макулатура

мы засыпаем вместе в плацкарте на верхней полке и ты говоришь "спасибо" но я забыл свою реплику, рука затекла, я зачем-то пытаюсь выбраться “лиз. лиз, слушай, ты сейчас занята?” он держит телефон в одной руке, а в другой у него маленький гранёный стакан, наполовину пуст… полн… наполовину с водкой, а на другую половину уже выпитый. рядом — кола, чтобы запивать. но ваня не запивает. “лиз… а ты где? не дома же? лиз, мне кое-что спросить нужно, только ты ничего не подумай. не переживай. просто ответь.” не на громкой связи, хотя рядом с ним нет никого. просто странная тревога, которая заставляет говорить тише, постоянно оглядываться и ожидать каждую секунду, что о твоих мыслях каким-то образом станет известно всем. всем. “лиз, помнишь, как мы с тобой в детстве мечтали, что у тебя будет два ребёнка и у меня два, и мы с тобой будем ходить друг к другу в гости, и они будут играть друг с другом, а мы будем смотреть фильмы и есть пиццу?” на том конце провода вздыхает любимый голос, от которого на душе у вани обычно теплеет, а жить становится намного проще, но не сейчас, почему-то не сейчас, именно тогда, когда ему нужно, чтобы стало проще хотя бы что-то из всего происходящего. привет. привет, лиз, скажи мне что-нибудь хорошее, как ты обычно говоришь, и мне легче засыпать. “вань, у тебя что-то случилось? выпил, что ли? хочешь об этом?..” — но она не успевает договорить. он больно впивается пальцами в собственное колено и смотрит в одну точку: в красный фонарик вышки за окном. спрашивает: “лиз, ты всё ещё хочешь такого будущего?” она отвечает не сразу, и в её молчании ваня чувствует сомнение, может быть, такое же, как в его вопросе. он не торопит. он хочет, конечно, чтобы она ответила быстрее, но нельзя торопить, и ему самому нужно время, чтобы сформулировать как-нибудь правильно, но правильной формулировки у того, что он хочет сказать, вернее, у того, что он хотел бы сказать, но не скажет, — нет. “это всё были детские фантазии, понимаешь?” — произносит она, и в её голосе печаль и тяжесть, такая же, как у вани в сердце, и он чувствует: это то же самое. у неё то же самое. он всегда защищал её. “тебе хорошо?” — спрашивает он. хорошо с ней, — с женщиной, с которой лиза уехала в париж, а до того ездила ещё куда-то и ещё куда-то, и ваня всегда прикрывал их рабочими отношениями, выдумывал причины, следствия, связи, а потом писал сестре огромные сообщения, чтобы она, не дай бог, не сказала родителям чего-то иного. он всегда защищал её. он не может отказаться от этого теперь. “сейчас?” “да. да, лиз, сейчас тебе хорошо?” она шуршит чем-то рядом, снова вздыхает, снова как будто думает. что, разве так сложно ответить, хорошо ли тебе? ваня ответил бы сразу, ваня бы ничего не ждал. ему херово. но его никто не спрашивал. “я не знаю, что именно ты имеешь в виду,” — отвечает она, но она улыбается, точно улыбается, и рядом с ней точно кто-то есть. — “но, думаю, сейчас жизнь у меня такая, какой я хочу. такой ответ подойдёт?” и хотя ему хочется задавать вопросы ещё и ещё, пока он не получит ответ, который успокоил бы его и снял бы с него ответственность, он говорит: “да. спасибо, хорошая моя.” и потом: “давай. завтра ещё наберу. может быть.” если бы завтра не наступило, сейчас, сегодня, ему стало бы легче, он смог бы насладиться хотя бы этим днём, правда, и день уже кончался. он хочет, чтобы завтра не наступило и ответственность не наступила и жизнь его осталась бы такой же бездумно летящей вперёд и бессомненной, как была до этого. до него, в смысле. до его взгляда и улыбки и солнца светящего сзади так что волосы его нимб и лицо его чуть затенено и глаза его голубые как небо или как мамин шерстяной платок и кажется он (ваня) однажды испачкал его (платок) шариковой ручкой. если бы завтра не наступило, сейчас, сегодня, ему стало бы легче, он