Лотосовые предсказания

«Преклоняю колени пред моим божеством и любовно и страстно прошу. Если я окажусь услышанным и под вниманием и властью моего божества, то буду безмерно счастлив. Просить о большем, в самом деле, вопиющая дерзость. Но я посмею. Ведь, кроме моего божества, никто не исполнит чаяние, никто не обладает нужным. Никто, кроме моего божества, не справится. Я верю. Потому любовно и страстно всегда обращаюсь лишь к моему божеству».

Бело-чёрная молния проносится через синеву, протыкает пелену облаков и резкими зигзагами стремится вниз. Любые направляющие возгласы: «Хорошо!»; «Вот тут чуть ровнее!»; «Помедленнее!» – и просто бесполезный крик рассеиваются по воздуху, не достигая ничьих ушей, вплоть до момента, пока молния не вонзается в землю. Так мог бы описать вид издалека какой-нибудь проходимец, будь вид доступен хоть одним глазком. Защитные магические печати скрывают любое, поднимающееся или спускающееся с небес. Или хаотично падающее. В очередной раз. Двое высовываются из камышей, которые немного смягчили приземление. Благо не в воду, не то пришлось бы лететь обратно переодеваться. Чонгук отплёвывается от чего-то, попавшего в рот, и откидывает занавес длинных смоляных волос с лица. – Ханыль, ты цел? Изогнув тонкую шею, журавль клювом приглаживает помявшиеся перья на крыле. Ничто в облике птицы не выдаёт расстройство, Чонгук просто слишком давно с Ханылем – научился определять настроение по поведению. Они сверзились с небес не из-за того, что Ханыль внезапно захотел притвориться цаплей и поплескаться в наполовину забродившей воде, а из-за того, что со спуском у него проблемы – не получается, и всё. В одиночку – прекрасно, с Чонгуком – падение за падением. Чонгук нисколько не злится. Ханыль – сопровождающий на пути, и это настоящее счастье иметь такого друга. С древности люди слагают легенды о журавлях, об их главенствующем положении среди птиц. Журавли элегантны и благородны, им приписывают бессмертие и связывают с небожителями. Именно из подобных поверий многие журавли действительно стали возноситься и сопровождать богов. А силуэт журавля, возящего на себе бога средь облаков, удостаивается изображений в храмах, описаний в стихах и воспеваний. О падениях одного конкретного журавля с одним конкретным богом люди даже не подозревают. И хорошо. Двое неуклюже вылезают из камышей. – Не страшно, рано или поздно мы с тобой научимся, – не унывая. Чонгук отряхивает и поправляет чёрный ханбок с оранжевыми росчерками лепестков лилий. Закончив, осведомляется: – Я достойно выгляжу? Обычно не задаёт этот вопрос после падения. Не то чтобы обычно ему плевать на внешнюю ухоженность, однако и не сказать, что замаравшийся рукав или замявшийся подол заботят. У Чонгука достаточно поводов для перманентной тревожности, дабы не распыляться на мелочи. В конце концов, упали и упали, с кем не бывает? Все падают в грязь. И смертные, и боги, и животные, и демоны, и умершие. Поэтому Чонгук встаёт и идёт дальше. А тут вдруг беспокоится последствием падения. Журавль одаривает взглядом глаз-бусин. Чонгук считывает молчаливое одобрение. – Отлично, давай- – обрывается, посмотрев вперёд. – Ханыль, молодец! Тебе удалось, даже с потерей контроля, доставить нас прямо к храму. Пойдём скорее. Храм из известняка, в захолустной местности, на опушке леса, рядом с поросшим камышами болотом. Внизу мелькают деревянными крышами дома сельчан. Гор поблизости нет – и храм воздвигли на холме. Первоначальным поводом слететь с небес именно сюда служит… странная молитва. Она произнесена в здешнем храме. Бог догадывается от кого, вот и думает о достойности внешнего облика. Заставить Чонгука излишне печься о красоте способен лишь он – и это не статус высшего бога. Небеса делятся