макулатура

в горизонте событий прошлого сентиментальнее меня только нолан и прежде чем ты это узнаешь, я хочу казаться тебе весёлым на съёмках топей в москве они с тихоном видятся лишь мельком, потому что договорились, у них нет общих сцен, в первой серии у них мало чего общего. они пьют кофе, ваня живёт недалеко от офисов, которые арендовали для сцен с конторой журналистов, так что “в час небывало жаркого заката, в москве, на патриарших прудах, появились два гражданина”, и это были они оба, и когда начался дождь, они стояли под навесом ресторана, а волосы у тихона кудрявились больше обычного. “слуш, а приезжай ко мне. чё тебе тут сидеть, я тебя хоть по питеру погулять свожу, ты же нового-то ничего не видел, а?” — спрашивал тиша. “мне в школе нравилась одна девочка. я когда хотел купить ей мороженое, сказал, что она такое ещё не пробовала, а купил пломбир обычный. если бы не знал тебя, я подумал бы, что это свидание. что ты зовёшь меня не в питер, а к себе. купишь пломбир и полезешь целоваться. я поддамся. я думаю, все мои персонажи могут быть влюблены во всех твоих персонажей, я думаю, если они уже существут в одной реальности, то они заранее влюблены. тиш, я бы отдал голос ведьме, чтобы быть с тобой, но тебе было бы не интересно. и на самом деле это макс отдал ведьме душу, в общем, всё не в мою пользу. просто знаешь, тиш, я с ней больше не общался.” “чё-то ты задумался,” — хмыкает тихон, легонько касаясь его плеча. “не. ничего. приеду, как буду свободен.” “годика через два?” “ага,” — улыбается ваня. — “или когда в.в. преступление и наказание решит снять” на перроне тиша обнимает на прощание. невозможно помнить прикосновение дольше недели, ваня давно это понял. есть такое заблуждение: когда попробуешь секс с человеком, который тебе нравится, дрочка уже не будет для тебя чем-то особенным. но… как бы… должно же быть в жизни что-то такое, чего ты никогда не попробуешь. когда поезд трогается, ваня чувствует вдруг, что может заплакать. глаза щиплет, они теплеют, всё лицо теплеет, и кажется, что ему стыдно — так это ощущается физически. он смотрит по сторонам: никто не замечает его минутного замешательства. вдыхает глубоко, но нос уже заложило от подступающих слёз. это просто ненормально, что перспектива долгой разлуки с человеком так влияет на его состояние. ненормально, что он действительно будет скучать. тиша не будет. тиша только скажет, что скучал, он ведь просто не знает, что такое скучать по-настоящему. макс тоже не знает, что такое скучать. у макса так много баб, что скучать не приходится, а если вдруг страшно остаться одному, — нет, нет, ему не страшно, он просто не любит оставаться один, — то можно вызвонить одну, другую, третью, и кто-нибудь да приедет, главное — это никогда не дэн. хотя они друзья и, вроде бы, знают друг о друге немало. кольцов характеризовал это как “пили вместе”, но денис ведь не только “пил” с ним, денис в ту ночь рассказал ему про свою первую девушку и про своего первого парня, и что оба раза это было ужасно, что он блевал в туалете клуба, что он блевал с семнадцатого этажа высотки в косино, что он не хотел учиться в институте и хотел числануться с третьего курса, — когда он выпьет, всегда жалеет себя больше. так что он рассказал максу, что доучился только для мамы, потом пошёл работать только для мамы, и мама любит его тем сильнее, чем он старше. макс не запомнил. максу тогда было слишком хорошо. в такси от ленинградского вокзала, — как и зачем денис оказался на ленинградском вокзале? — он закрывает глаза и включает музыку в наушниках. в звуках слышатся какие-то знакомые голоса, как бы из детства, он совсем уже не слушает ни мотив, ни текст песни, он переключил бы на инструментал или электро, но для этого нужно будет открыть глаза: ему слишком хорошо с закрытыми. до дома ещё минут тридцать, а если с пробками, то весь час. и дэн впадает в полусон, хотя скорее заставляет себя впасть в состояние, близкое к полусну, потому что тело