смог бы насладиться хотя бы этим днём, правда, и день уже кончался. он впервые понимает теперь, каково это: желать чего-то безумно сильно и не иметь возможности получить, даже если весь мир остановится и даже если отказаться от всего и предать всех, — невозможно. в москве холодно. если открыть балкон, лечь на пол без майки и ещё сразу после душа, то он точно простынет. может, этого и надо, — когда болеешь, заботятся о тебе, а с тебя вся ответственность снята, ты слабый, ты хороший, ты заслуживаешь любви, снова заслуживаешь любви, что бы ни было раньше. если заболеть и позвонить ему... тиш, прости, что беспокою, но ты же ещё не уехал в питер? нет. тихон, привет. ты ещё в москве? можешь, пожалуйста... какой же это бред, всё, всё от начала и до конца. тиш, не уезжай. побудь ещё со мной, я даже заболел ради этого, ради того, чтобы ты приехал. а ей ничего не сказать. он из-за неё заболел. из-за неё и ребёнка. но это аморально, это безнравственно, противоестественно и отвратительно, — не любить своего ребёнка, его, ваню, любили, его ждали и его папа, наверное, не мечтал о другой жизни, но мечты на то и мечты, чтобы не сбываться. так что всё равно, в общем-то, о чём мечтаешь, главное, — сможешь ли в итоге жить так, как получилось, а не как хотелось, и ваня знает, что сможет, потому что это не первый и не последний раз, просто раньше не было так тяжело в груди и не хотелось так сильно пропасть, от безысходности или от собственной слабости, он не знает, не понимает пока. пустота привлекательна, потому что в пустоте ничего не может ранить его нежную ожидающую счастья душу. тихон никогда не писал ему первым. он первым заговаривал, первым обнимал и целовал в макушку про встрече, первым звонил, но только когда хотел с чем-нибудь поздравить, но никогда не писал, потому что не скучал и не тянулся к ване так, как скучал и тянулся к нему ваня. он опрокидывает в себя ещё водки. где-то ещё должен быть ром, он не может припомнить, где, хотя голова у него светлая и пить мог бы ещё долго, но именно теперь не может вспомнить, именно теперь, когда кажется, что вспомнить как раз и нужно, потому что жизнь его именно теперь и идёт по пути предрешённому, но не желанному, то есть, тому, который желанным был в далёком детстве, когда порадовать маму и папу было важнее, чем... как же это тупо, блять. важнее, чем видеть его и знать, что что-то ещё может быть, даже если через десять, двадцать, тридцать лет, и питать в себе безысходное чувство, безнадёжное, скрытное, тайное, тёплое, от которого иногда очень больно, а иногда в три часа ночи ужасно радостно, потому что оно твоё и настоящее. он выпивает водки и открывает балкон. тиш, приезжай, пожалуйста, я заболел, у меня никого нет, приезжай, я один, я совсем один, я не думаю, что справлюсь в этот раз, я устал быть сильнее, я хочу, чтобы в этот раз сильным побыл кто-то другой, тиш, и я хочу, чтобы это был ты. приезжай. приезжай. при... он ложится на пол. так он представлял себе дениса, так он представлял себе толю, так он представлял себе раскольникова, — обсуждали же с "в.в." на съёмках, — и с каких пор все его герои стали такими? с каких пор все они лежат на полу, по разным, правда, причинам, но лежат на полу и пытают себя простудой, и ждут, по крайней мере денис и родя точно ждут, что придёт тот, сильный, с лучезарной улыбкой, и какое же идиотское слово, — "лучезарная", потому что нет в нём того, из-за чего у вани сердце исходит кровью и болит уже физически ощутимо. лучезарна была улыбка лизы. лиза вся была... лучезарна. и из-за неё у вани никогда не болело сердце. хотя если вспомнить, если постараться и переиграть немного воспоминания, которые теперь видоизменились под воздействием алкоголя и эмоций, если вспомнить, как всё было сначала, то и у тихона была лучезарная улыбка и лишь приятно-привлекательная