а Джисон не имеет ни сил, ни желания на сопротивление, лишь послушно поднимает руки над головой, давая раздевать его.
Хан старается, честно старается, не подавать шуму, чтобы остальные парни за стенами комнаты их не услышали. Но с каждым небрежным, но аккуратными движением, по ощущениям, оставляющим на коже ожоги, сдерживаться, когда за прикосновением к его чувствительным соскам Ли накрывает его приоткрытые губы своими. Джисон приподнимает голову навстречу, прижимаясь к хёну в ответ, пытаясь сблизиться как можно теснее. Но, вместо этого, пальцы старшего хватаются за волосы на джисоновом затылке, оттягивая его голову назад, заставляя парня посмотреть Минхо в глаза. В глаза, в которых не видно ничего, кроме желания и отчаяния, которое тот старается сдержать, словно пытается сдержать агрессивную собаку на поводке, которая вот-вот сорвется, взяв свое. Кажется, даже радужки тонут в темноте расширенных зрачков, неотрывно разглядывающих тело парня.
Джисон сам тянется к нему, снова целуя его в губы, пока его руки оставляют талию старшего в покое, опускаясь к бедрам и, дергая ткань домашних штанов вниз, не желая терять слишком много времени, которого у них и так нет. Чужие штаны не поддаются махинациям Хана и приходится дополнительно развязывать тугой узел, который, по-видимому и держал свободную ткань на бедрах хёна. А в это время, лениво теребящий соски младшего, Минхо хрипло дышит, смотря вниз, а затем снова переводит взгляд на тумбочку, на которой валялась открытая вишневая смазка и, недалеко от нее, самый главный подарок, который получил Джисон. Чтобы молчаливая пауза, пока парень ногтями ковыряет узел, пытаясь развязать его, не была такой напряженной, Ли тихо интересуется:
— Сколько пальцев?
Джисон замирает на мгновение, обрабатывая в перегретом мозгу услышанные слова. Поднимая взгляд, он исподлобья смотрит на старшего, пытаясь понять «сколько пальцев» — что? Возможно, если бы он не был в такой спешке, а его разум не был бы наполнен только желанием поскорее развязать тугой узел, который, зараза, как назло не поддавался, то он мог бы понять, что Ли имеет в виду. Мог бы сразу понять, но понимает далеко не сразу, а лишь через пару неловких мгновений. И тут же снова опускает взгляд вниз, смотря на скрытую, но не скрывающуюся под слоями ткани выпуклость, к которой он старается пока что не прикасаться. Наконец-то развязывая шнурок, после развязки которого штаны на Ли остаются держаться чуть ли не с помощью Божьей, вздох срывается с джисоновых губ.
— Три… нет, два. Два… нет, я… чёрт, вроде два, да… — на выдохе бормочет Хан, уже и не помня, как далеко успел зайти в погоне за удовольствием. И теперь ему то, прошлое его отчаяние кажется смехотворным, почти позорным. Это ведь была, должна была быть просто игрушка, ничего более, а он так торопился, что теперь аж стыдно за собственную нетерпеливость. И старший, что самое неловкое, понимает это ханово чувство дикого стыда.
Ли хмыкает, то ли от ответа взволнованного Джисона под ним, то ли от того, что тот наконец-то стягивает с его бедер ткань, которая последние пол часа уже успела натереть во всех, кажется, возможных местах. Последние пол часа, все тридцать минут, чуть больше тысячи восемьсот секунд с момента открытия Ханом подарка, мысли Минхо были заполнены только одной вещью, одной картиной, одной фантазией. Господи, Иисусе, какого было выражения лица Джисона, который не ожидал такой «подставы». Это было просто незабываемо. И каждые пару секунд, через которые старший бросал на получателя его подарка ожидающие и голодные взгляды, предмет его обожания нервничал и краснел всё больше. А нервные взоры, обращенные то на камин, словно тот хотел избавиться от коробки, то на остальных парней, словно Хан гадал, кто мог вручить ему такой подарок, забавляли настоящего «автора», заставляя его сдерживать улыбку, чтобы не выдать себя.
Однако в момент, когда их с Джисоном взгляды пересеклись, он все-таки не смог сдержаться, и на его губых заиграла предательская улыбка, после которой Хан снова опустил голову. Словно тот не понял тогда, какой огромный хинт своей улыбкой, какую огромную наводку, случайно подал Ли ему тогда. Наверное, даже будь у Минхо огромная табличка с надписью «Я автор замечательного набора в твоих руках», его лучший друг не понял бы и того, будучи поглощенным своим стыдом и волнением. Примерно такие эмоции и хотел вызвать он у Джисона. Не ожидал, конечно, что те будут такими яркими и выразительными, словно тот вообще даже не пытался показывать безразличие и беспричастие к коробке в его руках. Конечно пытался тот показывать безразличие, но получалось это, откровенно говоря, плохо, просто ужасно, если быть точным. Минхо сам был бы в не меньшем шоке, если бы узрел вишневую смазку и резиновый член, как наполнение своего Рождественского подарка.
Но всё-таки, за то короткое мгновение Минхо, тем не менее, успел разглядеть и проанализировать все эмоции соседа по комнате. Смог разглядеть его желание попробовать это, скрывавшееся за многочисленными слоями сомнения и волнения. Потому и не вытерпел. Когда же Ян зачитал то, что предназначалось только Хану, в первое мгновение Ли дико разочаровался, так как не хотел, чтобы все, нет, буквально все, узнали о том, какие слова он так старательно подбирал для послания. Какие слова хотел написать вручную, но одновременно хотел подогреть интригу, потому что его сосед по комнате узнает его почерк из тысячи. Которые специально распечатал, выбрав максимально жирный шрифт, чтобы тот въелся в память его друга так точно. Но потом… потом всё вышло даже лучше, чем планировалось. Наблюдать за стыдом, красными пятнами, расцветающими на чужой бледной коже, было просто божественно. И так грязно. Так и хотелось просто встать с места, подойти и протянуть руку к горящему лицу Джисона, измерив жар, который с каждым мгновением лишь нарастал. Тогда тот выглядел таким разгоряченным, словно только что вышел из семидесяти градусной бани. Или в его лицо прилетела, раскаленная до бела подошва утюга.
Пока остальные мемберы обсуждали праздник, не обращая ни на что внимание, внимание Минхо было приковано к еле слышным звукам, доносящимся за дверью их с ханом комнаты. Но, как назло, именно он сидел в самом далеком от их комнаты месте. Закон подлости — тот, кому не сдались чужие вздохи, слышные из-за двери, сидел к ней ближе всех, пока Ли отчаянно пытался не отвлекаться на чужие разговоры, стараясь концентрироваться только на редких, но таких будоражащих, звуках. Да, он вел себя тогда эгоистично, отвечая на чужие вопросы простыми кивками и мотаниями головы, а когда его спрашивали что-то, на что ответ «да/нет» не подойдет, он просто пропускал чужие слова мимо ушей. Но ему были важнее не слова, которые он сможет услышать в любой другой праздник, ему нужно было слышать, а точнее, отчаянно прислушиваться к звукам, которые доносились из его комнаты.
Потому что это что-то новенькое. Каждый, еле доносящийся до его ушей стон, рисовал в его возбужденном воображении картины, которые кардинально отличались от более «обычных» вещей, которые он привык представлять. Стоны, которые каждый вечер слышал Минхо, кардинально отличались от тех, которые он улавливал совсем недавно, сидя в гостиной. Возможно, не в буквальном смысле, но в том, что тогда вместо простого секса он представлял то, как сосед по комнате, чёртов Хан Джисон растягивает себя, ублажает себя, играясь со своим чувствительным телом. Подготавливает себя к тому, чтобы ввести в себя резиновый член, хотя на месте игрушки мог бы быть член, собственно говоря, самого Ли. И если к каждовечерним стонам он уже привык, сдерживаясь до утра, чтобы подрочить позже в душе (так как ночью, в присутствии Хана, это слишком рискованно), то в этот раз не смог обуздать желание и сдержаться. Даже несмотря на то, что остальные сопровождали его вопросительными и любопытными взглядами; даже несмотря на то, что кто-то взял его за руку, предложив ему остаться в компании, и дать Хану возможность разобраться в своих эмоциях. Минхо всё равно не сдержался… и не пожалел.
— Два? А вздыхал так тяжело, словно были все три, или… не смею предположить, но и мой подарок, — хмыкает Минхо, тянясь к тумбочке и подхватывая с нее смазку, успев перевести самодовольный взгляд с фаллоимитатора на Джисона, который уже стягивает с него штаны вместе с боксерами, наслаждаясь открывшимся видом. — Но, смотрю, ты ещё не успел им воспользоватся. И мне повезло, что я пришел как раз вовремя…
Помогая хёну снять лишние тряпки и делая счет «один-один», тем самым оставляя того без одежды, Хан прикрывает глаза от наслаждения. А в нос снова ударяет всё тот же, вишневый аромат, который теперь, вместо противного и странного, кажется сладким и даже романтичным. Иронично, ведь всё, буквально всё, все эмоции, чувства, даже запахи, чёрт их побрал, кажутся другими. Руками обхватывая лицо, нависающее над ним, Джисон большим пальцем проводит по приоткрытым губам, фыркая, рассматривая лицо, которое находится запредельно близко к его собственному. К этим губам хочется просто прижаться, к этим губам хочется прижать свои губы, свою кожу, чтобы они покрывали каждый сантиметр горящего, липкого тела.
— Конечно, засранец пришёл на всё готовенькое, «не повезло бы тебе», как же, — не сдерживает язвительного комментария младший, передразнивая своего старшего и кривя лицом немного. Да, Хан передразнивает его, передразнивает своего хёна, которого, по идее иерархии, должен уважать. Понимает Джи, что это не есть хорошо, но делает это не потому, что правда хочется поязвить, а просто от переизбытка многих эмоций, он уже почти не контролирует себя. Хочется всего и сразу, так что он не знает за какие эмоции и модели поведения хвататься. Его тело умоляет о прикосновениях, о проникновениях, но парень держится, потому что знает, что чем быстрее они будут двигаться, тем громче будут стоны. А значит — тем больше шансов, что кто-то потревожит их, обрушив всё то, что происходит сейчас. Но он также знает, что они оба не остановятся, и даже если к ним ворвутся гости, то, скорее всего, никто, не считая, конечно, тех самых «гостей», не замрет как вкопанный.
Горячий поцелуй обжигает губы, непонятно даже чьи. Непонятно чье дыхание оседает на чужих губах тяжелее, кто контролирует их движения, неизвестно кто к кому тянется. Ясно одно — этот вечер будет самым лучшим Рождественским вечером в их жизнях. Им хватает только их одних, закатного солнца, струящегося холодными лучами в комнату, и вишневой смазки у Минхо в руках. И в момент, когда он слышит, как колпачок с резким звуком открывается, Хан поддается бедрами вверх немного, словно намекая на то, что нужно поторапливаться. Он бы просил, умолял о прикосновениях, но сейчас лишь может тяжело заглатывать воздух приотрытыми губами, когда чужие пальцы спускаются по его телу всё ниже. Влажные от смазки они оставляют следы на своем пути, а комнатной температуры крем теперь словно обжигает холодом горячую кожу. И это небольшое ощущение слишком разных температур, которые соприкасаются с друг другом, заставляет Джисона сжимать край одеяла. Он чувствует, как влажная смазка, которой он случайно испачкал ткань, приятно облепляет его пальцы, и ткань скользит в его руках, заставляя ногтями впиваться в нее чуть ли не до дырок. А его вторая рука обхватывает бедро Ли, сжимая пальцы и заставляя того шипеть.
— Я ещё даже ничего не сделал, а ты уже делаешь мне больно, — утрирует старший.