его напряжено, и сознание полыхает образами. макс обнимает его, макс ведёт руками по спине вниз, склонив голову ему на плечо, макс медленно поворачивается и колюче целует в шею. и денис, сидящий в такси, полностью перемещается в тело того дениса, который вздрагивает и шипит: “ты чё делаешь?!”, — но не отталкивает. макс лезет горячими шершавыми ладонями под одежду, сначала вверх по костлявой спине, потом вниз, до резинки штанов, где шуба? где в этот момент шуба? подцепляет и как бы случайно соскальзывает вниз, так что дэн не успевает даже опомниться, когда становится уже больно, как в первый раз с тем парнем, но душевно приятно, потому что это макс и потому что никому, кроме макса, он не дал бы сделать с собой такое. и перестать бы из секса делать что-то сакральное, когда это секс с ним. больно, он сжимает зубы, он вцепляется в крепкие плечи, он откидывает голову и тут же прижимается ближе, потому что у него кружится голова и дрожит всё тело. он чего-то боится, он чего-то хочет, он боится того, чего хочет, и подсознательно испытывает желание умереть в этот самый момент. невозможно знать, что ты чувствуешь подсознательно. невозможно знать, когда умрёшь, остаётся только надеяться, что сейчас. приехали. вагон больше не качается и не издаёт ритмичные звуки, которые легко превратить в музыку. денис лениво сползает с верхней полки, чтобы покурить на платформе. у сигарет вкус его губ и запах его пота. приехали. что? приехали, молодой человек. ваня вылезает из такси в полусне. на свой этаж поднимается так долго, что, кажется, уже совсем стемнело. скидывает ботинки у двери и, дойдя до кровати, падает в неё почти без чувств. почти, — потому что одно чувство в нём ещё остаётся. всепожирающая тоска по-достоевски. он всё-таки будет отличным родей раскольниковым. а диана — сонечкой мармеладовой. пусть будет сонечкой, святой блядью, готовой на всё ради него, потерянного навсегда. родя не раскаивался, это нужно помнить, он только почему-то решил вдруг духовно возродиться, но никто никогда не говорил, получилось ли у него. достоевский должен был дать ему умереть. достоевский слишком жесток к нему, точно, это всё оттого, что он не понимает своего героя. в.в. дал бы роде умереть. ваня давно понял, что все его роли обречены на смерть. пожив смерть столько раз, перестаёшь думать о незначительных вещах. совсем перестаёшь осознавать самого себя. дома ваня скидывает кеды и падает на кровать. мама всегда говорила не ложиться в уличной одежде, она грязная, на ней микробы, лиза всегда говорила, что нужно жить в своё удовольствие, и лизу он слушал чаще, потому что она всегда была особенной. если счастье её зависит от того, будет ли он с женщиной, с которой может быть, или с мужчиной, с которым никогда быть не сможет, он, конечно, выберет первое. так что когда она, — диана, а не лиза, — спустя месяц звонит ему и говорит, что она беременна, он почти готов. ему кажется, что готов, но он уверен, что сможет убедить себя в правильности и необходимости жертвы. только почему-то хочется заплакать, идя на ментально сколоченную виселицу. лиз. лиз, ты счастлива? сейчас — счастлива? дай мне хоть немного подышать тем воздухом, каким дышишь ты, зная, что завтра не нужно будет ничего решать. от него так легко в груди. лиз, я всегда любил тебя больше, чем себя. для меня эта жертва ничего не значит. нет, нет, если бы не значила, я бы не считал это жертвой, так что, лиз, эта уступка для меня ничего не значит. потому что рома поступил бы так же, и денис поступил бы так же, и родя поступил бы так же, только родя думал бы, что это не жертва, что это его желание. я, наверное, больше всего похож на него. из всех — на него. правда, родей раскольниковым он ещё не был. получается, то, что он чувствовал сейчас, принадлежало ему самому, и от этого становилось страшно. лиз… лиз, ты когда-нибудь думала, что быть другим человеком легче, чем быть собой? ха-ха-ха. конечно, нет. потому что тебе хорошо. ты счастлива. когда