на девять горизонтальных сфер по сторонам света – север, юг, запад, восток, северо-восток, северо-запад, юго-восток, юго-запад и центр. В каждой сфере есть высшие боги, то бишь вечные, и обыкновенные боги, то бишь временные, из Срединного, людского мира. Чонгук – Бог Процветания Девяти небес, или Кучон. Его способности обширны, и обращаются к нему за разным: и за успехами, и за счастьем, и дом построить, и пятерых детей родить, и богатство не растерять,.. Разве только цветы не в зоне ответственности, но из-за созвучности некоторые верующие путали и приносили в храмы букеты – так среди прочих выделилась лилия и закрепилась в образе Чонгука. Молятся Богу Процветания много, всяко бывало за семьдесят семь лет с момента вознесения: и осторожные речи, и пылкие, и требовательные, и безнадёжные,.. Приведшая сюда молитва всё равно другая. Примечательно, что она вырвалась из общей массы и вклинилась в сознание Чонгука, ибо боги не слушают молитвы денно и нощно, огромные «стопки» исполняются или отсеиваются магическими печатями в храмах. При желании боги способны слушать все или выборочно. Эта молитва прозвучала без желания Чонгука. При том достаточной силой запроса не обладает. В ней море веры. Тем не менее она пуста – не верой в Чонгука, а содержанием. Переступая порог храма, Бог Процветания невольно пропускает щекотку мурашек по коже. На постаменте статуи восседает, свесив вальяжно-раскинутые ноги, демон. В томительном ожидании. Таки дождавшись, спрыгивает на пол и сокращает шаги навстречу. Ханыль же взмахивает крыльями, в полёте уменьшается в размере да цепко хватается за чужое плечо, сделавшись не крупнее голубя. Устраивается, хохлится довольно на демоне. Предатель, сетует оценивающий парочку Чонгук. Не обижается, напротив, так же бы с ходу рванул. Имя журавлю дал демон – конечно, они с Ханылем не разлей вода. Ханыль и внимает демону, как богу, а ведь, помимо бога, никому внимать не должен. Чонгук сам безобразию потакал – и не жалеет. И не сдерживает слетевшее с губ за журавлём: – … Тэхён. На едва различимое и предшествующее имени: «Мой…» – демон улыбается. – Моё божество. Чонгуку некогда разглядывать внутреннее скромное убранство храма, восхищаться медной статуей в честь — золотые отливают для крупных храмовых комплексов — или вкушать подношения со столика. Вниманием высшего бога распоряжается он. Верховный Государь горящего неба. Хотя правит Тэхён на земле и под землёй. Титула удостоился благодаря небу, которое перед появлением озаряется красной закатной вспышкой – предвестником. Те, по чью душу является, всегда предупреждены заранее – и это не в подспорье, никому не удалось спастись. Тэхён – высший демон, равный высшему богу Девяти небес. В храмах Тэхёна поклоняются люди, демоны более низших рангов, нечисть. Люди просят снисхождение, иными словами – не умирать. Ежели долголетия по судьбе не даровано, то лёгкой смерти и хорошей загробной жизни, иными словами – покровительства Тэхёна. Людям свойственно печься о смерти ещё при жизни. Ну а в смерти молятся о перерождении, переродившись – круг запускается по новой. В общем, живые и уже мертвецы – неугомонные, безустанно молятся, было бы кому. Тэхён – бог для умирающих и умерших. Чонгук, позабыв спрятать откровенный интерес, касается демона взором с макушки до пят. Короткие, отстриженные с год назад угольные волосы; непристойно распахнутая накидка ханбока, под – не нижнее одеяние, а не относящаяся к ханбоку рубашка, обнимающая рукавами с наручами по запястьям руки, заправленная в штаны. Образ – черным черно. Так и Чонгук не отличается белизной. Они похожи. Они абсолютно одинаковые. Бесстыжий демон подставляется взгляду. Сказал же: счастлив быть под вниманием и властью Чонгука. Тот прекращает