— Это я так готовлюсь к тому, чтобы перенаправлять свою энергию, — ответ его снова звучит язвительно, почти грубо, но он знает, что хён, даже если и притворяется, что он обижен, то он никогда не будет по-настоящему злиться. Особенно сейчас, в такой момент, когда любая неверная реакция может обломать всё. А парень то знает, что Ли не возьмет на себя такую ответственность, испортив настрой, и, благодаря этому, Джисону позволенно почти всё, а он останется безнаказанным. На какое-то время. — Ты же не хочешь, чтобы я стонал и что бы нас пойм…
Его болтливый рот тут же закрывается чужой ладонью, в которую парень недовольно стонет, протестуя и пытаясь убрать руку старшего со своего рта, чтобы продолжить игриво спорить. Но возмущение тут же испаряется, когда Хан чувствует, как в него снова проникает палец. Но не его собственный — хёна. И в этот раз ощущения даже лучше, чем когда он сам вставлял в себя пальцы, прощупывая почву. В этот раз чувство интенсивнее, тело парня сжимается вокруг пальца старшего сильнее, словно не желая отпускать, даже несмотря на то, что парень пытается максимально расслабиться, передавая контроль Ли. Второй палец входит также легко, кажется, даже легче, чем когда Джисон собственноручно делал это. Возможно, потому что это Минхо — с ним всё всегда становится лучше, легче, переносимее. И наслаждение, ощущение наполненности в буквальном смысле наполняет младшего, заставляя тихо ахать в чужую ладонь.
— Не хочу, поверь мне… потому и затыкаю тебе рот, — лаконично отвечает хён, зная, что не о таком, совсем не о таком, затыкании рта желал младший. Ли так и видит в глазах младшего желание, чтобы того поцеловали страстно, мокро и грязно. Но он никогда не упустит возможность немного поиздеваться над лучшим другом, тем более сейчас, вдавливая ладонь в его рот, перекрывая ему основной — в данный момент — способ получать воздух. Тем самым не оставляя ему никакого другого выхода, кроме как пытаться дышать маленьким и аккуратным носиком. А носиком то дышать оказывается тяжело, это видно по тому, как ноздри раздуваются, а грудина быстро поднимается и опускается, пока Джисон пытается глотнуть воздуха. Но оба они знают, что это не так плохо, как в скором времени будет.
А Хану уже не привыкать к такому, но тело, как назло, предает его, от нехватки густого воздуха заставляя того прерывисто дышать, отчаянно вдыхая. Он то думал, что привык к этому, привык к недостатку вообще всего, особенно кислорода; особенно, когда он по ночам прижимал подушку к лицу, пытаясь стонать хоть на децибел тише. Но теперь, когда вместо руки на собственном члене и подушки у лица он ощущает пальцы внутри себя, и руку, крепко затыкающую его рот, Джисон чувствует, как голова его кружится, а картинка смотрящего на него в безумном желании Ли, немного плывет. Но он не может перестать улыбаться в чужую ладонь, глаза закатываются в экстазе, а из еле приоткрытых губ он высовывает язык, кончиком проводя по ладони, чувствуя солоноватый привкус пота.
Замирая на мгновение, Минхо, чувствуя улыбку в его ладонь, не может не улыбнуться, хитро и яро оскалиться в ответ. А чувствуя, как язык немного щекочет его кожу, ему приходится закусить внутреннюю сторону щеки, чтобы не засмеяться, так как действие парень под ним проделывает так, что Ли действительно немного щекотно. Он двигает второй рукой немного активнее, пальцами нащупывая нужную точку, которая добавит ещё больше интенсивности и огня желания. И пока он это делает, пальцами толкаясь внутрь Хана, он склоняется к нему, на мгновение убирая руку от его рта. Но прежде, чем тот успевает сделать глоток воздуха, Ли склоняется над ним ещё немного, припадая к губам чужим и страсно целуя его, одновременно выдыхая немного воздуха ему в рот.
— Дыши, придурок… зная тебя, всё может пойти наперекосяк… — шепчет в губы парня Ли, отстраняясь на мгновение, за долгое время наконец-то давая тому вдохнуть полной грудью. Слова его, пусть и с грубым подтекстом, но тон его почти обеспокоенный. Но только почти. Потому что в его планах становиться более жестоким, безжалостным, не обращающим внимания на возможные непредвиденные ситуации. Которые он будет контролировать, чтобы его сосед по комнате потом не загремел в больничку от новых практик. Вот только контроль не отменяет жесткость, которую так жаждет старший, и чем дальше они будут заходить, тем жарче и интереснее будет в их комнате.
Джисон уже даже не язвит в ответ, не смотрит на старшего недовольно или, хоть капельку, презрительно. Просто потому, что сил на это нет. И когда Джисон, по мнению самого Минхо, заглатывает воздух слишком тяжело и громко, старший снова затыкает ему рот, вдавливая на этот раз ладонь чуть сильнее, до боли. Взгляд его, голодный и жадный, встречается с отчаянным и умоляющим взглядом из-под полу прикрытых век, и этот яркий контраст их разных, но таких одинаковых ощущений сопровождается влажным звуком, когда Ли достает из него пальцы. Так и не нащупав ту точку, не делая этого специально, чтобы первое его прикосновение к простате было более резким, когда они воспользуются игрушкой.
Пока старший хватает игрушку и смазывает ее во избежание столь высокого сопротивления при дальнейшем проникновении, Хан поскуливает, ерзая под Минхо, который, как назло, делает всё медленно. Он так хочет прикоснуться к себе, подрочить, содрогаться в конвульсиях, которые будут сковывать тело, когда он будет изливаться прямо на своего хёна. Но смотря тому в глаза, парень тяжело сглатывает и держит свои руки при себе. Потому что, чёрт возьми, каждый, кто сейчас посмотрел бы Ли в глаза, потерял бы всякое желание контролировать ситуацию. И сейчас, ведя себя послушно и не сопротивляясь, или не оспаривая превосходство своего соседа по комнате, он лишь раздвигает ноги чуть шире, когда чувствует как кончик резиновой игрушки приставляется к его сжатому колечку мышц. И когда она проскальзывает внутрь с быстро нарастающим давлением, Джисону стоит всё его самообладание, чтобы инстинктивно не сжать ноги. А возможно, он пытался сжать колени, просто сильная рука Ли не позволила ему сделать это. Он уже потерялся в опьяненных чувствах, двигаясь лишь на инстинктах, потакая желаниям и не заботясь о том, как выглядит в чужих глазах.
— Как же тебе это нравится… Так нравится, когда внутри вместо собственных пальцев ты ощущаешь что-то более толстое, да? Небось представляешь, что это член хёна в тебе сейчас, а? — рычит старший, склоняясь ниже, толкая игрушку глубже. Второй рукой он упирается в матрас рядом с головой Хана, влажные волосы которого небрежно разметались по подушке. Немного двигая рукой у его головы, он хватается за край подушки, выдергивая ее из-под чужой головы. Причем он совершенно не заботится о том, что младший, не ожидая такого подвоха, больно ударяется головой о изголовье кровати. Тут же слышится не то стон, не то всхлип со стороны младшего, и тот становится лишь громче, когда Минхо, недовольный своим громким товарищем, проталкивает в него игрушку до самого основания. И, бросая подушку куда-то рядом, тут же снова зажимает рот Хана ладонью.
Если бы кто-то зашел бы в комнату в это мгновение, то со стороны это однозначно выглядело бы как изнасилование, а не нормальный секс. Ли, смотрящий вниз, в глаза недо-партнёра, с ощутимым бешенством и желанием, зажимающий ему рот так, словно добавив ещё немного напора сможет раскрошить чужие зубы в порошок, вдавив их внутрь. Ли, вторая рука которого начинает быстро и ритмично вынимать и снова вставлять розовый влажный резиновый фаллос в задницу бедного Хана. Который, смотря на своего хёна влажными глазами, не сопротивляется, приподнимая бедра и лишь наслаждаясь каждым грубым, но наполненным любовью и желанием действием хёна. Глаза которого сверкают отнюдь не только от слез, от того блеска мазохистичной радости от того, как его втрахивают в постель. И плевать, что это даже не настоящий член, а всего лишь резиновая игрушка.
Джисон лишь кивает в ответ на его вопрос, так как, пытаясь издать хоть какой-либо звук, чувствует, как напор ладони Минхо на его рту увеличивается. Так, словно тот держит такую скрюченную над ним позу, не благодаря тому, что мышцы спины прокачаны достаточно хорошо, а так, словно он опирается лишь на Хана в буквальном смысле. И чем сильнее наклоняется старший, тем сильнее увеличивается давление, которое заставляет парня вжиматься в матрас под ним. И расплывчатый взгляд его метается к подушке, которую мгновения назад безжалостно выдернули у него из-под головы. И он знает, что будет дальше, знает, что его ждёт, какое наказание будет у него. И совсем не боится этого, потому что он уже проделывал это раньше, собственноручно затыкая свой рот… Волна экстаза электрическим током проносится по телу Джисона, когда Ли, подобрав нужный угол, толкает в него игрушку, заставляя того на миг забыть о том, что он должен быть тихим. Потому что за него это проконтролируют. Уже контролируют.
— Я предупреждал тебя о последствиях… что ж, ты доигрался, Сонни, но… тебе не привыкать, да? То как ты стонал каждую ночь… и пытался душить себя подушкой, что ли… так вот, душить теперь тебя буду я, — голос, раздающийся прямо над лицом Джисона, больше не имеет той теплоты и легкой игривости, что была в начале. В нем теперь только желание, страсть, которая переполняет его хёна. И парень не боится Ли, так же как и не боится его слов, хотя Минхо искренне посоветовал бы ему это. Потому что дальше будет тяжело, ой, как тяжело им обоим. — Но сначала передохни маленько…
Когда тяжелая рука на мгновение убирается со рта парня, губы Джисона тут же приоткрываются, заглатывая воздух, который до этого с трудом поступал в его легкие. Пытаясь хоть немного отдышаться, он чувствует, как развлекавшийся с ним его сосед по комнате не пытается снова заткнуть Хана, а просто продолжает двигать игрушкой внутри него. И очередное попадение по нужной точке, чувствительной простате, выбивает из парня то небольшое количество кислорода, которое он уже успел вдохнуть. Кусая и так израненные губы, парень умоляюще смотрит на своего старшего, но тот лишь молча держит взгляд, продолжая равномерные движения рукой, вводя и выводя игрушку. Взгляд в его глазах с издевательским сожалением сказал бы: «Видишь? Тебя нельзя не контролировать, без контроля наш интим сорвется к чёртовой бабушке, потому что ты не умеешь вести себя тихо». И этот взгляд полностью подчиняет себе.
Проходят ещё секунды, тишину которых нарушают грязные и хлюпающие звуки игрушки, рваные вдохи Хана и радостные, и возбужденные голоса на фоне, всё также раздающиеся за тонкой дверью. И по истечению этих блаженных секунд Хан чувствует, как подушку, которая ещё пару мгновений назад лежала рядом, прижимают к его лицу, надавливая. Заставляя задыхаться теперь полностью. Без возможности сопротивляться или остановиться.
Одна секунда. Джисон тихо стонет, чувствуя, что голос его полностью поглащается в материале подушки. Совсем так же, как выходило тогда, ночами, когда он сам проделывал такое. Только теперь давление сильнее, гораздо сильнее. Сильное, но недостаточное, чтобы вызвать панику. Потому что Минхо не допустит такого, не допустит что-то, из-за чего их первый опыт может пойти к чёртям собачьим. А ещё, потому что это ощущение полностью перекрывает давление внизу, когда кончик резинового фаллоса снова и снова попадает по простате, заставляя его твердый член дергаться в предоргазменных мини-конвульсиях. Липкий, теплый и влажный предэякулят смазывает красную головку, стекая вниз по стволу и сверкая в лучах вечернего солнца, попадающего на горячие тела.
Две. Всё та же черная картина, которую видят слезящиеся глаза Хана, даже когда он не жмурится что есть силы. Его тело, и так напряженное, чтобы не кончить просто от умелых движений рук Ли и игрушки внутри, напрягается ещё сильнее. Трясется. Потому что воздуха и так было катастрофически мало, а теперь его нет и вовсе. Словно он попал в космос, где лишь вакуум, да плавающие пред взором цветные пятна и звездочки. Джисон пытается вдохнуть, грудина поднимается вверх, ноздри раздуваются, пока тело намеревается снова задышать, но, как ни старайся, всё тщетно. Подступает паника, которая, вместо воздуха, понемногу наполняет его тело, туманя разум, в котором и так ни одна мысль больше не точная.
Отсчитав третью секунду, Минхо тут же убирает мягкий материал с чужого лица, который до этого так властно вдавливал вниз, прижимая к влажной коже. И то, что он видит сейчас, возбуждает ничуть ни меньше, чем момент, когда его глаза навсегда зафиксировали бесценную реакцию младшего на полученный подарок. Возможно, нынешний вид его соседа по комнате даже более яркий и запоминающийся, ведь, смотря на эти красные, приоткрытые губы, которые при каждом недо-вдохе шевелятся, высказывая немые слова, смотря на трясущееся тело Хана, хочется просто оттрахать его чуть ли не до потери сознания. И практически это и в планах Минхо. Но сначала он хочет выебать Джисона этим чёртовым розовым дилдо, который, как думал Ли, будет отличным Рождественским подарком его лучшему другу. Гордость, что если бы не его гениальная идея, то всего этого бы не случилось, придает Минхо сил и желания контроля. А потому его свободная рука, которая отложила его же собственную подушку в сторону, берется за чужой стояк, уже давно как требующий внимания.