диана звонит ему утром, он с тяжёлой головой сбрасывает вызов и пишет: “ещё сплю”, потому что он и правда почти что спит, только таким странным тревожным сном, просыпается каждые полчаса с мыслью о том, что сном была именно реальность, что он ещё ребёнок, который просто научен защищать младшую сестрёнку, а не взрослый человек, который выбирает это сознательно. он просыпается под вечер, когда уже начинает темнеть, и пишет диане. она перезванивает. он сбрасывает: охрип, не могу долго говорить. он и правда охрип. плохо начинать отношения со лжи, он старается говорить своей будущей жене правду. диана верит ему так, как не нужно верить никому, и от мысли о том, что он может разочаровать её, ему становится не по себе. он слишком быстро привязывается к людям, хотя он интроверт, хотя он долго привыкает, — всё равно каждое незначительное расставание становится неделей, а то и месяцем самокопания. это, наверное, хорошо для актёра, и ваня уверен, что станет легче, когда он начнёт играть, разве что из роли анатолия карпова никогда теперь не выйдет: “я не могу любить тебя больше, чем…” утром она приезжает, она знает, где он живёт, она садится у дивана, прикладывает ладонь ко лбу вани и спрашивает: — ну как ты? совсем заработался, м? — и он только шмыгает носом, в котором вдруг защипало, ему не нужна мама, ему не нужна нежность. — я устал, диан, — произносит ваня, закрывая глаза ладонью. в носу щиплет. брови дрожат и ползут к переносице. — я привык быть сильным, знаешь, потому что мальчики должны быть сильными, я исчерпал себя, мне никогда так сильно не хотелось заснуть и не просыпаться. ты понимаешь? она понимает, она гладит его по голове и целует в лоб, она понимает, а он врёт, потому что не может сказать: “диан, я хочу, чтобы всего этого не было, я хочу остаться один, без тебя и без…” он приподнимает голову и целует её в губы боже боже мармеладов всегда был прав страдание и есть сама жизнь страдание ради страдания высшее блаженство её губы мягкие как плюшевый мишка которого дарил лизе на десятилетие она всегда будет младше — сколько тебе лет? — спрашивает ваня, отлипая от её рта. — восемнадцать уже есть, — смеётся диана. — я не о том, — с раздражением фыркает он, но вместе с тем чувствует, что они становятся ближе. сокращение дистанции пугает, но он уверен, что ди не сможет сделать ему больно. — просто скажи, сколько. — двадцать девять. и он усмехается, потому что она младше всего на два года. как он и тиша. только тиша выбирает девчонку, которая позавчера закончила школу, а не парня, который отдал бы душу, чтобы быть с ним. диана расстилает кровать и под руку ведёт его в спальню. “разве она не понимает, что не нужна мне?” — думает ваня, пока она укрывает его одеялом, потом садится рядом с тумбочкой и в маленьком пакетике, который заменяет нормальную аптечку, ищет жаропонижающее. “нет, я не могу, не могу больше, лиза всегда говорила мне делать только то, что мне нравится,” — он, тяжело двигаясь, прячет лицо за углом одеяла. — не засыпай пока. разведу тебе ринзу, выпьешь, и тогда уже с чистой душой… — я устал, диан, — говорит он хриплым голосом, очень тихо, так что ди слышит его скорее случайно. — я понимаю, вань. у тебя даже глаза уставшие. ты когда играл толю, так же было, и эта странная язвинка в зрачках, тебя что-то тревожит, вань. “насколько же ничтожным нужно быть человеком, чтобы жаловаться беременной женщине на свои проблемы,” — думает он. — “диан, я люблю одного человека, я никогда не смогу быть с ним, ты замечала, какая огромная разница между “мы не можем быть вместе” и “я не могу быть с ним”? на него это никак не повлияет. иногда я думаю, что ему было бы всё равно, если бы я умер. он тот парень из “огня”, который готов на всё, которому стоит только улыбнуться, и девчонки сходят с ума. он выглядит так, что ему хочется довериться, но никак не можешь заставить себя сделать шаг. знаешь, почему, диан? потому что подсознательно всегда понимаешь, что ему всё равно, он