внешность, тёплый голос, мягкая кожа на шее и чуть грубоватая на пальцах, и удивительная способность рассказывать истории так, что хотелось слушать и слушать, а может, это тоже из-за голоса, но он тогда не вызывал желание исчезнуть навсегда, а теперь вызывает. вызывает? теперь хочется слушать его, пока он не поймёт, что ты слушаешь не от большой дружбы, а от глубинной потребности восхищаться кем-то сильным, независимым и свободным, и от любви, которая уже бесповоротна и уже в несчастии своём опасна для остальных чувств. потому что ваня всегда слишком сильно проживал эмоции. когда напиваешься, начинаешь подозревать, что никогда раньше не был трезв, так что любое действие и любая мысль оказываются под сомнением, и теперь, когда стопы у него замерзают, а плечи покрываются мурашками, он вспоминает как заходил в общий гримваген и пока робко ведь они ещё не друзья звал на обед там кто-то купил осетинский пирог с курицей и картошкой и колу знаешь я боюсь тебя потому что ты сильнее и красивее и свободнее и лучше во всём и если скажешь нет скажешь что занят я уйду и никогда не попробую снова но ты никогда не отказываешься. он вспоминает, как они обменялись телефонами и инстаграмами, и как тихон забыл на него подписаться, а потом сказал: “ты на фотках выглядишь младше, чем в жизни”, как будто между ними всегда было так и как будто ваня не подумал, что восхищение его ударилось о стену непреклонного величия объекта его восхищения. он вспоминает, как больно было обжечься о горящую декорацию, которую тот чувак не потушил вовремя, как больно, но волнительно, ты тоже сильный и ты тоже чего-то стоишь, потому что он со своими кудряшками ни секунды не медлил, он так похож на своего героя, он по станиславскому гораздо более хороший актёр, чем ваня, он весел и смел, он душа компании, он ест души тех, кто в него влю… и было больно, но волнительно, и он спросил у тихона: “брови на месте?” — потому что лицо у тихона было обожжённого красного цвета, и светлые брови и волосы терялись, и по лбу катилась капля пота, и ваня всегда много думал и в это конкретное мгновение думал: “это нужно снять крупным планом, это очень характерно для него, именно для него, он очаровательно искренен и немного неряшлив, он — открытая книга и солнечный луч, когда тебе девять, и ты в деревне просыпаешься в семь сорок пять и чувствуешь и слышишь, как готовят блины, и притворяешься спящим, потому что притворяться приятно.” они смеялись, но потом говорили константин юрьичу, что было страшно, что они и правда боялись сгореть. моментами. по станиславскому это правильно. в общем гримвагене включали музыку на портативной колонке и ставили её на самое высокое место, на антресоль. тихон всегда танцевал так, будто его никто не видит, а ваня не танцевал, он только для роли мог быть раскрепощённым, в жизни он много думал. это было его проблемой, наверное, но никто никогда раньше не говорил ему, не говорил, в смысле, до того, как ему это сказал в.в., и тогда ваня сам стал замечать за собой и старался думать меньше, но ведь когда стараешься ни о чём не думать, то уже о чём-то думаешь. в общем гримвагене оказывалось, что музыкальный вкус у них с тихоном одинаковый или по крайней мере похожий, но чем дольше гримваген был общим, тем больше они сливались. в детстве с лизой они строили дом из одеял и стульев, больших таких советских стульев, пахнущих деревом и лаком, впитывающим воспоминания, он таскал стулья, а лиза укладывала одеяла, у них в этой игре всё было немного патриархально, то есть, было просто так, как научили, и он всегда закрывал дверь в комнату, чтобы их маленький мир был ещё более закрытым, а лиза завешивала вход в домик пледом, и внутри было жарко и полумрачно, и они читали и рассказывали истории. однажды лиза спросила у него: “вань, как ты думаешь, бог правда