Кажется, его хён не хочет разрешить ему дышать вообще, ограничивая количество потребляемого Ханом воздуха до минимума. Но эта расплывчатая мысль, коя приходит в голову, тут же ускользает, не давая парню схватить ее за хвост. Хан скулит тихо, стараясь как можно сильнее подавить звуки, чувствуя, как чужая рука обхватывает его член. Большим пальцем старший надавливает на пульсирующую плоть головки, круговыми движениями размазывая по ней предэякулят. Бедра Джисона на автомате поднимаются вверх, и он уже забывает о том, что у него есть возможность отдышаться, пока его старший не решил снова начать ограничивать — причем в очень существенных количествах — его доступ к воздуху. Потому что теперь, когда сразу две самых чувствительных точки ублажают одновременно… чёрт, теряется всякая потребность в воздухе, он нуждается лишь в ощущениях того, как чужая рука плавно и дразняще двигается на разгоряченной плоти.
Сдерживаться Хану стоит огромных, колосальных сил, которых у него почти не осталось уже после первых мгновений, когда его начали душить, и он, бедрами толкаясь в кулак своего хёна, чувствует, как оргазм подступает, а чужие пальцы давят на головку, перекрывая уретру. Назло. Молчаливо отказывая ему в оргазме. Хотя действия Минхо лишь ускоряются, снова и снова игрушкой попадая по простате Джисона, заставляя того кусать губы в кровь, пытаться отвлечься от желания завопить в голос. Джисон уверен, если бы у старшего была ещё хоть одна свободная рука, то его приоткрытый рот был бы точно захлопнут очередным грубым нажатием. А может его снова душили бы подушкой, от чего он не отказался бы, лишь бы спрятаться от хитрого взгляда хёна, не отрывающего от него своего внимательного и пристального взора.
— Сука, пожалуйста… — Хан тихо хнычет, руками тянется к чужой кисти и, впиваясь в нее ногтями достаточно, чтобы на бледной коже остались красные метки, ярко контрастирующие с ее обычной белизной. Но после сегодняшнего вечера, и Ли, и Джисон тем более знают, что их кожа не останется такой, как прежде. Одна будет покрыта следами ногтей, полумесяцами, кровавыми полосами, словно когти зверя полоснули по человеческому телу. А на второй будут равномерно высвечиваться следы зубов, прокусивших кожу и оставивших засосы на каждом свободном квадрат-сантиметре.
Старший, поедающий взглядом соседа по комнате, по взгляду чужому не понимает, но догадывается, о чём просит младший. О том, чтобы он, наконец-то, перешел к «более тяжелой артилерии», наконец-то начав трахать парня не резиновой игрушкой, а настоящим членом. Или, более вероятно, его Сонни молчаливым взглядом просит о разрешении, чтобы кончить; потому что то, как чужие пальцы до боли впиваются в его запястье, когда он кончиком ногтя давит на сочащуюся уретру, говорит лучше любых нечленораздельных слов, которые Хан пытается произнести. Но в любом случае, и то, и другое его лучший друг получит, тому лишь нужно будет потерпеть ещё немного, дождавшись, когда Ли устанет тешить свое эго, наслаждаясь такой властью над чужим телом и таким милым и неугомонным поведением младшего. Вжимая игрушку внутрь Джисона, он увеличивает давление, прикосновения к разгоряченной головке становятся болезненными, а стоны, слышащиеся под ним — лишь громче.
Чёрт возьми, если бы давление на сверхчувстительный кончик не было бы таким сильным, то оргазм бы уже давно настиг Хана, потому что сопротивляться двум, вскруживающим голову действиям, невозможно. Грубые толчки, от которых раньше было немного неприятно, приносят лишь крышесносное удовольствие, кое он никогда не думал, что испытает. Тихие и усталые хныки, скулеж и похожие отчаянные звуки кажутся достаточно громкими, что их слышно даже в гостиной, в которой — Джисону уже давно плевать — сидят остальные парни, которые абстрагировались от звуков и шума, который доносится из комнаты Хана и Минхо. Приоткрывая глаза, размытым, то от слез, то от мутного состояния в целом, парень смотрит вверх, на возвыщающегося над ним хёна, который с бешенным взглядом начинает давить на горло, снова не давая ему дышать. Рот тут же открывается шире, пытаясь загрести воздух, насытить им тело. Не выходит.
Точнее как — выходит, но того количества кислорода, что поступает в легкие катастрофически не хватает, и жалкие попытки вдохнуть не увенчаются успехом, кристаллически проваливаясь. До этого красное, словно рак, лицо медленно теряет краски, белея на глазах у Ли, который упивается такой властью. Нечёткий взгляд Джисона полностью обращен на его хёна, который оставил игрушку настолько глубоко в его теле, так что при каждом его ерзанье, та попадает по простате. То, как тот переключает все внимание на твердый член Хана, ублажая исключительно головку и пальцем давя на уретру, из которой сочится так, словно он уже кончил, заставляет парня снова хвататься руками за запястье старшего, словно пытаясь убрать его руку. Давление буквально со всех сторон, сладкие ощущения, которые смешиваются с ярой болью от того, как ему сдавливают горло тут же спадает, когда, толкаясь бедрами в последний раз, он чувствует как пальцы перестают перекрывать влажную уретру. И это молчаливое разрешение кончать не остается незамеченным. Не только ими. Давления на шею больше нет, и рваный отчаянный стон раздается по комнате, когда парень наконец-то кончает, изгибаясь в спине. Но стон в мгновение обрывается тихим, абсолютно непредвиденным стуком в дверь.
— Ребят, я… простите, что прерываю, но… — пауза, в которой оба узнают голос Чана, по звучанию которого можно легко догадаться, как тот, наверное, смущается, прерывая, как тот уже сам догадался, то, что происходит между двумя соседями по комнате. Особенно после того, как один из них получил такой необычый подарок от другого. — Но не могли бы вы быть немного… эм… сдержаннее, ладно?
Джисон, глаза которого в испуге расширяются, таращясь на дверь, кажется, забывает как дышать, даже несмотря на необходимость в этом, теперь боясь сделать лишний вдох. А потому, затаив дыхание, он пытается сдержаться, чтобы не заскулить, когда Ли, даже несмотря на то, что парень буквально мгновение назад кончил, продолжает хитро потирать его красную и ещё более влажную от спермы головку. Таращясь на дверь, за которой слышится явно смущенный и оттого тихий голос лидера, Хан пребывает в полнейшем шоке, почти в страхе медленно переводя взгляд на Минхо, который лишь лукаво улыбается ему, не останавливая свои действия ни на мгновение. Такое чувство, что даже если в их комнату, вот прямо сейчас, зайдет Бан Чан, Ли всё равно будет вести себя так же бесстрашно и нагло. И не сказать, что быть пойманным за таким занятием, очень возбуждающе или «прикольно».
— Конечно-конечно, Чанни-хён, будем потише, — отвечает тому Ли, прежде чем младший успевает заткнуть его или, как минимум, смерить того умолящим и, одновременно, неодобрительным взглядом. Потому всё, что остается Джисону, это просто лежать на кровати, прикрывая лицо руками, надеясь, что у них не появятся неожиданные гости в лице лидера.
Хан чувствует, словно против него сегодня весь мир, сегодня словно всё идет не по плану, и это «всё» он бы послал к чёртям. Тайминги сегодня просто восхитительные — сначала его спалили за очень непристойными вещами, и так получилось это сделать ни у кого иного, как у его восхитительного соседа по комнате, который стопроцентно знал, чем занимался его лучший друг. Потом припёрся еще и Чан, не дав самому младшему из них троих полностью прочувстовать оргазм такого рода, который точно останется в памяти у Джисона на всю жизнь. Можно будет уже не удивляться, если к ним завалится вся их группа, прервав то, о чём Джисон буквально, блять, мечтал большую часть свободного, и не только, времени. Надежда на нормальные потрахушки с нормальным членом, а не резиновой игрушкой стремительно падает, когда их лидер продолжает говорить.
— У вас там такие звуки, словно вы, эм… не знаю, душите друг друга, что ли, — нервно смеется старший, а парень просто хочет спрятаться под одеяло, заткнув уши, чтобы не слушать продолжающуюся болтовню двоих старших. А Минхо, словно совершенно и абсолютно монопенисуально на то, что, как-бы они тут почти трахаются, и тот продолжает вести непринужденную светскую беседу. Словно это не он сейчас обнаженный и стоит на коленях, упираясь ими в обе стороны от бедер подрагивающего Хана. Словно тот вообще не причастен к тому, что парню приходится переживать волны оргазма в тишине, ожидая, когда внимание соседа по комнате снова будет обращено полностью на него. Накаркал он, чёрт возьми.
В тот момент, когда до них обоих доходят эти слова, хочется просто разочарованно застонать и заплакать от смущения. Хитрый взгляд Ли, который до этого был направлен на дверь, возвращается к Хану, а последний просто перемещает взгляд на потолок и сожалеет о том, что вообще смог даже подумать о том, чтобы на него снова обратили внимание. У него нет сил смущаться, скулить или пытаться выбраться из-под хёна и забраться под одеяло; парень просто встречается взглядом со старшим и хочет даже выдавить из себя слезу, чтобы его хён сжалился над ним и не продолжал мучать. Потому что тот уже открывает рот, чтобы ответить их лидеру, который стал слишком любопытным. И, как назло, именно в такой неподходящий момент.
— Неужто звуки и правда такие, словно мы тут душим друг друга, а, Чанни-хён? — с этими словами Джисон, который до этого просто перевел взгляд в потолок и ожидал кончины этой беседы, теперь чувствует, как его шею снова стягивают холодные пальцы.
Он тут же дергается, пытаясь сбросить чужие сильные руки, хватающие его за горло и медленно усиливающие хватку, но не выходит, и Джисон просто безрезультатно дергается. А от этого игрушка, которая же оставалась на всё том же месте, в заднице его, снова давила на и так чувствительную простату, увеличивая накал страстей. Парень просто чувствует себя беспомощным, не смеющим оказывать сопротивление. Кислорода всё меньше, а слова, которые он отдаленно слышит становится все труднее воспринимать, потому что телу его нет дела до каких-то там бессмысленных диалогов между хёнами. Его телу нужен кислород, который оно не получает уже, ой, как долго. Но хватка лишь крепнет, а из голоса рвутся хриплые стоны, когда парень пытается вдохнуть хоть немного. И звуки его — непонятно — становятся ли громче от отчаяния, то ли, наоборот, тише, от нехватки воздуха.
— Правда? Действительно звучит так, словно кто-то кого-то здесь душит? — снова, чуть громче провоцирует Ли, но эти слова, кажется, больше не обращены к лидеру.
Теперь они адресованы полностью младшему, это он понимает точно. Потому что помутненным взглядом он видит не просто огонь в чужих глазах, а целый огнище, пожар, голодное пламя отчаянного желания. И то, как на него смотрят, не может не придавать чувство желанности и важности, даже несмотря на то, что его буквально душат, проявляя это желание. Но Джисон не против, просто не может быть против, в особенности когда его так же резко, как и сжали, отпускают. Воздух возвращается, снова наполняя горящие легкие, дыхание тяжелое и отчаянное, уже не заботясь о том, что лидер, стоящий за тонкой дверью, прекрасно слышит всё, что происходит внутри комнаты. И знал бы тот, как Хан благодарен тому за то, что тот не решил продолжать отвлекать их от потрахушек своими словами.
— Я, эм… наверное лучше пойду к остальным, — вместо ответа на вопрос Минхо бросает Чан, и прежде чем быстро ретироваться, он коротко добавляет, почти не слышно. — Просто будьте немного потише… пожалуйста… — но эти его слова вместе с последующими словами утопают в шуме пульса, что стучит у Джисона в ушах.