на уровень выше, он почти идеален.” — ребёнок, — произносит он полушёпотом. — м? прости, не услышала, сейчас вернусь, и скажешь! — доносится с кухни. он знает, что не скажет. повторить это — расплакаться — сознаться в своей беспомощности. он быстро выпивает ринзу, которую она развела в еле тёплой воде, и накрывается с головой, свернувшись в позе эмбриона. ему не нужна мама. он хотел бы вернуться в то время, когда ещё не родился, интересно, его сын или дочь сейчас чувствует себя так же? или на таком сроке — ещё ничего не чувствует? в духоте пододеяльного пространства так сложно дышится… он просыпается в маленькой комнатке в мансарде, жёлтой и пахнущей затхлым неподвижным зноем. он весь в поту, липкий и безнадёжно уставший, скорее даже морально, чем физически. в комнатке, кроме того, что нет окна, нет даже единой дырочки, через которую внутрь мог бы попасть свежий воздух. ах, да. в петербурге свежего воздуха на всех не хватит. родя поднимается с истрёпанного грязного дивана и, нахлобучив на голову шляпу, выходит из комнатки. его хозяйка, пашенька, всегда держит дверь открытой, как будто ей нечего скрывать, но он знает: она просто следит за ним, она ждёт его ошибки, а ещё она влюблена в дмитрия прокофьевича разумихина, друга роди, и родя оттого терпеть не может визитов димы. все вокруг становятся какими-то глупыми, все как школьницы перед любимым артистом, лиза сказала бы, что это выражение оскорбляет женщин. родя выходит на улицу, где жарко, но хоть воздух здесь движется, и поворачивает на невский. н-ский, к-н мост, р-ская губерния, родя иногда вспоминает свой родной город, своего отца, но всё когда-то должно заканчиваться. в его городе так много московских купцов, но так мало петербуржцев. интересно, диме понравился бы его город? он оказывается на в-ом острове, слишком глубоко задумался, слишком долго вспоминать пройденный путь, ему бы прилечь, он почему-то только теперь понимает, что глубоко болен, физически болен, а не духовно — духовно он превосходит каждого прохожего и даже, может быть, самого творца. он поднимается по лестнице на третий этаж, — комнатка здесь тоже небольшая, но хорошо обставленная и достаточно просторная для того даже, чтобы вместить длинный стол и десяток человек. родя не понимает, откуда знает это, как будто уже бывал здесь и уже ужинал с десятью незнакомцами. праздновал, что-ли, что? он стучит в дверь, потому что не решается войти без стука. дуняш, ты счастлива? ты с ним будешь счастливее, чем я? дима открывает дверь, и родя целует его с порога. когда ничего нет, то и терять нечего, и всё же самая душа у него дрожит и рвётся наружу. он хочет сказать что-то, его губы заняты, его губы прижимаются к губам димы, дима держит его за талию, дима вроде бы пытается закрыть за ними дверь: вдруг кто-то выйдет в коридор? — родя знает, что не выйдет, родя давно понял, что в этом пространстве всё подчинено его демиургической воле. — родька, ты где был? — спрашивает дима, когда дверь удаётся закрыть, а раскольникова удаётся отлепить от себя. — то месяцами тебя не видать, то вот так… нет, я рад, конечно, что наши мысли сходятся, но… у димы волосы светлые и кудрявые, фёдор михайлович ошибался, не может такой человек быть смоляно-чёрным. он во многом ошибался. в.в. всегда знает лучше. — дим, ты совсем не умеешь вовремя замолчать, — улыбается родя. лицо у него пылает, тело ломит от жара, он болен, он бо-о-о-о-о-олен, только разумихин может излечить его. — понятно теперь, почему твоя мама боялась тебя ещё двенадцатилетним, — говорит дима не своим каким-то голосом. — никогда ведь не знаешь, чего от тебя ждать. — где здесь постель, дим? — спрашивает родя. его сухие губы трескаются, у него, наверное, красные щёки, у него сильно бьётся сердце и болит поясница. дим, засунь ладони мне под одежду. дим, сожми мне запястья до боли. собака всегда возвращается к хозяину. — ты весь горишь. давай, я попрошу у хозяйки чая и бульона? — прекрати быть им, — стонет