рассматривание, натыкаясь на развязную ухмылку. Будоражащую и родную. Они в разлуке не столь уж внушительно – полмесяца. И соскучились. Демон специально помолился своему богу с применением магии, дабы обойти тысячи молитв и дабы молитва точно услышалась. Демон поступил подло к верующим, он же демон. Главное, не подло к своему богу. А его бог прекрасен. Тэхёна манит заправить длинную прядь волос за ухо, оголить серёжку; вместо этого вкушает заветный голос в тиши храма. – О чём ты молишься мне? У богов постоянно просят, от мала до велика, от ерунды до невыполнимого, от животрепещущего до чёрствого. От бога всем надо. К богу не обращаются просто, не спрашивают о самочувствии или попил ли чай. И Тэхён не помолился просто. Чонгук спрашивает поэтому, но не поэтому. Тэхён в молитве ничего внятно не попросил, она пуста. Тэхён никогда ничего не просил. Ни разу. Единственный. И в молитве… постеснялся? Не осмелился? Тэхён не прибегнул к ней просто именно потому, что никогда этого не делал – значит сегодня особый случай. Стряслась беда? Тэхёну не следует стесняться или беречь молчанием их связь, Чонгук без раздумий выполнит всё, чего бы ни запросил. Тэхён стесняющимся отнюдь не предстаёт. – Отыскать утерянное, – произносит обыденно, мягко. Проводит журавлю по красному лбу и добавляет без интриги: – Моё сердце. Я потерял. Журавль аж уворачивается от поглаживаний и щедро стукает клювом в голову. Тэхён морщится, не успевая пожурить, теперь заваленный непониманием бога. – В смысле, Тэхён? Я не… – Тут пусто, – для наглядности стучит костяшками по груди. Нагляднее не становится. Чонгук таращится со смесью шока, анализа и принятия. Демоны с богами – не живы и не мертвы; они в промежуточном, законсервированном состоянии. Тэхён действительно ловок остаться бессердечным и продолжить существовать, поскольку никакая часть тела не основополагает для демона или бога. Хлопотно с технической стороны, допустим, вырвать ноги – не умрут, а вот ходить закономерно не смогут. Бессердечие трудностей не несёт. Та же нечисть часто теряет части тел, добровольно продаёт, обменивает, внутренние органы в числе. Тэхён действительно умудрился потерять сердце? Ладно, думает Чонгук, не паниковать. Комок в горле вопреки подступает. Казалось бы, потерял и потерял. Не укладывается иное. Как Тэхён, Верховный Государь, высший демон, равный богу, позволил этому произойти?! Под землёй, в центре и в небе по силе достойных – по пальцам пересчитать! Неужели он опять сунулся драться к небожителям?! Или в опасное пекло?! Душевные метания подпитывают беспокойство. Вслух Чонгук на грани добропорядочности орёт: – Давно?! – Давно. – Почему ты говоришь сейчас, Тэхён?! Мне неизвестно, что демоны, высшие!, не защищены от потери сердец! Ты шутишь надо мной? Боже, как? – всплёскивает руками. Спохватывается: – Боже – это я! И я не знаю как! Обескураженного, расстроенного и растревоженного успокаивают нежной твёрдостью: – Не переживай, Чонгук. Когда я потерял сердце, тоже не знал, что демоны этому подвержены. Наблюдать тревожность своего бога Тэхёну не нравится, особенно будучи в курсе о связанной с ней проблеме и присутствуя-поддерживая при тяжких потугах избавления: практически сразу с вознесения Чонгук обзавёлся «комплексом бога», повлёкшим бессонницу, угрызения совести, вину, ибо не разорваться на каждого. Даже бог не всемогущ. Кто услышит – не поверит. А коль поверит – разуверится в бесполезного бога. Зачем он, если помогает через раз или вовсе не помогает, занятый другими прихожанами? Чонгук не ответит. Правда старается исполнять больше-больше-больше молитв. Для бога звучит убогим оправданием. Проще им не быть. Демон прекрасно разделяет терзания бога. Кто услышит – не поверит, однако противоположности