Когда их снова оставляют наедине, парень не может не смерить своего хёна недовольным взглядом из-за того, что их почти поймали с поличным. Их могли увидеть: нагих, горячих, и влажных. Хотя эти слова скорее всецело подходят Хану, потому что Ли ничего особо значительного и энергозатратного не делал, чтобы выглядеть горячо. Нет, конечно, тот безумно горяч, его тело ощущется так, словно у него жар, который быстро передается и его соседу по комнате. Который наполняет комнату, заставляя воздух сгущаться.
«Ненавижу тебя», — сгоряча одними губами шепчет Хан. Не переставая поражаться бесстыдности, бесстрашию и наглости старшего, парень недоумевает, как в начале этого вечера закрытый и тихий Минхо, сейчас разговорился настолько, что чуть ли не пригласил Бан Чана проверить, а действительно ли тут душат кого-то. Перегретым мозгом своим он не может понять то, что если бы его сосед по комнате подерзил бы ещё немного, попровоцировал их лидера, то их потрахушки прекратились бы тут же. Потому что, даже несмотря на то, что это долгожданный момент в жизни Хана, он бы не терпел такое поведение и не позорился, тем более перед кем-то ещё. А старший лишь косится на него с самодовольной улыбкой, всерьез не воспринимая то, что их как-бы прервали, очень напряженный момент. Как минимум для одного из них.
Игнорируя чужие беззвучные слова, Ли опускает руки к игрушке, что всё так же находилась на ее законном месте, и резко вталкивает её до самого её конца. Когда парень под ним при нужном попадании слабо вскрикивает, игнорируя просьбу Чана, оскал на лице хёна лишь растет. «Непослушный» так же, беззвучно, шепчет он в ответ, и тянется рукой к своей тумбочке, на которой валяется открытая смазка. Замечая, как глаза младшего округляются от удивления, а затем закатываются назад, Минхо хмыкает коротко, выдавливая в ладонь немного холодной субстанции и прикасаясь к своему члену, начиная распределять по нему лубрикант. И от того как, так давно ожидающий этого момента старший, да и его член, наконец-то прикасается к себе, чего не делал достаточно долго, по его позвоночнику бегут приятные мурашки, заставляющие его немного согнуться вперед, рукой оперевшись в матрас. Его лицо нависает прямо над джисоновым, липкие пряди которого прилипают ко лбу, и если бы его руки не были бы так заняты, то Ли даже проявил бы чуть больше заботы и отодвинул бы челку с глаз парня. Но он и так уже слишком заигрался, потратив слишком много времени на подготовку. И теперь, вместо того чтобы просто размазывать смазку по своему члену, он уже дрочит, двигая рукой и напряженно поглаживая себя. А на вопросительный взгляд младшего, тот фыркает и закатывает глаза, хотя в тех на мгновение проявляется уязвимость.
— Не залетишь, не волнуйся.
И конечно, не успевая ничего возразить, старший проталкивает в задницу Хана член, на этот раз настоящий. Живой, пульсирующий и такой горячий, заставляющий тело тут же напрягаться, чтобы сжать его внутри, не отпуская. И, боже, осознание того, что в Хане сейчас не просто жалкая игрушка, а самый что ни на есть настоящий член, восхитительно. В нем член того, кто думал о Джисоне точно так же, как он сам думал о нём. И одно только это дарит ему словно крылья за спиной. Ещё большее отчаянное желание дает ему энергию, закупоривая всю усталость, заставляя активнее прижиматься к Ли. Хватая того за плечи и оставляя на них полумесяцы от ногтей, Хан вжимается в него как можно ближе, ощущая, как их тела становятся словно одним клочком спутанных конечностей, пока грубые толчки отдаются вибрациями в телах друг друга. Слыша недовольный рык старшего, когда тот толкается в, уже растянутое нутро соседа по комнате, трахая его так, словно это их первый и последний раз вместе, Джисон опускает голову ещё ниже, зубами впиваясь в место между плечом и шеей старшего.
То, что происходит между ними — просто волшебно, во всех смыслах. Это то самое чувство, когда Хан может просто забыть обо всем мире, обо всех проблемах, которые, стоит ему только выйти на порог комнаты, свалятся на него тяжелым грузом. Это не просто ночная дрочка, когда нужно заставлять себя быть как можно более тихим, чтобы тебя не услышали. Это даже не тот момент, когда он достиг первого оргазма благодаря не собственной руке, а чужим действиям, что так невозможно-приятно кончиком игрушки массировали чувстительную простату. Сейчас всё гораздо лучше, гораздо грязнее и отчаяннее, нежели всё то, что было раньше. Каждый толчок, влажный звук шлёпанья тело о тело, разносящийся по комнате, каждое мгновение того, как его уже мягкий член, прижатый чужим телом к его животу, отпечатывается в памяти навсегда. Отпечатается и никогда не станет забытым.
Прижимающийся к Ли Джисон невероятно возбуждает, а ощущается это всё как рай на земле, пока он втрахивает младшего в кровать. Та расшаталась так, что теперь каждое движение слипшихся тел сопровождается скрипом, который заставляет зубы Минхо скрежетать от злости. Но он знает, что перебираться на кровать его соседа по комнате будет невыносимо, потому что оба вцепляются в друг друга так, словно отпусти они друг друга, иллюзия чувственного момента рассеется. А эмоции, что приносит их секс тут же раскрошатся, оставив их обоих в недоумении. Даже несмотря на то, что с недавних пор Хан был растянут, внутри него всё равно узко, словно всё то, что проделал Ли для максимального комфорта лучшего друга, полетело к чёртям собачьим. И, несмотря на то, что это не совсем то, каким представлял Джисона, когда по утрам занимался одним из привычных его ритуалов в ду́ше, удовольствие от того, как чужие мышцы сжимаются вокруг его твердого члена — неописуемо.
— Не нужно добавить больше смазки?.. Ты такой тугой… чёрт возьми, Сонни, ты не представляешь, какого это… — несмотря на затуманенный разум, находит в себе ответственность Ли, продолжая толкаться бедрами в младшего, пока тот поскуливает на его плече. Возможно, от боли.
Джисон же, в свою очередь, лишь издает протяжные звуки, которые, и возбуждают, и настораживают одновременно. Он знает, что Минхо заботится о нем, пытаясь не игнорировать желание оттрахать его тело до полусмерти, и он не может ответить на его вопрос позитивно. Потому лишь мотает головой, не желая переставать ощущать, как влажная и твердая головка члена тыкается в самую чувствительную точку его тела. Тем самым приближая, уже неизбежный, оргазм, второй по счету. Подряд. Хан чувствует его, чувствует то, как член его, измазанный в его же собственной сперме, отчаянно дергается, зажатый между их телами. Теперь, когда он может дышать полной грудью, — даже несмотря на то, что на него почти наваливается чужой вес — в далеком уголке сознания он не может не желать почувстовать снова ту нехватку воздуха. Когда холодные пальцы, словно удав, сдавливали его шею, а он, как дебил, продолжал улыбаться, получая годовой запас эндорфина и головокружение в придачу.
— Знаешь, так хорошо осознавать, что каждый раз, когда я слушал твои стоны… ты трогал себя только снаружи… а не внутри… — хриплый шепот Ли льется, растекается по воздуху, попадая младшему в ухо. Еле слышные слова смешиваются с коротким и тихим смешком, следующими за словами, что сейчас, даже несмотря на грубость, звучат для парня словно самый сладкий мёд. — И я первый в этом плане…
Минхо тоже чувствует, что он на грани; так и того, чтобы кончить, так и того, чтобы не потерять остатки самообладания. Ведь, пусть просьбу Чана они и не выполнили, делая тщетные старания быть тихими, но за тонкой стенкой всё так же находятся люди, их мемберы, которые, как и лидер, устав от шумов, могут заявиться к ним в комнату, прервав кое-что важное. Например, оргазм старшего. И это будет не очень, от слова очень. Внутри его соседа по комнате так жарко и влажно, что Ли хочется зарычать на ухо Джисону, что тот вечно будет во власти его. Но старший не делает этого, так как сам задыхается от быстрых и глубоких фрикций, которые отнимают возможность остановиться и сдержаться. А оттого он и не сдерживается, не может.
Возможно, будь бы на его хёне презерватив, он бы не почувстовал то, как тепло разливается по его телу в буквальном смысле. Не почувствовал бы, как внутри член чужой смягчается, потихоньку отходя от оргазма. И сейчас то, что они не использовали защиту, радует, как минимум Хана, потому что он в полной мере, словно грязная потаскуха, может почувствовать, как семя чужое наполняет его. Парень скулит одобрительно, самостоятельно пытаясь насадиться на чужой член, их движения, пусть и не синхронизированы, но горячи, потакающие один другому. Вместо простого бездвижия, когда в него продолжают толкаться, парень сам двигает бедрами, сжимая и расслабляя их вокруг чужого члена, доставляя им обоим дополнительное извращенное удовольствие. Непонято только, от чего рвано стонет старший — то ли от оргазма, который почувствовал, словно собственный, Джисон, то ли от его движений и усилий, которые парень вкладывает в эти движения…
А, нет. Хан понимает, почему он прочувствовал чужой оргазм, разливающийся в нём, словно свой собственный. Потому что он, оказывается, снова кончил. Коротко, менее интенсивно и менее заметно. Но главное — в унисон со своим хёном. Кажется, Минхо тоже почувстовал это, потому младший сейчас ощущает его пристальный взгляд на себе. Немного приподнимая голову со слегка влажного плеча, Джисон смотрит своему хёну в глаза, неловко улыбаясь и снова утыкаясь тому в плечо. Парень покусывает старшего, словно пытаясь отвлечь внимание от того, что он так быстро кончил. Но, не давая ему это сделать, Ли поднимает голову его с плеча, смотря пристально в глаза Хану, взор его немного плывет от интенсивности эмоций, а на лице, вместо тупой ухмылки, теперь тупая улыбка. Не особо-то и важно от чего у него это выражение лица; от факта, что они вместе или от того, как пьянящее возбуждение плывет по венам и артериям.
И теперь, по идее, их развлечения должны закончиться обнимашками на грязной, заляпанной вишневой смазкой и спермой, простыни. Но у Ли однозначно другие планы. Тот резким движением переворачивает их обоих так, что кровать неодобрительно скулит под ними, а Хан в итоге оказывается сверху, смотря недоуменными усталыми глазами на старшего — и это однозначно не кажется «концом».
Резкое перемещение его наверх заставляет Джисона испуганно до крови вцепиться в чужие плечи так, словно его жизнь зависит от этого. Открывая зажмуренные глаза, он ошеломлённо смотрит вниз, на своего хёна, нить осознания того, что их игры ещё не закончились пробирается в него, заставляя вдрогнуть. Минхо знает, что он устал, знает, что после второго оргазма сил осталось на донышке, но тот, несмотря на то, как тяжело Хан дышит, не желает останавливаться. Он видит в глазах старшего несмиренное и необузданное желание вымотать их обоих до конца, выжав все остатки. И он не может противиться тихому, еле слышному звуку голоса, который выразительно грязно шепчет «продолжай двигаться». А когда руки сжимают его бедра, опускаясь к заднице, сминая теплую плоть, Джисон сжимает губы в тонкую линию, чтобы не заскулить от отчаяния и невозможности отказаться.
В тот момент, когда его сосед по комнате начинает покорно двигаться, даже несмотря на усталость, глаза Ли невольно закатываются, чувствуя, как чужой вес приятно давит на него, еле ощутимо поднимаясь на его члене. И неуклюже, с громким хлопочным звуком, шлёпаясь обратно вниз. Это небольшое падение вниз заставляет младшего скулить, а старшего тяжело выдохнуть, сжав бедра до дрожи в руках. Джисон пытается подняться хоть немного выше, ведь дискомфорт, почти боль от резкого падения и глубокого проникновения, заставляет парня на глазах у старшего съеживаться. И Минхо не способстует более мягкому «приземлению», держа руки на его заднице, сжимая её и наслаждаясь мягкостью плоти, но специально не помогая младшему абсолюно никак. И всё-таки скулеж, рваные вздохи, умоляющие и слезливые глаза парня, тело которого, даже несмотря на усталость, способно выдержать гораздо больше, заставляют старшего, вольно-невольно, отбросить нежелание как-либо работать и помогать в третьем раунде. Потому он, удерживая задницу Хана, приподнимает его вверх, а затем резко, но не до конца, опускает вниз, неотрывно следя за выражением лица младшего. То граничит от двухсекундного наслаждения и благодарности, до того, что парень выглядит так, словно обмочится от отчаяния. Или от счастья. А может всё вместе.