родя, руками обвивая его шею и приподнимаясь на мыски, чтобы удобнее было целоваться. — хватит, хватит, дмитрий прокофьич, ты слишком похож на него. невпопад. кто — он? его глаза тоже голубые? его любовь тоже невозможна? — постель вон там за ширмой, — выдыхает дима. дыхание у него горячее, а запах его тела какой-то особенный, феромоны, духи с феромонами, страх и желание, искренняя вера в то, что один человек может быть навсегда. родя хочет сдохнуть. — я люблю тебя, — говорит родя. — да? — смеётся дима. я люблю тебя люблю тебя люблю тебя люблю тебя люблю тебя люблю тебя люблю дима целует его нежно, как всегда, то есть, он никогда не целовал раскольникова, но всегда был с ним нежен, даже когда тот не заслуживал нежности, когда дрался и слал на хер. его руки незаметно стягивают пальто, расстёгивают старую пожелтевшую рубашку, обводят проступающие рёбра — родя мало ест, хочет, чтобы его покормили с ложечки. если я убью старуху, дим, ты будешь рядом, чтобы защитить меня от подозрений? тебе придётся лжесвидетельствовать перед лицом господа. “я был с ним тем вечером. порфирий петрович, обещайте, что это останется между нами. понимаете, я могу гарантировать вам, что мы были рядом, когда совершалось убийство.” когда он посмотрит на тебя без капли презрения, ты выдохнешь спокойнее. “порфирий петрович, прошу вас, избавьте его от этих допросов. он сейчас не в себе. было бы лучше, если бы видел он только меня да свою семью.” он хватает диму за руки и перекладывает их ниже. какое удовольствие в том, что человек, который должен тебя трахнуть, устраивает длительную прелюдию? родя сам устроил её себе, пока поднимался по лестнице на третий этаж. постель у него мягкая и скрипучая. наверное, и стены тонкие. — дим, хочешь, я?.. — спрашивает он. слова застревают в горле, он хочет быть грубым, но рассыпается. — хочу, — и он тоже берёт ладонь роди и кладёт её сверху на свои брюки. — ты ведь больше не уйдёшь от меня надолго? — тебе всё равно, дим, ты просто притворяешься, — произносит родя тихо и срывается на стон. он хочет как в порно, он слишком много думает, это его и погубит, от этого он и сдастся порфирию. — я исчезну, потому что ты должен быть моей собакой, а не я твоей. — ты болен? ты и правда болен? — дима ёрзает и толкается ему в руку. если бы он снял брюки, наверняка бы уже кончил. родя наклонился бы и взял в рот. — я скоро умру, дим. бред это всё, что можно искупить вину. я убью старуху и сдохну, как собака, застрелюсь в полицейском участке, знаешь, последние минуты перед тем, как умереть, мозг показывает тебе то, что ты хочешь видеть перед смертью. дим, я буду видеть твои руки на моих бёдрах. — какую старуху?.. — не важно, малыш. ему становится холодно. он весь в поту, как после кошмара. он открывает глаза и видит перед собой диану: она в его домашней футболке, спит рядом, накрывшись пледом, потому что он замотался в одеяло полностью. его зубы сжаты так плотно, что челюсть болит. ди просыпается, как будто чувствует или действительно чувствует, что на неё смотрят. зажмуривается и пальцами протирает глаза. — доброе утро, — её заспанный голос звучит приятнее, чем тот, которым она говорила с ваней вчера. — как себя чувствуешь? но он уже не чувствует и не хочет возвращаться в себя. это никогда не приводило ни к чему хорошему, только заставляло разочаровываться в жизни. а ване, вообще-то, нравится жить. он улыбается нежно, насколько может, потому что ему хочется любить её, это правильно, — любить её, мать своего ребёнка и свою будущую супругу. он смотрит в её тёмные глаза, почти чёрные, в них не видно зрачков, поздно светлеет, они не могут быть голубыми, это слегка оскорбительно, если бы её глаза могли быть такими же, как у тихона. — вань? — улыбается ди, но ваня слышит её тревогу. — выходи за меня, — произносит он, как падение в пропасть во сне, но без возможности проснуться. в животе становится пусто, он вздрагивает. нет, не просыпается. это реальность. конечно, она согласится.