макулатура

я не имею смысла пока тебя нет рядом наше пропавшее будущее как похмельные воспоминания “лиз, привет.” — на следующее утро он звонит ей и пытается сказать. долго спрашивает, как она себя чувствует и когда планирует вернуться в москву. она пока не планирует, если только не случится чего-нибудь срочного. не бойся, лиз, свадьбы не играются за сутки. но так и не говорит. вечером пишет ей сообщение, тоже бессмысленное и пустое, не попадая пальцами по буквам: “л и з я ж е н ю с ь”, получается “лиз, я соскучился. приезжай, а?”, — и она сразу перезванивает, волнуется и просит сказать, что с ним случилось. вчера был грустным, сегодня просит приехать, это похоже на депрессию, похоже на выгорание, “вань, ты вообще понимаешь, во что вгоняешь себя такими нагрузками?” и он только усмехается в трубку, потому что любит её самозабвенно. ему бы хотелось любить ди так же, и он почти убеждает себя в том, что может и что уже любит, но на полпути к представлению их счастливой совместной старости останавливается и покрывается мурашками: в его старости он хотел бы быть один. хотя привязаться к ней легче, чем кажется, потому что она приятная и заботливая, и его это почти не бесит, то есть, бесило раньше, но сейчас уже нет, потому что к хорошему или к тому, от чего не можешь уйти, быстро привыкаешь. только он совсем не верит в то, что стерпится — слюбится. только он сам может заставить себя любить её. условности не могут. условно все мужья любят своих жён, но он-то точно знает, в чём подвох. когда ди называет его “любимый”, он несколько секунд только думает и смотрит на неё с удивлением, он совсем забыл, что так принято в семьях, для него здоровая семья — это его семья, а там никто не называл друг друга ласковыми словами, не целовал в лоб и нос, не гладил по щекам, утирая слёзы. и это было нормально. ему хватало крепких объятий мамы и слов “ты молодец, ты со всем справишься, ты у нас очень сильный”. даже если он не был сильным, легко было поверить в то, что повторяют изо дня в день. — мне тоже называть тебя “любимая”? — усмехается он, пытаясь сгладить ситуацию. сгладить не получается. в его голове он сам заслуживает казни. если бы ему сказали, что завтра конец света, он остался бы здесь. умереть рядом с ди — высшее благо. мармеладов всегда был прав. и петербург — город сумасшедших. когда через месяц пишет лизе, что женится, что приглашает её на свадьбу, она с облегчением говорит: “хорошо, что рядом с тобой наконец-то будет человек”, — а для него это мучительно и странно, потому что быть одному легче и правильнее, не мог же он тридцать лет жить неправильно и измениться вдруг. “ты приедешь?” “приглашение ведь распространяется не только на меня?” — спрашивает лиза с улыбкой, и он ощущает родственное тепло от её голоса. “я хотел позвать только близких, так что, если этот человек для тебя близок…” — тянет ваня. ему не хочется думать в будущее, представлять свою встречу с женщиной, из-за которой он должен был сойтись с ди. он знает, что если откладывать слишком долго, то становится только страшнее. лиза хмыкает и смотрит в сторону: ване слишком легко это представить, он знает, как она оглядывается на человека, о котором говорит по телефону. “скажи мне имя, я внесу в список,” — произносит он. “вадим. можешь записать “вадик”. ваня чертит ручкой круги на клетчатом листке. если бы узнал, что завтра — конец света, — ничего бы не изменил. только хотел бы его увидеть хоть разочек перед неизбежным будущим.