Теперь боль скорее не от того, что чужой член толкается в него по самое «немогу», почти каждый раз попадая по простате, а скорее от того, с какой неимоверной силой холодные пальцы сжимаются на чувстительной коже Джисона. Но он не жалуется, лишь мысленно благодарит своего хёна за то, что тот всё-таки не продолжил бездействовать, лениво наблюдая за неудачными попытками его двигаться. И нынче, когда ему почти не приходится двигаться, он просто укладывается на грудь Ли, пока тот продолжает двигать его, грубыми прикосновениями придерживая тело, навалившееся на того сверху. Однако уже через пару мгновений парень чувствует, как одной рукой его за волосы оттягивают назад, заставляя всхлипнуть, чуть ли не закричать. Поддаваясь, он слезливым взглядом сверлит старшего, который продолжает стягивать в кулак его волосы, не давая возможности снова удобно устроиться на чужой грудине.
— Не-а. Ты думал, что ты будешь отдыхать, а я снова буду работать? Нет уж, Сонни, — легкомысленно объясняет тому Минхо, но, в противоречие своим словам, он поддается бедрами вверх, от нежданного движения по коже младшего бегут мурашки. Это действие старшего было сделано не для того, чтобы попасть по простате, а для того, чтобы парень понял, какое ещё количество удовольствия потеряет, коль, поддавшись усталости, перестанет двигаться. Минхо, засранец такой, знает, что им обоим выгодно, чтобы он продолжал двигаться, чтобы не останавливался, безостановочно доставляя им обоим удовольствие, словно шлюха на опыте, которую ничего уже не возьмет.
Вот только есть две крохотные, как и его член, проблемы. Джисон не шлюха, и совершенно не ощущает себя ею в момент, когда он объезжает своего хёна. Который, кстати, выглядит очень довольным и расслабленным, словно кот в масле, наблюдая за ним снизу, а одну руку вообще подкладывая под голову, словно тот вообще не напрягается. Как минимум от того, что на его члене в данный момент скачет его сосед по комнате и, по совместительству, лучший друг, а как максимум от того, что тот одной рукой непринужденно помогает тому подниматься и опускаться на его члене. И это ещё только пол беды.
Вторая крохотная проблемка заключается в том, что, мало того, Джисона шлюхой назвать язык не поворачивается из-за его неуклюжих движений. Так он, вдобавок, полная противоположность «на опыте», потому что, ох, как много у него сегодня «в первый раз». В первый раз сегодня Хан получил такой странный рождественский подарок, которым после и стимулировал себя, причем не снаружи, как обычно, а изнутри. После чего были чужие пальцы, ублажающие его внизу, так ещё и розовая резиновая игрушка, сейчас, скорее всего, валающаяся на полу от интенсивности их движений на уже расшатанной кровати Ли. Это всё — не упоминая погружения в себя чужого, настоящего члена, и того, что Хан кончил уже два раза подряд, и скоро кончит и в третий. А остановок впереди точно не планируется. Так что он — для Минхо, конечно же, — может быть кем угодно, но только не шлюхой, тем более «опытной».
Джисон двигается, стараясь не останавливаться, стараясь собрать всю волю в кулак и заставить их обоих кончить в последний, финальный раз. Джисон двигается, стараясь стонать как можно тише, ведь в соседней комнате остальные. Но ему так хотелось бы постонать в голос, покричать, чтобы голос его разлетался в вечерних сумерках, потому что главный и единственный, кто ему нужен, тот, кто уже находится рядом, прямо под ним. Именно ради этого человека он, превозмогая боль в напряженных мышцах, превозмогая желание просто остановиться и не мучать себя, не останавливается. И парень чувствет одобрение страшего, когда тот расслабляет хватку на его волосах, позволяя тому более свободно двигаться, не нагиная голову все время.
В это же время Ли, который, наблюдая и чувствуя чужие действия, ощущает, как сердце в груди, на которую пару мгновений назад ложился его сосед по комнате, делает кульбиты. Дыхание спирает от зрелища, которое расстилается пред его полуприкрытыми глазами. Хан выглядит как самая настоящая, и самая горячая, чёрт возьми, порно-звезда; с прилипшими к лицу волосами, тяжелым дыханием и стонами, которые он пытаеться сдержать. Так и хочется одновременно, и оттрахать того так, чтобы ноги парня не держали ещё несколько суток, так одновременно, в глубине сознания есть желание проявить нежность. Отчаянное, искрящееся пламя желания продолжает безостановочно разгораться и гореть в области сердца, а каждое движение парня сверху подливает масла в это самое пламя.
Чувствуя, что он снова так близко к тому, чтобы отпустить контроль, Хан умоляюще смотрит вниз, руками упираясь в чужие плечи, чтобы снова не свалиться вниз. Кончик члена с каждым резким и неравномерным толчком задевает простату, острые ощущения умело граничат с болью. Приходится сдерживаться, ведь если он кончит слишком рано, гораздо раньше своего хёна, то сверхстимуляция, а соответственно и боль будут сильнее. Хотя, куда уж там «сильнее» — на данном этапе, третьем раунде, Джисону кажется, словно вся смазка, которой старший смазал свой член, высохла и больше не справляется со своей единственной задачей, и не уменьшает трение. Возможно, ему так только кажется, а возможно, всё потому, что из-за его положения смазка так неудобно стекает вниз. Внутри него теперь ощущается скорее болезненное трение, нежели приятное, но ничего не останавливает ни его, ни его хёна.
— Давай, давай, не замедляйся, двигайся… ты же так хотел этого, так громко думал обо мне, так представлял меня… нас…
Слова, предназначенные для большего раскрепощения и открытия «второго», или какого там по счету, дыхания, лишь смущают Джисона ещё больше. Однако вместе с этим, появлется желание доказать, как отчаянно мечтал получить хоть одну десятую от тех ощущений, которые он испытывает прямо сейчас. И пусть доказать своё прежнее рвение достаточно тяжело, всё-таки третий раунд их идёт без остановок. Джисон старается как только он может, продолжая двигать задницей, наклоняясь вниз и по собственной инициативе целуя своего хёна. Поцелуй взрослый, пошлый и такой смачный. Подобных поцелуев, наверное, даже на запрещенных сайтах нет, ведь кто, как ни Хан, может одновременно влить в одно прикосновение губ столько грязной вульгарности и в то же время одинаковое количество неустанной любви. Кто, как не он, сможет передать столько тоски, отчаянной и слепой верности тому, кого так неудержимо желал.
Минхо, явно не ожидая этого, задыхается, теряясь в ощущениях, всё же отвечая на поцелуй, даже несмотря на то, что легкие горят от желания вдохнуть. На пару мгновений старший забывает двигать бедрами, просто замирая и давая себя целовать, давая чужому влажному телу прижиматься к себе. Тогда-то — в момент, когда по их губам словно проходит электрический ток, заставляя их кожу покрываться мурашками, Ли чувствует, как второй оргазм накрыват его с головой, оставляя его полностью обездвиженным и подчинённым действиям Джисона. Замирая на мгновение, а после обессиленный Минхо чувствует, как его руку кладут на что-то длин… его рука тут же сжимается вокруг члена соседа по комнате, чувствуя насколько мокрая головка от предэякулята и спермы, смешавшейся и стекающей вниз.
Когда Джисон кладет чужую руку на свой член — он уже не думает и перестал уже давно как, просто делает то, что хочет, то, в чем нуждается его тело, которое теперь, когда оно так близко к разрядке, даже не рассуждает о возможности сделать перерыв. Теперь всё расфокусированное внимание парня концентрируется только на том, как его член сжимают пальцы его хёна, когда тот находит в себе силы посмотреть на него. За окном уже давно потемнело, сумерки превратились в ночь, благодаря темноте, в которой еле различимы глаза, с жадностью пожирающие внешний растрепанный вид парня. Лишь из-под щели меж дверью, словно разделяющей два разных мира, появляется полоса света, которая просачивается в проем между дверью и полом, падая на горячие и крепко сцепленные тела Ли и Хана.
Тот двигается бедрами опять, но на этот раз вперед, а не вверх, переместив фокус на то, как его ублажают снаружи. В то время, как внутри член, пусть и мягкий, продолжает задевать чувстительную точку, снаружи доставленное удовольствие лишь сильнее, менее болезненное. Заставляющее мурашки снова и снова бежать по красной коже, чувствительной к любому прикосновению. Приоткрывая слипшиеся веки, Джисон смотрит в хитрые, но выглядящие такими уставшими, глаза своего хёна. Он чувствует, как вспышка страсти во взгляде его хёна угасает, а движения того превращаются в просто поглаживания, кропотливые оттого, что страсть их общая угасает, сдаваясь под напором усталости, тяжесть которой оба никогда не испытывали столь сильно, что сейчас. И даже когда поступательные движения рукой лишь дразнят его, Хан всё-таки желает добиться своего. И добивается.
Тонкие, не такие как в первый или второй заход, нити бледной спермы при завершающем толчке падают на грудь и ключицу Ли. Это заставляет того улыбаться, как кота, только не в масле, а в более приятной, вкусной жидкости - можно судить по тому, как Минхо пальцем подчерпывает немного вязкой жидкости и кладет ее себе на язык. После чего его глаза снова загораются, словно он, попробовав Хана на вкус, почувствал прилив энергии, которую срочно нужно потратить. Однако Джисон замечает, как огонь тот потухает, когда его, ни на что не смотря, хён, видит, что он сам еле держится, чтобы не завалиться вперед и просто не упасть на старшего. Парень чувствует, что его снова берут за задницу, но не для того, что бы снова насадить на член, а наоборот, чтобы поднять его, аккуратно усадив его на нижнюю часть живота Минхо. И сердце парня растапливаеться от этого молчаливого, но нежного действия.
Чувствуя, как подбородок соседа по комнате покоится на его плече, а тело тяжело ёрзает, устраиваясь на нём, Минхо вздыхает тяжело, его грудина, насколько это возможно под весом Джисона, приподнимается. Рука, которая пару мгновений назад обхватывала член, тут же поднимается к голове младшего, пальцы проходят сквозь слипшиеся и насквозь мокрые пряди в раслабленном темпе. Остатки возбуждения продолжают капать по венам, адреналин мало по малу сходит на нет, а тяжелое дыхание, попадающее на макушку Хана, замедляется. Когда чужой, такой любопытный носик аккуратно зарывается в твердое плечо Ли, тот не может сдержать смешок, наблюдая за тем, как парень отчаянно ищет как можно больше контакта и ласки после напряженных раундов. И каким бесчувственным нужно быть, чтобы не дать мальчику то, что он так ищет.
— Это было хорошо, — коротко хвалит старший, прикрывая глаза и немного ерзая под телом Хана, устраиваясь на матрасе поудобнее, или по крайней мере пытаясь это сделать. Ведь то, как его сосед по комнате раскидывает конечности в разные стороны, словно морская звезда, совсем не помогает погребенному под ним, Ли самому устроиться с комфортом на собственной же кровати.
И только сейчас он понимает, насколько компрометирующе выглядит их положение, но ему, как, видно, и Джисону, глубоко плевать на это. Плевать на то, что они оба, мало того, что голые и горячие, так ещё и оба испачканные в смеси вишневой смазки и их спермы. А от этого пострадало не только постельное белье, часть которого скомканной и темной массой лежало в углу кровати, или вообще валялось по центру комнаты, распластавшись на полу. Пострадала также кровать, которая теперь скрипит при каждом малейшем движении Ли, который уже понял, что удобно устроиться у него не получится. Одежда, смятая и мокрая валяется везде, где только можно, чуть ли не на лампе под потолком. Ярко розовый, чуть ли не светящийся в темноте фаллоимитатор, тоже лежавший где-то в стороне, покоился рядом с брошенной смазкой, гмо-шным запахом которой пропахла вся комната в радиусе двух метров. И всё же, этот беспорядок не оставляет на Минхо никакого отпечатка, он просто продолжает расслабленно лежать под Ханом. Им плевать на всё, кроме них самих и этого момента.
Обновленно: Стадия пятая — принятие. Окончательно. Двусторонне.
— Может всё-таки переместимся на твою кровать? — тихо вопрошает Ли, поглядывая краем глаза на чистую кровать соседа по комнате и замечая на её краю темный силуэт подарочной коробки, которую он подарил Джисону пару часов назад. И когда он догадывается, на губах растягивается еле заметная ухмылка. — Так значит, изначально ты не планировал осквернять мою кровать своими грязными делишками, а?