есть?” — и ваня не знал, что ответить, потому что и тогда должен был хранить, но он верил не в бога, он верил в бессмертие души и силу человека, и если сила человека отрицает веру в более сильное существо, а бессмертие души как бы подтверждает существование этого существа, то он одновременно верит и не верит, но он должен хранить. “конечно, лиз. мы ведь кем-то созданы.” но никакое произведение искусства не начиналось с того, что человек следует своей божественной природе. понимаешь, лиз, нас кто-то создал, но меня создали неправильным. и я не понимаю, ненавижу ли себя или создателя. и он думает, заваливаясь на бок, так что телефон из рук падает на пол с грохотом, но не разбивается: “если бы это он был неправильным, то я бы не презирал его. суть во мне.” а когда лиза разбила свой первый сенсорный телефон, ей было восемнадцать, а ему — двадцать три, и он отдал ей свой, а сам ходил с кнопочным, потому что он уже большой мальчик, чтобы просить у мамули телефон, а для сестры ему ничего не жалко. никогда не было жалко. и не будет. и даже если в этот раз приходится отдавать не телефон, а перспективу оставаться собой, ему не жалко, он просто не привык жалеть, когда речь о лизе. — когда произнесёшь свою реплику, сделай небольшую паузу прежде, чем поднимать взгляд. в этот момент ты задумываешься, не сразу понимаешь, ответит ли она тебе. это в.в. они сидят в машине: режиссёр спереди, а они с настей сзади, потому что на улице только-только светает, холодно и они трое проснулись первыми. скоро поезд. в его воспоминаниях это — сцена из чехова. декорации: старая деревня, нарисованная дочкой руководителя труппы, пара брёвен, о которые сложно не спотыкаться первое время, но после к ним привыкаешь, и фасад серебристой машины. действующие лица: молодой человек в состоянии глубокого душевного потрясения; девушка с лучезарной улыбкой, правда, не вполне искренней; мужчина, которого молодой человек боится и уважает. — скажите, — произносит реплику ваня, но не поднимает взгляд и не ждёт, что ему ответят, — у дениса ведь был отец? непонятно, нигде не сказано, что с ним стало. настя удивлённо хмыкает. её голова утром работает немного по-другому, она настроена слушать, но не разговаривать. ваня проснулся с мыслью о том, что человека формирует его отец, а про дениса он знал только, что: “школа жизни. у отца опель был,” — что сокращало шансы на полноценное формирование отдельной денисовой личности в голове у янковского. — как ты сам думаешь? в.в. смотрит на него через зеркало заднего вида. — думаю, он ушёл. как обычно бывает. типичная семья в россии. — сколько лет было денису? — двенадцать. — это задело его? — это задело маму. — так что… — и его тоже. он не отделял себя от мамы в том возрасте. — сейчас отделяет? — сейчас думает, что отделяет. он не хочет разочаровать её. он думает, что смерть разочарует её меньше, чем… — отречение от природы? — отречение — хорошее слово. давайте будет “отречение”. когда на съёмках “огня” они слушали вместе музыку, ему приятно было обнаруживать, что одни и те же фразы особенно цепляют их обоих, особенно в каких-нибудь таких песнях, которые никогда больше ни с кем не послушаешь. типа, это только наше с тобой. типа, чтобы через десять лет услышать случайно из окна чьей-то квартиры, может, в люберцах, в темноте, на первом этаже, и остановиться и почувствовать, что это уже где-то было, с кем-то было, и сумма образов дала бы ему не просто воспоминание, а сладкую боль прошедшего. иногда думаешь: не обязательно всё должно заканчиваться, но это недостаточно убедительно, чтобы от холодного ветра не немели пальцы, а утро в машине не становилось промозглым. всё ещё хочется спрятаться в плед. и мыслей по-прежнему много. — ещё вот что, — говорит вдруг ваня, и в.