макулатура

каждый раз закрывая веки, я умираю, и смерть смотрит твоими глазами это заканчивается всего на полчаса, даже меньше, в тот момент, когда он кончает и переворачивается на бок, падает на спину, глубоко вдыхает, после “топей” хочется сигарету, он не курит, просто почему-то теперь нужно. иногда курили одну сигарету на двоих между сценами, теперь в горьковатом вкусе табака чувствуются его губы, это иллюзия, ваня просто слишком пьян, чтобы различать вкусы. в москве жарко, хочется снять кожу, хочется снять кожу сначала с себя, а потом с… — вань, спасибо тебе, — диана улыбается, её улыбка белая и видна сквозь общую темноту пространства большой комнаты отеля. как он попал в отель? другое: неужели настолько не хотелось пускать её в свою квартиру, что они поехали в отель? и ещё: неужели она не обидится? — за что спасибо-то? — спрашивает он. руки убирает за голову. они потные и почему-то дрожат крупной дрожью, как будто у него ломка или как будто он совершил преступление. он уже родион раскольников, просто не знает об этом. обсуждали же с в.в. показывал же в.в. свои наработки, вот прямо перед самым отъездом вани в мск. — ты такой внимательный. — да? — да. очень. ты, наверное, сам не замечаешь, но ты очень нежный. – наверное. не замечаю. она замолкает. он не смотрит на неё. он то ли читал, то ли слышал, то ли придумал, что после секса партнёр становится тебе отвратителен, потому что ты видел его в уязвимом и слишком личном положении. он уверен теперь, что это действительно так. он уверен, что если бы занимался этим с тихоном, то есть, конечно, этого никогда не случится, но он уверен, что если бы в параллельной вселенной или в случае апокалипсиса, где они остаются двумя последними людьми на земле, — он был бы противен сам себе вместо тихона, потому что тихон физически не может ему не нравиться. в москве жарко, и он скидывает с себя одеяло, но от осознания, что она видит всё его тело, его странно мутит, как будто он перепил или надышался газом. скорее всего, он перепил. может быть, ему это всё снится, а на самом деле он в запертой машине с проклеенными перемычками окон, и скоро умрёт. у него никогда не было желания убить себя, у него нормальная жизнь, он чувствует ответственность и способность пережить то, что необходимо пережить, но почему-то мыслей о смерти больше, чем было раньше. как будто он снова ребёнок, который вот-вот понял, что все умрут, и мама умрёт, и папа умрёт, и друзья, и, может быть, даже те, кто младше него, умрут раньше, потому что смерть не забирает каждого по очереди, она забирает тех, кого хочет видеть в своих объятиях сейчас. он думает о смерти без грусти и без страха, скорее с интересом, потому что понимает, что не умрёт, то есть, по своей воле, не убьет сам себя, в общем, от него это не зависит, а возраст его пока недостаточно приближен к условной старости. он часто думает о смерти так, будто хочет пережить смерть, чтобы сыграть смерть. его персонажи умирают. он всегда делал всё, чтобы сыграть натурально. нельзя ведь прожить смерть? или он уже прожил её, когда уезжал из беларуси один, и тиша не поехал провожать его в аэропорт? ваня уже взрослый мальчик и должен был знать, что “давай, до встречи”, сказанное вечером значит: “до встречи через пару месяцев, когда мы пересечёмся на площадке”, а не “до завтра, когда я буду нести твой чемодан до зоны паспортного контроля”. они бы обнялись на прощание. тиша всегда обнимает первым, но никогда не проявляет больше внимания, чем следует проявлять к другу. то, что им весело вместе, ничего не значит. то, что ваня ему единственному в мыслях доверяет свои секреты, ничего не значит. потому что вслух ваня ничего не говорит, а секреты его в основном связаны именно с тихоном. — принести тебе воды? — спрашивает она. — давай, — отвечает ваня и смотрит на её бледное изящное тело. если бы он был художником, скульптором, писателем, фотографом, — ему бы понравилось, — но он только что занимался с ней сексом, художники не занимаются сексом с картинами. наверное. он улыбается мысли о том, что не может утверждать, не трахал ли художник свою картину хоть раз в истории человечества. он слишком много выпил, он слишком быстро двигался, он хочет воды, пожалуй, даже больше, чем хотел воды на студенческих пьянках, с которых нельзя было возвращаться домой раньше, чем протрезвеешь. пару дней назад они вспоминались ему, как что-то отдалённое. сейчас он прямо в той ситуации. диана подаёт ему воду, и он выпивает стакан в четыре больших глотка, так что мозг замерзает, а горло чуть сводит от напряжения. — спасибо. ты тоже внимательная, ну или как ты меня охарактеризовала. и он не знает, зачем сказал ей это, но теперь он не может вернуться к безразличию. он играет самого себя, влюблённого в эту женщину, нет, в эту девушку, девушки не любят, когда их называют женщинами, лиза бы тоже не обрадовалась, лиза умнее всех девочек свете, но она тоже девочка. в.