Джисон немного приподнимает голову, щурясь и всматриваясь в лицо напротив, а затем вздыхает тяжело. Щеки снова заливает краской, благо в темноте комнаты это не так заметно. Он кивает коротко в ответ на предположение своего хёна, не в силах ответить, но… но видимо его кивок воспринимается совершенно не так, как планировалось. Хана отсаживают, аккуратно садя на край кровати, перед тем как Ли меняет своё положение из горизонтального в вертикальное, шатко садясь на край кровати и держась за её боковины, чтобы сохранить равновесие. Наблюдая за тем, какими неловкими движениями старший через пару мгновений свешивает ноги с кровати и встает на пол, парень хочет подскочить, чтобы встать рядом, на случай, если его уставший хён упадет. Но прежде чем он сам успевает справиться с головокружением от резкой смены положения, сильные, но всё же немного подрагивающие руки подхватывают его, заставляя Хана взвизгнуть, прижавшись к чужому мощному телу инстинктивно. А затем его бросают, и небо с землей меняются на пару мгновений.
Дезорентированный Джисон жмурится, но уже в следующую секунду под своей спиной он чувствует собственный мягкий матрас, на который его поваливают, впридачу наваливаясь сверху. Парень лишь раскидывает свои руки в стороны, принимая в обьятия Минхо, который теперь, запыхавшийся лежит на нем, как мгновение назад на нём лежал сам Джисон. Когда же его пухлые щёчки покрывают поцелуями, Хан не может не улыбнуться вымученно, отвечая на них лениво. И всё-таки в его постели, чистой, с чистым и, главное, сухим постельным бельем лежать гораздо приятнее. Нежась в ласковых, сравнивая с действиями десятки минут назад, объятиях, до чувствительных к каждому шороху, ушек Хана доносится сухой голос его хёна.
— Тебе понравился мой подарок, понравилась коробка и то, что ты в ней нашел? — чужой хриплый шёпот ощущается прямо у ушной раковины, после чего снова следуют поцелуи, короткие, но наполненые лаской, когда его хён тычется носом в его висок, издавая короткий рык.
— Настолько понравился, что я испытал все стадии горя, — смеется Джисон, проваливаясь в долгожданный сон.
🌑🌑🌑
— Боже, да… — голос трескается, ломаясь, пока стоны становятся все более и более неконтролируемыми, даже несмотря на все усилия сдержать их. Слишком много всего, слишком много ярких эмоций, переполняющих тело, которое уже почти на краю бездны, которая затягивает его. Он борется сам с собой, пытаясь продлить свое удовольствие как можно дольше, не желая сдаваться под напором из сочетания ощущений, которые буквально вдавливают его в матрас, не давая перевести дух. Те, словно физически давят на его грудь, сердце в которой бьется, словно измученная птица в клетке. Тело трясется, покрываясь липким толстым слоем пота, который заставляет чувствовать себя ещё более мерзко и отвратно. Но это мелочь, пустяк, по сравнению с давлением, которое отдается в измотанном туловище пульсациями. С каждой секундой, как он продолжает двигаться, каждые несколько секунд отрывая бедра от матраса на мгновение, дышать становится все труднее. Организм все сильнее умоляет не то об отдыхе, не то о конце, от которого он упорно отказывается, то замедляя, то снова ускоряя темп. Глаза невольно закатываются назад, почти до боли, начиная слезиться от слишком большого количества сильных ощущений, которые омывают его волнами, словно соленые воды, омывающие песчаный берег. Чего только стоит открыть заплаканные глаза, чтобы посмотреть вниз, на движения влажной руки, пальцы которой кольцом смыкаются вокруг разгоряченной, пульсирующей плоти. Он дышит через стиснутые зубы, грудная клетка поднимается и опускается неравномерно, слишком резко. Соски выступают под тонким материалом футболки. Красные бусинки, выпирающие под тканью, так и умоляют, манят прикоснуться к ним, помассировать, погладить, потереть, расслабив напряжение и сделав ощущения еще более острыми. Даже легкая ткань, давно уже промокшая от пота, теперь давит на грудную клетку, мешая вдыхать и наполнять горящие легкие тяжелым комнатным воздухом, в котором чувствуется отчаяние. Его рваные вздохи заглушаются мягким материалом подушки, которую он прикладывает к лицу, и та чуть ли не душит его. В глазах темнеет еще сильнее, то ли от недостатка кислорода, то ли от головокружительных ощущений, которые граничат с болью. Однако, ни чувство, словно невидимые пальцы стягивают горло, ни эмоциональный и физический отклик происходящего не мешает ему продолжать прижимать ткань к лицу, лишь бы гортанные звуки, против воли вылетающие из его рта, были хоть немного заглушены. Пальцы плавно скользят по коже, создавая трение, которое с каждым мгновением становится все болезненнее и, противоречиво, приятнее. Прямо как его эмоции и мысли, ни одна из которых больше не сохраняется рациональной, ни хоть немного, но четкой. Все смешивается с похотью и неконтролируемым, безостановочным желанием, которое закипает в крови, пока его тело бьется в конвульсиях, пытаясь добиться того ощущения, которого оно так жаждет. Стоны перерастают в хныканья, заглушенные крики отчаяния, которые мир не слышит, потому что те поглощаются в материале подушки. Ритм биения собственного сердца, отдаваясь болезненной пульсацией, звенит в ушах настолько громко, что он не слышит своего собственного голоса, который, кажется, больше не принадлежит хозяину. Он мысленно молился бы, лишь бы звуки, которые создает его тело не услышали посторонние, да только мысли его были заняты другим. Другими, более неотложными фантазиями и желаниями, которые кружили в его голове, но рассеивались, как только испускался последний отчаянный выдох, прежде чем тело проваливалось в темную бездну забытья, куда он отправлялся каждую блаженную ночь.🌑🌑🌑
Хан сжимает пальцами картон так, словно не собирается отпускать коробку, хотя на деле был готов сделать все что угодно, лишь бы избавиться от подарка. Удобно стоящий рядом камин делал эту идею более заманчивой и привлекательной. Наблюдая за тем, как остальные парни открывают свои подарки и обмениваются шуточками, параллельно успевая поедать кусочки шоколада, которыми щедро делится Сынмин, разломав свой подарок, Джисон сжимает челюсти и заставляет себя считать вдохи и выдохи. Пока все остальные веселятся и со смехом шуршат своими подарками, делясь впечатлениями, он нервно ерзает на месте, борясь с отвращением, которое настигает его, когда желание снова открыть коробку и взглянуть на ее содержимое снова окутывает его. Но он старается улыбаться, пусть и через силу, ведь знает, что даритель этого недо-подарка сидит совсем близко. Он знает, что один из семерых в кругу рядом является инициатором его подарка, и это не облегчает его положение, а лишь заставляет Джисона чувствовать себя виноватым за его собственные эмоции. — Сонни, а у тебя что? — спрашивает Хенджин с любопытством, теребя в руках пушистый брелочек в виде монстрика в пастельной цветовой гамме от Версаче. Новая коллекция, и стоит он явно недешево, но подарок оправдан, и на лице получателя играет благодарная улыбка, не обращенная ни к кому конкретному. Никто не знает кто даритель какого подарка, и именно в этом заключается проблема. Есть семь человек — семь возможных подозреваемых — которые могли подарить Джисону такой интересный набор, которым он точно не планирует пользоваться. И тут остальные шесть парней, словно по команде, поворачиваются к нему, и каждая из искренних улыбок на их лицах теперь кажется Хану издевательской и ухмыляющейся, вместо искренней и расслабленной. Словно они знают о содержании его бокса, насквозь видя сквозь картонные стенки. И если до этого — до того как семь пар любопытных глаз начали разглядывать его и его коробку с подарком — Джисон был относительно спокойным, то сейчас его спокойствие моментально рушится, и мурашки пробегают по напряженному телу, когда он смотрит, то на остальных, то вниз на коробку на своих коленях, чувствуя как все мысли обнулились. Перед глазами снова, уже словно триггер, побуждающий рвотные позывы, встает изображение содержимого коробки, которое он больше не может развидеть, и Хан прикладывает все свои усилия, чтобы не поморщиться и не проигнорировать вопрос хена. Пытаясь придумать оправдание, он смотрит неотрывно на свою коробку, словно пытаясь взглядом испепелить те предметы, которыми он даже и не думал пользоваться. И в этом ему совершенно точно не помогают семь пар глаз, одна из которых точно принадлежит автору коробки, которую он все больше желает бросить в камин неподалеку. Парни его восторженно поторапливают и подталкивают к открыванию подарка во второй раз, после которого парень скорее всего захочет проверить, правда ли в ярко-розовой упаковке лежит то, о чем он отказывается думать. Или же кто-то просто прикольнулся над ним, как над дураком, а Хан, дурак, в это правда поверил. Поверил, что ему могут подарить такую мерзость, беззвучно обвинив его в… в том, в чем не принято признаваться. И от этой мысли живот Джисона тугой узел стягивает еще крепче, а он сам снова поднимает взгляд, пытаясь понять, кто автор такой идиотской шутки, на которую он повелся. На которую он не мог не повестись. — Ничего. Ерунда, — единственный ответ который выдавливает из себя Джисон, даже несмотря на то, что это, во-первых, лишь подогреет интерес остальных, ведь из-за «ерунды» не краснеют и не чувствуют одновременно, и испанский стыд, и все стадии горя. А во-вторых, даритель явно обидится, но, по крайней мере сейчас, внимательно наблюдая за выражением чужих лиц, парень не замечает никаких отличительных признаков, выражающих обиду от его слов. Голова как назло пуста. Хотя, как сказать «пуста»… скорее просто наполнена непристойными мыслями по поводу того, что находится внутри бокса с розовым наполнением, который преспокойно лежит на его, нужно признаться, немного дрожащих от волнения коленях. Просто невообразимо то, в какой ситуации Хан невольно оказался, и теперь приходится выкручиваться, как он может, пытаясь придумать хоть один план действий. Потому что сейчас он чувствует себя так, словно он — убийца в мафии и теперь отчаянно скрывает кто он, отмахиваясь и обливаясь от волнения пóтом, неприятной коркой облегающим его тело и сковывающим движения. Джисон не имеет абсолютно никакого понятия, как можно объяснить то, что при игре в «Тайного Санту» в его коробке, на которой жирным шрифтом указано его имя, оказалась смазка со вкусом вишни и предмет в неоново-розовой обертке, слишком сильно напоминающий резиновый член. Он не имеет абсолютно никакого понятия, как объяснить происхождение объектов в коробке, и мысленно продолжает отрицать происходящее, не зная, как ему действовать при дальнейших расспросах. Зная, что у него не получится по тихому подложить коробку в огонь, как отличное топливо для камина, он вздыхает, и пытается найти решение в его ситуации. Хан никогда, даже в самых грязных и пошлых снах, не то что не пользовался такой штукой, он ее в жизни не видел, и честно не думал, что увидит, но все-таки: каков шанс того, что распакуй он предмет, обернутый в розовую упаковку, он правда увидит там резиновый член? Может это просто прикол и просто имитация, а на самом деле там ничего такого нет? Вероятность, что это Рождество не запомнится Джисону как самое пошлое и грязное, еще есть. Хоть и ничтожная, но не нулевая. Пристальные взгляды остальных семерых парней заставляют Джисона приковать свой взгляд к коробке, пока он лихорадочно пытается придумать, как ответить на вопрос, который тут же следует за его неправдоподобным ответом. — Там явно не «ерунда», иначе ты бы так не краснел, бросая нервные взгляды на камин, — подшучивает Феликс, подчеркивая то, как Джисон неосознанно смотрел на камин с отчаянным и одновременно ошарашенным видом. Черт… Тут же опуская взгляд, Хан заставляет себя смотреть куда угодно, только не на камин и не на свой бокс. — Ну же, говори что там! А лучше показывай, — произносит младший, недвусмысленно тряся в воздухе своим подарком и улыбаясь. Джисон чувствует эту улыбку, которая, по его мнению, наполнена чистым сарказмом. Хан пытается снова вернуть контроль телу, в котором включается инстинкт «бей или беги», причем второй порыв явно сильнее всего остального, о чем он может только думать на данный момент. Когда Хан начинает приоткрывать коробку, его мозг подает сигналы о том, что нужно спрятать коробку. Да и самому не помешало бы спрятаться — неважно где: на кухне, в ванной или в своей комнате — и только там поближе рассмотреть подарок, уже