в. кивает вверх, приподнимая брови, мол, чего такое, как папа, как папа, как... если папа не поймёт, то вы всегда поймёте, может быть, фигура отца всегда должна была представлять собой что-то более физическое, гортанный смех и борода, мягкое плечо, седина. — он говорит про "лолиту" в нескольких местах. может, я выдумываю, но я поэтому и спрашиваю вас теперь. у дениса есть какая-то личная история? — связанная с?.. — уточняет в.в. — с отношениями, я думаю. нет, владимир владимирович, вы сами мне скажите. вы снова делаете так, чтобы я придумал своего героя. а я хочу, чтобы вы дали мне понять, как это задумывалось. — тебе хочется знать, были ли у него отношения с женщиной старше него? — может быть. — или с девушкой младше? — может. — думаю, в его истории это первый вариант, — нехотя отвечает в.в., это слышно по голосу, который становится чуть тише и тягучее, к тому же, настя на заднем сидении сворачивается калачиком и закрывает глаза. ваня подкладывает подушку с полки багажника ей под голову. — в том, что максим имеет виды на арину, денис видит некоторое личное оскорбление. вполне вероятно, потому, что рядом с ними две девушки их возраста. — макс выбирает не кого-то условно равного, а кого-то менее опытного. и для моего героя это подобно предательству. то есть, вы скажите. скажите. ваня проводит ладонью по спине насти, останавливается у самых ягодиц, потому что он сейчас почти денис титов и почти братски любит её, а брат и сестра, которые ничего друг от друга не таят, могут позволить себе неосторожные прикосновения. это значит лишь глубокую родственность, не порочное влечение. но они не брат с сестрой, он не может даже звать её соней, пока они не под взорами камер. — я же всегда прислушиваюсь к твоим взглядам на ту или иную часть нашего сюжета. так что, да, теперь да. — но вы этого не задумывали? ведь у него должна быть какая-то мотивация? — его мотивацию определяешь ты. когда говоришь его словами, внутри себя ты решаешь, почему он формулирует мысль именно так. мы сформировали внешность, а ты вносишь коррективы в содержание. — так теперь мне нужно играть так, будто у дениса был какой-то опыт, о котором зритель должен догадаться? — как чувствуешь, — отвечает режиссёр, и ваню немного, всего лишь до неприятного тепла в груди, злит его неуловимость. он хочет знать наверняка: обижает ли дениса что макс выбрал в жёны девчонку младше на одиннадцать лет. обижает ли его то что все разговоры все улыбки её все звонки из соседней комнаты отеля до двух часов ночи все заспанные глаза все “простите ну простите я засиделся” все мимолётно сделанные фотки закатов всё её и никогда уже никому другому принадлежать не сможет и не могло бы но когда не было определённости можно было ещё втихомолку мечтать а теперь только передай ей привет от меня, может, она поймёт, что не одна в этом мире, кто продал душу за твою блять больше не лучезарную улыбку. передай привет. я готов даже любить её так же как ты только бы слиться в одно только бы покинуть своё сознание которое твердит что ты в этой вселенной мог при иных обстоятельствах выбрать меня. ты не мог. не твоя вина. но как человек творческий, ваня старается одновременно отделять искусство от собственной реальности и всё же привносить что-то из своей реальности в своё же искусство. денис ненавидит не макса, когда говорит ему, что он гумберт гумберт, денис ненавидит род мужеской, который выбирает девчонок посладше, намного помладше, вместо… зато в топях сеть не ловит, и посылать условной арине условные фотки заката с красными облаками не получится. научись самостоятельности, иначе через несколько лет жизнь научит тебя насильно. но это, скорее, к самому себе, а не к максу. когда просыпается тихон, ваня успевает свыкнуться с мыслью о том, что причины выбора малолетки кольцовым и свадьбы жизневского с девушкой младше него могут быть разными. это он, ваня, становится своими