друг другу не чужды. Помолившись, не хотел вновь погрузить в перманентную тревогу. Будучи заботливым о своём боге демоном, Тэхён не должен допустить. Чонгук глубоко вдыхает и выдыхает. Запах сжигаемых в храме благовоний капельку усмиряет. – Когда это произошло? – В нашу юность. Ханыль задевает цепочку серёжки в ухе Тэхёна, и та еле уловимо переливается звоном. Или же мелодично лопается тревога, растекаясь и обволакивая прилежно не покидающее пределы тела сердце Чонгука. – Семьдесят семь лет назад? – выдавливает медленно. Уже и руками не всплёскивает. Уже остолбенело не шевелится. – Почему не сказал мне? Ни тогда, ни… Почему сейчас? Тэхён, столько лет в забвении. Где нам искать твоё сердце? Оно наверняка продано или погребено, или уничтожено. – … – демон щурится пытливо. И проницательно. С любовью. – Мне было нормально без него, но сейчас я наконец решился признаться моему божеству. Да и тебе было нормально, не замечал же отсутствие. Чонгук хмурится. Чёртов демон перекладывает вину! Возмутительно обнаглел! Какой-то безалаберностью проморгал сердце, беспечно просуществовал почти век – а Чонгук виноват?! Задевает, ведь Тэхён безбожно прав. Как высший Бог Процветания Девяти небес умудрился не замечать такое семьдесят семь лет подряд? Невообразимо. Две ветви одной вишни. Чонгук даже не заподозрил, часто же видятся. Однако ж не назвать пропавшее сердце очень видной вещью. О, нет, это очень видная вещь! Чонгук не смеет оправдываться. Тэхёну растерять глаза или рёбра – Чонгук соизволит увидеть? Чтобы что-то знать – это что-то не обязательно буквально видно. Чонгуку пригоже знать. Речь о его демоне, они не чужаки! Чонгуку кощунственно не знать. Оправдания слепы. Злость на себя пробуждает упрямство и выдавливает тревогу вон. – В дни юности… – задумчиво и бесцельно вглядывается в кровельные балки. – Места, посещённые во взрослом возрасте, не учитываются. Упрощает задачу. Мы обойдём места, посещённые тобою в детстве. – В те годы я мало где бывал. Предлагаю наведаться в общее место нашей юности. – Храмовый комплекс Хянирам горы Ёсу? – Да. – Позволишь? – протягивает ладонь. Тэхён не улавливает суть и всё равно молвит без сомнений: – Вам, моё божество, – что угодно. Бог тоже без сомнений: стирает шаги, совершенно бесцеремонно касаясь груди Верховного Государя. Стука под ладонью нет. Демон времени не теряет: за талию жмёт ближе – поощряет божественный интерес и не скрывает ответный. Чонгук в руках бесподобный, желанный, необходимый. Сердце не столь же подходяще груди, как Чонгук рукам. Будь у Тэхёна сотни сердец – он бы отдал Чонгуку без остатка, и будь у Тэхёна сотни рук – он бы всеми обнимал Чонгука. Бессердечный демон сердечнее всех, если речь о его боге. Кому расскажешь… Дабы полноправно отдать хотя бы единственное сердце, надлежит найти. Благопристойность выметается прочь, за двери храма. Бог не препятствует поползновениям, наоборот, норовит забраться под рубашку демона. … не поверят. Чонгук нетерпеливо — тревожно! — расхлябывает нити шнуровки. Покрашенные чёрным ногти выделяются на фоне белой ткани и гармонируют с тёмными ханбоками. Обнажённая грудь под ладонью горяча, не ранена и пуста. Стука нет. Тэхён умудрился потерять сердце, Чонгук – не замечать. Позор обоим? Или шанс снискать нечто вместе с сердцем. Демон же вовсе не бессердечен и никогда не был. Щупая и растирая кожу, будто достучится до пустоты, подкупит фальшивым стуком и выведает расположение настоящего, Чонгук размышляет, потерял Тэхён по дурости иль в драке? Ни шрамов, ни повреждений, кожа чиста. Зажило за семьдесят с лишним лет? Залечено магическими печатями? Чонгук не представляет каково, у самого-то не пусто, в данный момент вообще бесчинствует. Потеря проверяется не из недоверия, а