в. как-то говорил, когда обсуждали преступление и наказание, что мармеладов страдает ради страдания, а ваня совсем не помнил этого, но идеей проникся. теперь он не страдал. он играл ради игры, просто интересно было, сможет ли он прожить полностью чужую жизнь, не дав себе вспомнить, что у него есть сторонние чувства и мысли. нет ничего, кроме роли, даже если роль он выдумал себе сам и для того только, чтобы мучительно надеяться на силу актёрского таланта вместо силы воли. спасибо, ты такая внимательная, как будто я не трахнул тебя от отчаяния. — ты сова или жаворонок? — спрашивает диана, садясь рядом. подтягивает ноги к груди, улыбается сдержанно, как на красной дорожке, как на ужине с продюсером, ваня думает: “она идеальна так, как бывает идеально что-нибудь выверенное до миллиметра”. в руках у неё телефон. экран светит в лицо, так что под глазами у неё чётче выделяются складки нижнего века. она похожа на ребёнка или азиатку. — жаворонок, наверное. или я просто приспособился вставать, когда нужно, так что уже не замечаю. — ну, слушай, я вот точно сова, — тянет диана. — я даже когда встаю часов в десять, всё равно хочу спать. и еще, знаешь, когда вроде проснулся, но мысленно ещё спишь. вот у меня такое постоянно. он молчит. ресницы становятся такими тяжёлыми, что ему хочется закрыть глаза, но тогда он уснёт. она обращает глаза к телефону и через несколько секунд спрашивает: — если бы ты не стал актёром, то кем бы работал? — чего? — удивляется он. — откуда ты это берёшь? — “тридцать тем для разговора с кем угодно”, — смеётся она. её смех похож на то, что может быть очаровательным, если влюбиться в неё, потому что он такой же точный, как её улыбки, но это её искренность, это просто её личная искренность. она знает, как выглядит со стороны, она думает об этом, когда смеётся, отчасти все актёры — знают, только ваня уже научился об этом забывать. — и какие ещё вопросы меня ждут? — почти даже ласково уточняет он. — любимое блюдо, веришь ли ты в гороскопы, какие иностранные языки знаешь, любимый ресторан или кафе, спокойный или активный отдых, существует ли жизнь после смерти… — существует ли… — он вдыхает глубоко и представляет себя задыхающимся. тонуть не получится: когда тонешь, вода везде и щиплет глаза и носоглотку; это похоже скорее на то, что он поднимается выше и выше по склону горы, туда, где совсем мало кислорода, и не останавливается, чтобы привыкнуть. с трудом передвигает ноги и открывает рот, чтобы захватить больше воздуха, но хватать здесь уже нечего. он медленно выдыхает, уверенный, что сейчас узнает ответ на вопрос: существует ли? — у меня том-ям, — говорит она. — том-ям? — ваня закрывает ладонью растягивающиеся в нервной улыбке губы. — любимое блюдо, — поясняет диана. и он прижимает руку ко рту, чтобы не рассмеяться. если бы они встречались, он бы любил её за её простоту и наигранность, за то, что её наигранность и есть её честность, за её желание нравиться, которое тоже и есть она сама, за её непохожесть на лизу, да, он точно смог бы любить её, он заставил бы себя научиться любить её. испытания, назначенные самому себе, никогда не были для него пустыми попытками. тот, кто не пробовал, никогда не поймёт, насколько обогащают личность эмоции, пережитые как бы за другого человека. есть что-то несправедливое в том, чтобы быть единственным, кто вообще чувствует. он ведёт рукой по её бедру, чтобы почувствовать присутствие человека и тепло человеческого тела, но ему от странной задумчивости не верится, что всё это в реальности. или всё-таки перепил. но остальное, кроме дианы, он ощущает по-другому. если бы касался тиши, разве не почувствовал бы, как в животе становится жарко, а голова идёт кругом? если бы касался его, то, наверное, верил бы каждой клеточке тела. у неё слишком мягкая кожа, женская, он хочет не этого, он может привыкнуть к этому, но никогда не будет хотеть. ему хочется грубоватых пальцев, щетины и перемешавшихся запахов пота