героями и в жизни, ему говорили даже, что у него меняется речь и взгляд, что он не отзывается на собственное имя, — а тиша другой, тиша проще и прекраснее, оттого тиша нравится всем гораздо больше. тиша притворяется максимом кольцовым на съёмочной площадке, а ваня денисом титовым стал. потом вернёт себя. когда всё закончится, он снова начнёт жить за свою личность. он стучит в окошко машины, и ваня крутит ручку, чтобы опустить стекло. — а чегой-то тут за утреннее бдение? — хмыкает жизневский с интонацией кольцова, издевательской такой и намеренно приторной. — кто рано встаёт, тому бог подаёт, — отвечает в.в. — а у богоизбранных путь свой, — ваня указывает кивком на дремлющую настю, и та, сквозь грёзу услышав реплику в свою сторону, приоткрывает глаза. — спи, спи. мы погуляем, — говорит тихон. и когда он открывает дверь машины, колени обдувает свежим утренним воздухом, да, кажется, в питере никто не говорит “холодно”, говорят “свежо”, так что ване сейчас не холодно, ему свежо, так что хочется попросить у этого петербуржца куртку. но за ней нужно в дом, и когда возвращаешься, всегда смотри в зеркало, и не забудь сказать: “ангел мой, пойдём со мной”, что не гарантирует сохранности, но успокаивает. нахер такое реалити. когда его тёплые руки касаются талии, когда он хочет поднять, покружить, в качестве шутки, конечно, а не в качестве выражения глубоких чувств, ване кажется, что он вздрагивает, но только кажется, потому что никто не замечает и не говорит. смех вибрирует в жилке на шее, которой пальцы касаются случайно, когда он пытается уцепиться за футболку тихона и не упасть. в жизни будет ещё много всего, но каждый момент здесь ощущается как фотография на полароид, которую будешь носить в кошельке до смерти. когда тихон хватает его за руку бездумно и тянет, чтобы показать ёжика, смеётся венка на руке, но смехопульс всё ещё реже, чем у вани. — когда денис умирает, он делает это для того, чтобы спасти других, или из отчаяния? типа, терять нечего, так почему бы не сдохнуть, всё равно сдохну через пару недель. они идут по параллельным тропинкам, промятым автомобилями съёмочной команды, к реке. оттуда как будто и веет этой свежестью, но вода должна быть теплее, чем воздух над ней, это ваня помнит с детства. они движутся как пьяные, как только что родившиеся, и если родиться заново, он хотел бы быть тихоном или хотя бы похожим на него человеком. у которого всё решается легко, у которого печаль преходяща и незначительна, который может поддержать себя, нет, ваня тоже может, но тихон делает это неосознанно и просто, как будто и не грустил вовсе, а только притворялся внешне грустным, для роли. — нужно выбрать одно из двух? — спрашивает тихон. ваня чувствует его взгляд у себя на щеке. прядь волос падает на глаза. от колен вверх пробегают мурашки: он в тонких штанах и футболке, олимпийку оставил в машине. — не знаю. не понимаю. денис в начале истории и денис в конце — это две разные личности, тебе не кажется? макс не меняется, он стабильно долбоёб, да, добрый, самоотверженный, боевой такой, но придурок, который готов оставить всё, что уже у него в руках, — условно “в руках”, конечно, — ради призрачных обещаний. а денис… — как ты. — что — как я? — изменчивый. что-нибудь в голову ударит, он и следует этому. вчера жил по одним принципам, завтра будет по другим. — но я не такой, — удивляется ваня. они подходят к реке. спускаются к самой воде, и он скидывает кеды, чтобы встать голыми ногами в воду. — и вас обоих к воде тянет, — шутит тиша. — как там было: хороший день, то ли чай выпить, то ли… утопиться. — думаю, он всё-таки никого не спасал, — говорит жизневский. — соня осталась в живых случайно, а макса дэн ненавидел. арину, что ли, он спасал? или мента этого? — окей, принял к сведению, — кивает ваня, ведёт плечами, потому что от ветерка