там обдумав, а точно ли остальным нужно знать что у него. Неизвестно ведь, что остальные подумают о Джисоне, когда увидят недвусмысленные объекты в его боксе. В таком случае остальные мемберы скорее всего подумают, что это правда было его «тайным желанием на Рождество», а после будут смотреть вопросительными взглядами друг на друга, молчаливо задаваясь вопросом: «Кто вручил ему такой подарок?» Но… ведь это просто игра, верно? «Тайный Санта» — ведь просто безобидная, детская игра, в которой не место пошлостям, так ведь? Да, это однозначно просто игра, а внутри просто игрушка. Детская. Правда совсем не та, которую так хотят получить дети, играя в Рождественскую игру в кругу друзей. С возрастным ограничением 18+. Всего лишь игрушка-обманка, что-то упакованное в форму фаллоимитатора… С этим самовнушением, которое Хан упорно продолжает мысленно твердить, он подрагивающими руками открывает коробку, чувствуя как его буквально передергивает от тех же предметов, которые он — да и, впрочем, все остальные парни, которые придвинулись ближе — видит внутри. Все то же розовое шуршащее наполнение, которое даже не скрывает того, что внутри, именуемое дарителем как «подарок». Розовая, или скорее красная баночка закрытой, слава богу, герметичной смазки со вкусом вишни; и нечто, обернутое ярко-розовой оберткой, нечто, на что Джисон боится просто бросить взгляд. А, и еще там внутри, под всем этим оказывается небольшая открытка, которую кто-то из парней вытаскивает из коробки, и зачитывает вслух, прежде чем Хан успевает вырвать ее из чужих загребущих лап. «Счастливого Рождества! Очень надеюсь, что тебе понравится мой подарок, и что ты найдешь ему хорошее применение. В себе». И смайлик. А за этим текстом, как назло, огромным шрифтом напечатанным на клавиатуре, вставлен безобидный смайлик. Гребаный смайлик. Как будто бы это нормально. Как будто бы это все не меняет небо и землю Хана местами. Как будто бы предпоследние два слова, зачитанные звонким голосом Чонина не повергают всех в шок, заставляя всех восьмерых парней замолчать на пару мгновений. А затем все продолжается: смех, веселье, и разглядывание подарков, а точнее, только его подарка. Как будто бы ничего не произошло. А произошло много чего. Например, произошло еще более резкое покраснение кожи Джисона в области шеи и щек от стыда. Например, произошло то, что он чувствует себя так, словно он застыл, скованный смущением, а время вокруг него — нет. Словно этот момент нарушает только его спокойствие и баланс сил, но никак не затрагивает остальных. Неловкий смех Чана первым нарушает тишину. Хан замечает, как тот, заливаясь краской, мотает головой и отворачивается, специально не смотрит на содержимое коробки, словно не желая смущать его еще больше, пока остальные мемберы рассматривают, почти пожирают глазами наполнение коробки с именем парня. И в какой-то момент, скорее всего в тот, когда Чанбин шутит о том, что парень устроил себе такой подарок сам, загадав такое желание, в Джисоне словно что-то щелкает, заставляя его вернуться к реальности, чтобы не провалиться под землю от стыда. Джисон, не успевая отдать отчет своим действиям, резко вскакивает на ноги, выхватывая из чужих рук собственный бокс, и, успевая подхватить и небольшую открытку, он срывается со своего места на полу. Выбегая из гостиной, словно ошпаренный, парень пробегает мимо остальных, чуть ли не спотыкаясь и не позоря себя еще сильнее. Он пытается запереться в своей спальне, его пальцы судорожно крутят дверной замок, в поисках уединения. Тонкая дверь, словно сделанная из бумаги, полностью не справляющаяся со своим предназначением по заглушению чужих голосов, с громким звуком хлопает. Сама по себе дверь просто ужасно справляется со своей работой — мало того что ее словно нет, а голоса за ней все так же хорошо слышны, что еще хуже — с замком в последнее время проблемы. А времени, чтобы исправить неполадку, из-за слишком плотных графиков, как назло, ни у кого нет. Еще бы, на носу праздники, нужно порадовать фанатов удвоенным количеством контента, как можно больше. И теперь, чтобы запереть дверь в его комнату, приходится прикладывать немало усилий, подключив как физическую силу, так и логику, чуть ли не Божью помощь, пытаясь понять под каким углом нужно повернуть замок, чтобы запереться изнутри. А делая это еще и одной рукой, это действо становится куда более изощренным. Когда запереться, вроде как, получается, а раздающийся щелчок прорезает относительную тишину комнаты, Хан прижимается спиной к холодному дереву, чувствуя, как сердце в груди бьется слишком быстро, для того, чтобы пульс его можно было считать нормальным. Слишком быстро, чтобы убедить себя, что все нормально, и что он хладнокровно отреагировал на подарок. Сейчас Джисон мог бы издать облегченный выдох, если бы до этого среагировал раньше и отобрал бы свою коробку, не позволив остальным увидеть наполнение в цвете барби, которое вызывало и отвращение, и гнев. Если бы он не слышал обсуждение остальных мемберов о его подарке, сейчас, стоя за дверью, разделяющей их. Мельком опустив взгляд на незакрытую коробку, Хан плюет на то, что крышка осталась лежать на полу в гостиной, рядом с местом, на котором он еще пару мгновений назад блаженно сидел, наблюдая за тем, как все остальные распаковывали свои подарки. Парень закусывает губу, стараясь не придавать внимание возбужденным и удивительным разговорам, которые велись в гостиной по поводу его подарка и того, кто подарил ему такое, по словам Чана, «безобразие». Пока остальные играют в мафию, пытаясь вычислить, кто реализовал такой подарок, Джисон тупо пялится в окно, пытаясь успокоиться и уговорить свое тело снова начать двигаться. Резко — пока еще мужество не покинуло его — выпрямившись, он на трясущихся от волнения ногах приближается к своей кровати и оседает, почти падает на нее, словно марионетка с оборванными нитями. Пульс стучит в ушах, перекрывая разговоры и короткие смешки, когда очередная догадка одного из семерых парней за дверью снова оказывается неверной. Прижимаясь к изголовью кровати спиной, Джисон сжимает коробку крепко-крепко, противостоя желанию вообще не заглядывать внутрь в очередной раз. С выдохом, наполненным безвыходностью, он все-таки решается снова посмотреть на содержимое его бокса. Сердце замирает, только взгляд падает на достаточно крупный объект, обернутый в девчачьего цвета розовую оберточную бумагу. И еще на мгновение парня снова окутывает отвращение, его пальцы невольно разжимаются, а коробка падает на его колени. Выступающий кадык дергается, когда парень нервно сглатывает, не то ком, не то тошноту в горле. Он протягивает правую руку к коробке опасливо, словно откуда ни возьмись, из картонных стен на него выпрыгнет змея и цапнет его. Хотя, возможно, это было бы даже лучше, если бы это значило оттягивание момента, когда ему все-таки придется рассмотреть свои «подарки» поближе и утолить дикое любопытство. Первым делом Хан достает открытку, которую он небрежно кинул внутрь, когда, выхватив ее из рук Чонина, сорвался с места и ворвался в свою комнату. Джисон снова перечитывает ее, внимательно рассматривая каждую буковку, нарочно напечатанную самым жирным шрифтом, который только уместился на небольшом клочке бумаги. Рассматривая текст так, словно слова были написаны от руки, и он по почерку смог бы найти автора сего интересного набора в его руках, он вздыхает. «Счастливого Рождества! Очень надеюсь, что тебе понравится мой подарок, и что ты найдешь ему хорошее применение. В себе», — все та же бесящая, разжигающая гнев, надпись встречает его, заставляя глаза наливаться кровью, и краснеть еще сильнее. И ироничный смайл, которому Хан хочет ногтями выцарапать глаза, все так же стоящий в конце, словно это все еще безобидный пранк. Теребя бумажку пальцами и переворачивая ее, чтобы рассмотреть вторую сторону на предмет возможных улик, которые помогли бы ему раскрыть так называемого «преступника», Джисон не ожидает увидеть ничего. Однако на обратной стороне красуется его имя, все тем же шрифтом, режущим глаза. «Джисону». Значит все-таки подарок изначально предназначался ему. Беря в руку небольшой красно-розовый тюбик смазки со вкусом вишни, Хан начинает разглядывать его, чувствуя все большее волнение от того, что момент, когда он все-таки возьмет в руку предполагаемое резиновое нечто, оттягивать вечно не получится. Он открывает крышку тюбика, и в нос почти сразу же бросается яркий и гмо-шный запах вишни, который — если бы на этикетке не было написано «со вкусом вишни» — он не распознал бы. И это не у Джисона проблемы с обонянием, а просто к горлу подступает тошнота, так что дополнительные стимуляторы, которые заставляют его обоняние обостряться — совсем не помогают, не улучшая ситуацию. Когда, Джисон, отложив все остальное на угол кровати, замечает, что внутри коробки с розовым наполнителем остается только один предмет, по его коже бегут мурашки, и он снова заверяет себя в том, что шансы того, что там не резиновый член, пусть и мизерны, но все-таки реальны. Но все шансы тут же утекают, словно песок из ладони, когда под пальцами, сжимающими игрушку, Хан чувствует жесткий, пружинистый материал, бесспорно напоминающий резину. И тут очередная волна отчаяния накатывает на него, смешиваясь с быстро нарастающим гневом, от которого лицо краснеет еще сильнее. Рука невольно сжимается на основе игрушки, предназначенной для его использования. Хан чувствует, как кровь его закипает от несправедливости. Стадия вторая — гнев. Как же, черт возьми, негодует и злится Джисон из-за того, что именно он получил такой подарок. Именно он, сгорая со стыда, вылетел из гостиной, где до этого царила непринужденная и расслабленная обстановка, которую он испортил своей реакцией. Он злится, что кто-то из его парней правда думает, что он сможет настолько низко опуститься, чтобы взаправду воспользоваться такого рода приспособлением. Чтобы получить удовольствие. Какое удовольствие можно получить от того, что в тебя попадает то, что в тебя попадать явно не должно? И не то что бы Хан испытывал с "такими вещами" проблемы, но собственной руки и пары минут уединения ему почти всегда было более чем достаточно, для получения порции экстра-дофамина семь раз на неделю. Ему достаточно и стимуляции снаружи. Скорее всего… Но в таком случае, кто мог знать о том, как дела у него обстоят в личной жизни и… всем этаком? Никто… никто, за исключением… человека, с которым он делит комнату. В которой сейчас Джисон и находится, заперевшись в отчаянии. Голова Хана медленно — так, как получается у обезумевших маньяков в фильмах ужасов — и поворачивается вправо, и взгляд его приковывается к кровати, которая стоит у противоположной от его стены. И Джисон все понимает. Но только вот озарение не приносит чувства гордости за себя, мол "я такой умный, коль разгадал эту загадку". Озарение не приносит и чувства удовлетворенности, лишь стыд бьет с размаха по затылку. Джисон смотрит на аккуратно заправленную кровать хена, с которым делит комнату, и чувствует очередную волну бессилия и смущения, когда краска на его щеках лишь усиливается от осознания своей глупости и безысходности. Его пронзает мысль о том, почему именно он в подарок получил нечто столь, как явно думал даритель, желанное. И теперь уже Хану не нужно полностью распаковывать предмет в руках, яро срывая подарочную упаковку розового цвета, чтобы понять, что это не просто прикол или сбой в его системе, заставляющий его поверить, что под оберткой взаправду спрятан резиновый член. Там реально резиновый член, предназначенный для него. Его взгляд полон сожаления к самому себе, когда он рассматривает кровать, на которой хен спал или ворочался во сне, почти каждые сутки поздней ночью. При этом каждое его засыпание сопровождалось аккомпанементом из слабо контролируемых стонов Хана в моменты, когда его рука на собственном члене скользила слишком быстро, а в голове вспыхивали и затухали вульгарные, пошлые, такие близкие, но одновременно далекие образы единственного человека, которому Джисон был готов отдаться. Полностью. С головой. Парень погружается в воспоминания о том, как каждый вечер, мысленно надеясь, что его не слышно, он ублажал себя и свое тело, теша себя фантазиями и тем, что хотя бы там — в мире снов и мечтаний, куда он погружался каждый вечер — он мог оказаться с человеком, которого хотел. С которым хотел быть, но не позволял себе этого, зная, что в жестоком мире с гомофобией