и парфюма, и чтобы сжимали бедро крупной ладонью, и чтобы губы тоже были грубые, и чтобы тело было покрыто волосами, все тело, потому что мужчинам не обязательно бриться, — лиза говорит, что женщинам тоже, но женщины всегда бреются перед тем, как заняться сексом. живот у вани сводит от внезапного возбуждения, как будто он фетишист, которому нравится эмоциональное неудовлетворение. как будто как будто он хочет чтобы никогда не было с тишей и всегда было с ней только с ней потому что это мучительно оживляюще это реально это её стоны в темноте если не видеть её лица становится чуть легче. её даже не назвать его именем. никого не назвать его именем. — вань, всё нормально? — спрашивает она. кажется, он надолго застыл и не двигался, мертвечина, каменный истукан, лицо христа на марсе. — да. спать хочется. “хорошо, что ты не спросила, всё ли у меня в порядке, диан. я не люблю врать. я не хочу тебе врать, плохо начинать отношения со лжи.” и затем: “у нас не будет отношений. у меня ни с кем никогда не будет отношений.” он как будто стоит над невой, родя раскольников, и думает, что мог бы прыгнуть, мог бы, но не прыгает, потому что привлекательна именно возможность, не свершившийся факт. но он мог бы прожить жизнь притворяясь. — высыпаешься за толю? — улыбается она. у нее белые зубы и тёмные волосы, она похожа на русалку. могла бы она отдать свой голос ведьме, чтобы быть с ним? — за толю… да… знаешь, я думаю, я не хороший актёр, хороший актёр должен чувствовать себя так же, как его герой. значит, мне и спать не стоило бы. — ты хороший актёр. — всё равно. — хороший. поверь мне. и тебе нужно отдохнуть. “она строит из себя маму,” — думает он, и вместе с тяжёлой злобой внутри ощущает жалость к себе, “разве я такой жалкий, что мне нужна мама?”, “боже, почему она думает, что мне нужна мама?”. на самом деле ему нужен папа, рядом с которым хочется быть сильнее. — в тайланде не так жарко, как тут, — тянет он. — вот тебе ещё одна тема для разговора с кем угодно: погода. — тебе жарко? — жарко, — и через несколько секунд: — спокойной ночи. он слышит, как под окнами отеля проезжают машины. мысленным взором он видит дениса и макса, которые сидят на передних сидениях в разбитой тачке где-то между топями и мудьюгой, и денис знает, как завести заглохший опель, потому что такой был у отца. был ли отец? опель точно был. он просыпается по будильнику, о котором забыл, без десяти восемь. сперва думает о том, что никуда идти не нужно, не важно, солнце уже высоко, он всё уже проспал, он хотел бы поспать ещё. это похмелье. диана в душе: слышен плеск воды и мокрые шлепки ног по плитке. он не хочет дожидаться, пока она выйдет, потому что она станет говорить с ним, — женщины всегда пытаются поговорить после секса. он представляет себе, как глупо будет сбежать из номера отеля, за который, конечно, уже заплачено, и потом встретиться на съёмочной площадке, где они будут целоваться и притворяться семьёй. вчера я трахнул тебя из одной мысли о том, что где-то в славном городе санкт-петербурге он трахает свою малолетку, нет, всё было бы проще, если бы это была малолетка, но это просто девушка. зачем этот перерыв между съёмками? может, она не выдержала бы пары месяцев без тиши, и… он успевает одеться, но не выходит из номера. мармеладов был прав. может быть, мармеладов вообще всегда был прав, и нужно только хорошенько напиться и всех разочаровать, чтобы стать воистину просветлённым и божественно-слабым. вопрос в том, кинулся ли мармеладов под лошадь сам, или попал под неё случайно. диана выходит из душа в полотенцах: одно на голове, другое обёрнуто вокруг тела. прядь волос спадает на шею. она могла бы быть очаровательна, она наверное даже очаровательна. да. она очаровательна. — доброе утро. — доброе, — отвечает ваня. — тупой вопрос, но не найдётся полисорба или энтеросгеля? — есть телефон службы помощи алкоголикам, — усмехается диана, и она правда очаровательна, когда немного дерзит, а не пытается нравиться. или она по-прежнему пытается нравиться, но теперь у неё получается, потому что ване нравится её дерзость. — нужно сгонять в аптеку, — говорит он. — я только из душа, — отвечает она. и всё-таки добавляет: — но могу, когда высушу волосы. не принципиально, что я не накрашена. “в этом наша с тобой проблема, диан, — думает он. — я бы вышел в аптеку и не накрашенным. ради тебя.” и ему становится весело. так что, когда они целуются, он почти совсем расслаблен.