его снова пробирает дрожь. на самом деле денис умер ради того, чтобы макс мог жить. а макс и не понял. ноги теперь так же мёрзнут, как тогда, только там было холодное илистое дно реки, а тут — плитка пола, и мельком он думает о том, что никогда не носил тапки, да, да, кажется, ему даже говорила какая-то девушка, то есть, его девушка, конечно же, что нужно купить и что иначе она сама принесёт в следующий раз, так что ваня расстался с ней, чтобы не покупать тапки, а ещё потому что кудрявый с голубыми глазами тапки не просил. — я думал, отпуск возьму после этих съёмок, — говорит ваня после долгой паузы. — пока московскую часть “топей” не начали. — не получается? — спрашивает тиша и заходит в воду по самые колени. как будто ждал, пока они заговорят, чтобы плеском не переламывать тишину. — пригласили в фильм. — а-а. это серьёзно. что снимаете? — про шахматиста. пока не присылали сценарий. — едешь сразу отсюда? — в голосе тиши слышно как будто сожаление, но быть такого не может и даже представлять, что он жалел бы о разлуке, нереально. он не сожалеет. он как-то говорил даже, что никогда ни о чём не жалел, а ваня жалеет постоянно, и себя жалеет, и о прошлом жалеет, и о несостоявшемся будущем, и о простом будущем и… — да. без вариантов ваще. — занятой ты человек. наверное, приезжаешь домой, ложишься на кровать и смотришь в потолок три часа. пока ни жены, ни детей, можешь себе позволить. — и он усмехается. и ваня смотрит на него несколько секунд безмолвно, думает, думает, то есть, даже не о чём-то конкретном, да скорее и не думает вовсе, а больше ощущает, как в голове у него зреет вопрос за вопросом, которые нельзя озвучивать, потому что так разрушается дружба и так умирают все недостаточно умные гомики в россии. он ощущает, как язык поворачивается немного внутри рта, чтобы произнести так зачем ты женишься если это тяжело и ты не готов и знаешь говорят хорошее дело браком не назовут это шутка конечно шутка но ты подумал ты правда подумал мы могли бы лежать вместе и смотреть в потолок и хоть прямо здесь отключить телефоны я помню ты говорил что любишь уезжать на природу подальше от больших городов я помню а она хоть знает об этом? но не произносит, потому что так разрушается дружба и так умирают гомики. если как-то называть эти чувства, это не любовь. любовь — это громкое слово для того, чтобы озвучивать чувства, потому что нельзя только смотреть и мельком касаться и помнить каждую реплику в которой проявляется его особенная притягательность и знать что никогда не случится но если бы случилось вырвать все последние страницы и никогда не заканчивать. любовь для тех, кто упрощает. ваня не упрощал, нет, только не с этим человеком. он признавался в любви раньше, но там, в тех отношениях, только она и была, только любовь и ничего более, а здесь от количества чувств он теряется, он не может описать, он не хочет описывать, это бесполезно и всё равно не удастся так, как на самом деле. так что это не любовь, это просто вся жизнь в одном человеке. раньше было так: мне хорошо одному, но с ней ещё лучше. теперь так: когда я один, я знаю, что он есть где-то, и мне хорошо, но я знаю, что он никогда не будет со мной, так что мне плохо. я становлюсь эгоистом и думаю о мечтаю о том, что ты тоже вспоминаешь обо мне. я эгоистически вспоминаю всё, что между нами было, и в каждом разговоре ищу то, что не могла бы знать она. тиш, я слишком хорошо помню её имя, это как девчонки, которые помнят имена бывших и приписывают им заранее негативные качества. я эгоистически смотрю на ваши фотки и думаю что ты даже не знаешь что касаясь твоей талии я думал о тебе обнажённом. она уже видела твой член? она уже знает, как ты стонешь, когда кончаешь? он отключается на полу и просыпается с больным горлом. тиш. тиш, я тебя… нет. тиш, я хочу, чтобы это закончилось.