и агрессией, направленными на таких, как он, а также тяжелым графиком, существует тысяча и одна причина почему «нет». Почему «нет» его невообразимым мечтам и навязчивым фантазиям. Но каждый раз, только на город опускались сумерки, только на небе начинали загораться немногочисленные звезды, помогающие морякам находить пути домой в блаженное время между полуночью и часом ночи, Джисон позволял себе забывать об ограничениях. Забывал о всех тех причинах, почему его тело никогда не дождется того единственного, по-настоящему нужного ему прикосновения. Такого, которое заставило бы забыть обо всем. Такого, какое оставляло после себя пустоту, когда в липком поту Хан просыпался от очередного сна, в котором он снова и снова видел все ту же навязчивую высокую мужскую фигуру в узких штанах с красивыми и сочными ляжками. Кусая губу до боли, Джисон не смеет отрывать взгляда от чужой, аккуратно заправленной, в отличие от его собственной, кровати, словно представляя как ее хозяин смотрит на него с улыбкой, греющей душу парня. Словно представляя, как Минхо, подтянув одно колено к груди, с улыбкой, перерастающей в оскал, смотрит ему в глаза, якобы бросая ему вызов. Точно спрашивая, сможет ли Хан воспользоваться его подарком по его единственному назначению. Сможет ли он, набравшись смелости, вставить в себя резиновый член, толщиной почти с четыре пальца. И Джисон намеревается это проверить. Он продолжает сжимать одной рукой фаллоимитатор, смотря на место, на котором он хотел бы сейчас видеть Минхо. Где хотел бы увидеть его хищный взгляд и то, как он подбородком кивнул бы на продолговатый объект у Хана в руке, желая посмотреть на то, как парень его распакует и воспользуется им. Какое удовольствие будет получать, когда только приставит кончик резиновой игрушки к девственно-нежному колечку мышц. Что испытает, когда введет его в себя, кончиком попав по простате… Хан кивает сам себе, хватаясь за эту идею и не отпуская ее, пока, не поплыв в край, не увидит одобрительный кивок хена в ответ, который парень так хотел бы, наблюдал бы за процессом. Который бы одобрил его действия. Который бы помог ему и присоединился к его забавам. Стадия третья — торг. Пытаясь вернуть контроль над ситуацией, который был отнят у него безвозвратно и совершенно неожиданно, Джисон смотрит в пустоту пару мгновений, обдумывая произошедшее за последние десять минут. Контроль над его мыслями, которые повернули в не то русло, и действиями теперь вернуть уже безуспешно — его разъедает желание, которое наполняло жаром не только щеки и шею, но и гораздо более чувствительные отделы тела, отвечающие за возбуждение. И до Хана, наконец, доходит, что он просто должен действовать, несмотря ни на что. Но это чертовски трудно, зная, что придется переступить через ошметки своей гордости, чтобы получить то наслаждение, которое он может получить, если не струсит. А ведь он может, может ведь в самый ответственный момент пойти на боковую, и отказаться от такой возможности. Большим пальцем невольно поглаживая головку, так и не распакованного фаллоса, Хан вздыхает тяжело, набирая в легкие побольше воздуха. Только чтобы позже не сойти с ума от волнения и стыда, он все-таки решает разорвать подарочную розовую упаковку сейчас, чтобы сейчас убедится, что там все же игрушка для взрослых, пусть даже сам Хан не уверен, что уже дорос до такого. Чтобы позже — когда он уже морально подготовившись, растянул себя достаточно, чтобы можно было вместить в себя «подарок» — не было картины с резким плот-твистом. Чтобы в итоге не получилось так, что уже лежа в удобной позе, не вышло так, что внутри оказывается не настоящий дилдо. Пусть даже парень не может представить какой еще предмет, по форме слишком напоминающей мужской репродуктивный орган, можно поставить как дополнение к имеющемуся набору с открыткой с пошлым текстом и вишневой смазкой. Он сделает это до того, как с голой задницей будет лежать на кровати, чтобы позже не почувствовать разочарование по причине своей наивности. Джисон поглаживает верхнюю часть игрушки методично и задумчиво, словно в его руке сейчас не просто резиновый фаллос, а его собственный член. Хотя нет — будь это его собственный член, движения его пальцев были бы более безжалостными и отчаянными, а не нежными и аккуратными, словно он поглаживает член самого Минхо. Хан мечтал бы это сделать, и продолжать делать это снова и снова, но вместо нежной и разгоряченной кожей под подушечками пальцев он чувствует лишь оберточную бумагу и жесткий материал, ни капельки не напоминающий настоящий член. Минхо. Сглатывая тяжело, Джисон смотрит на край своей кровати, куда отложил остальное содержимое его коробки, которую ему организовал его лучший друг на «Тайного Санту»; это не мог быть больше никто — и в этом парень уверен как никогда. С мыслями об этом Хан собирает все свое мужество и трясущимися — на этот раз не от гнева, а волнения — руками аккуратно распаковывает последний и главный подарок, который верно и так долго ждал своего часа. И можно уже не удивляться, когда, распаковав ярко-розовую подарочную обертку, Хан видит то, что для него казалось неприступным предметом, очерняющим карму и оскверняющим человека. В крепко сжатой руке Джисона находился — теперь в этом больше нет никаких сомнений — резиновый фаллоимитатор такого же ярко-розового, вырвиглазного цвета. Без упаковки. Без какой-либо дополнительной защитной пленки. А вместо этого на ствол этой игрушки был прикреплен все такого же цвета, розовый стикер с текстом. На этот раз написанном от руки. От руки Минхо. «Думаю, нет смысла разъяснять, почему он был не в коробке». Конечно. Теперь все становится предельно понятно. Наконец, до парня доходит, почему, если обычно такого рода игрушки пакуются в коробки, его экземпляр не был в коробке. Чтобы можно было посмотреть на реакцию. Чтобы можно было наблюдать за его резко меняющимся выражением лица, когда он впервые увидел этот объект, вначале побелев от испуга, а затем раскрасневшись от смущения. Хан задумчиво прокручивает в памяти последние пятнадцать минут, подмечая, что если судить по его воспоминаниям, в сегодняшний вечер Минхо был слишком тихим и молчаливым, что немного напрягало. И теперь, сжимая бумажку в руках, он невольно смотрит на дверь, за которой все еще раздавался смех и голоса остальных, когда видимо попытки угадать «виновника» не увенчались успехом. Еще бы — Минхо ведь никогда не признается в том, что он отправитель такого интересного набора для Джисона. Минхо слишком рассудительный, чтобы допустить такую ошибку. Хан опускает взгляд ниже, читая остальные два ряда текста, а пальцы его другой руки невольно сжимаются вокруг ствола резиновой игрушки. «Наслаждайся подарком, Сонни», — написано красивым и аккуратным почерком. И в самом низу парень замечает надпись: «P.S. — Он стерильный, так что просто наслаждайся им, не думая ни о чем. Кроме меня, как ты делал каждую ночь, конечно же». И снова ехидный смайлик, смотрящий на Хана как-то осуждающе. Мало Ли было написать такой откровенный и провокационный текст, так он еще и смайликов этих напихал куда только можно и нельзя, словно специально, ехидничая. Но последние написанные слова заставляют Джисона чувствовать слишком противоречивые эмоции. Хен, можно сказать, позаботился о нем, и... все же эта «забота» выглядит скорее как издевка, чем искреннее беспокойство. Это все выглядит несколько эгоистично, мол, «я настолько все продумал и подготовил игрушку, чтобы ты, Сонни, сразу мог пользоваться ей и без дополнительных усилий, которые включали бы в себя: тайное и скрытое от других мемберов проникновение на кухню; внимательное промытие игрушки, чтобы избежать попадания того, что в твою задницу попадать не должно; и такое же секретное возвращение обратно в нашу комнату, где ты будешь развлекаться». Где Джисон стопроцентно столкнется с Минхо, который будет ухмыляться, смотря на него сверху вниз, словно не он подарил Хану дилдо с очень интересной надписью. Но… если взглянуть на слова «как ты делал каждую ночь» другим, не затуманенным обидой взглядом, то эти слова, это послание… не важно с какой стороны и, буквально, под каким углом Хан пытается посмотреть на эту записку, она все равно заставляет его заскулить от отчаяния. Запрокидывая голову, он мысленно проклинает себя за собственную несдержанность и безрассудность. Ведь предположив… просто предположив, что Ли каждую ночь слышал стоны… О, бог… Хан не знает, как теперь будет смотреть в глаза хену. Да он вообще не понимает, как сможет даже посмотреть в сторону своего хена, ведь произошедшее за последнее время полностью поменяло все между ними. По крайней мере, в мировоззрении и сознании Джисона. И он не знает: в лучшую ли сторону эти изменения, или же нет. Не понимает он, что в таком случае ему делать. И нужно ли вообще что-то делать? Или просто оставить подарок себе… сделать так будет легче. Но стоит ли позже ему сказать за набор «спасибо», коротко и смущенно поблагодарив своего хена за столь «воодушевляющий и побуждающий на действия» подарок, выставив себя смущенной и беззащитной против действий Минхо омежкой? Как реагировать на это, особенно после того как Хан все-таки воспользуется его подарком именно так, как задумывал Ли? Может просто промолчать, смерив его удивленным, но совершенно точно не смущенным, и одновременно признательным взглядом? У Джисона нет совершенно ни одного, даже примерного представления о том, какую модель поведения нужно использовать, когда он снова увидит своего лучшего друга. Хотя… друзья вряд ли дарят подарки такого рода… И вроде как-то даже хорошо, что его сосед по комнате такой наблюдательный и заботливый, раз подарил ему такое «чудо»; и вроде Джисон должен бы быть благодарен, что в подарке оказался резиновый член. А не, как минимум, кляп, который означал бы то, что Минхо раздражает ночной "вокал" его соседа по комнате в ночное время. В том случае подарок был бы вежливым, но строгим напоминанием, что нужно научиться контролировать и буквально держать язык за зубами, однако… однако последние слова, написанные рукой Минхо, в восприятии парня не были с недовольным подтекстом. Те, скорее, констатировали факты, которые Хан оспорить не может, не сможет и не станет. И все равно мурашки бегут по коже от осознания того, как легко его, оказывается, вычислить… Откладывая розовый — Джисона уже начинает бесить этот цвет, серьезно, — стикер к остальному наполнению содержимого, парень осматривает коробку. Ну так, мало ли вдруг там окажется еще один сюрприз для него. Хорошим сюрпризом был бы например чек из того магазина, из товаров которого Минхо собрал ему такой прелестный набор. Но чека, конечно же, внутри не обнаруживается. Подарки ведь не отдарки. Да и приходить в секс-шоп Хан тоже не горит желанием. К тому же вряд ли такие товары вообще подлежат возврату, тем более без наличия упаковки. Продолжая пальцами скользить по резиновой игрушке, парень задумывается о том, как хотел бы просто выйти из своей комнаты и, прервав веселье, потянуть Ли за руку. Буквально втащить его в их комнату, оторвав от всех остальных, чтобы побыть наедине, в чем он сейчас так нуждался. Но Джисон знает, что не может. Не потому что кишка у него тонка, а потому что это окажется очень недвусмысленным ходом. Открыв свой подарок, в котором — все остальные прекрасно это видели — Хан находит предмет в виде фаллоимитатора и смазку, а после в спешке запирается в комнате, через пару минут возвращается еще более запыханным и горячим, забирая с собой и Минхо. Очень двоякий план действий, по крайней мере для Джисона, который был почти чистым и вообще чуть ли не святым. И которому, теперь уже точно, был закрыт путь в рай. Но, возможно, все не так плохо, и, возможно, получится еще получить выгоду с его нынешнего положения... Вздыхая и собирая все свое мужество в кулак,
Примечания:
Насчет асфиксии я как то слишком увлёкся, и изначально был момент только «🌑🌑🌑», в котором упоминалось об этом, но как-то получилось так, что здесь это сыграло слишком большую роль. Этого не планировалось.
А ещё - каждый раз, когда мне приходилось описывать каждую стадию «горя», мне приходилось лезть в ч.gpt, который разжевывал мне всё. А ещё разбираться в этом мне помогла бронхиола, спасибки и ей. Из этого следует то, что работе нужна ещё и метка «психология»)
И я знаю, что эти все стадии не были особо как нужны, они лишь просто небольшая изюминка к этой работе, что-то, что отличало бы мою идею от других.