убедиться лично и растревожиться до нервного тика. Ханыль перелезает на плечо Чонгука. Настолько рядом. Подними бог голову – рискует столкнуться с губами демона. Демон не против. Против ли бог? И пока последний сокрушается у голой груди, Тэхён продевает пальцы с накрашенными чёрным ногтями в волосы и пропускает сквозь длинную прядь. Волосы Чонгука не собраны в сложную причёску: затянуты в пучок на макушке и распущены, струясь смоляным водопадом до поясницы. Тэхёну охота окунуться и попытаться не утонуть в гладкости. Иногда чудится, что отрасти они ещё подлиннее – и Тэхён завернётся, прицепившись к Чонгуку впритык безвозвратно. Вот ужасные потаённые фантазии демона о боге. В реальности же спускает руку по водопаду на поясницу и наслаждается дозволенностью, притворяясь, что широкий пояс ханбока не мешает. Заправляя прядь за ухо, Тэхён восполняет обнажённость за обнажённость – серёжка показывается из-за водопада и переливается звоном. Тэхёна влечёт взять в рот, поиграться языком с серебром и зубами с мочкой. Чонгук задирает голову. Губами не встречаются, но и ничем не расстаются. Взгляды всегда сливаются раньше губ. Тэхён вынимает застрявшую в пучке травинку. Опять Бог Процветания на журавле свалились с небес. К нему. Отыщут сердце – и Тэхён потренируется с Ханылем приземляться. Не потрудившись скрыть «растерзанную» грудь, бог пронзает демона уверенным намерением исполнить молитву. Чонгуку не помочь каждому. Но своему демону поможет любыми жертвами. И нагрянь однажды выбор между безликим большинством и им, выберет его. Не по-божески. Бессердечно. Не зря Чонгуку предрекали иную роль. *** Они родились парой. Несвергаемые и неубиваемые, незыблемые до исхода мира, поскольку лишиться жизни могут только друг от друга. Они родились для поддержания баланса. Редчайшая редкость. За всю историю вселенной такая пара уже рождалась, живёт до сих пор. Они – пара вторая, и уничтожить друг друга также не грезят. Они родились вместе и одновременно, секунда в секунду, руки в руках. Братьями не являются и в принципе кровной связью не обладают, поскольку выношены не человеком, а сотворены Совершенномудрым. Они родились по одному подобию. Поверхностно – абсолютно разные, уделить внимательность деталям с мелочами – абсолютно одинаковые. Они родились равными. Бог и демон. Их общая фамилия – Ван. Ван Чонгук. Ван Тэхён. *** – Небеса убивают меня, – не то с поддельной, не то с истинной усталостью жалуется Верховный Государь, неудобно развалившись поперёк ступеней. – Благо моё божество спасает. Чонгук, сидящий на ступени, оглядывается через плечо и в подбадривающем жесте кладёт руку на подвернувшееся под неё бедро Тэхёна. – Чуть-чуть ещё, половина, – провалившимся утешением. Не принявший натуральный размер Ханыль топчется по голой груди и безжалостно клюёт, мол, хватит ныть, чего разлёгся. Тэхён шипит. Раскинувшийся вокруг простор словно хвастается превосходством и издевается над ними. Лестница в небо – пеший лаз в пристанище богов. Вызывается она где заблагорассудится, по мере спуска или подъёма постепенно исчезает, отрезая путь назад. Лестницей пользуются по несчастью, ибо преодолеть эдакое восхождение даже бессмертным в тягость. Число ступеней неизвестно, сколотить и поставить столько же – до богов не взобраться. Лестница символическая, ради препятствия, над коем необходимо пострадать и попотеть. Главное – дойти до арочных ворот и пересечь, сразу предстанет небесная долина. Боги чураются этой громадины, летают на журавлях. Пусть Ханыль умеет перевозить, Тэхён не обитатель небес, поэтому входом на небеса ему доступна только лестница. Чонгук за компанию, не бросать же. К тому же потащил демона домой непосредственно он, по аналогичной причине – не бросать же снизу. Узнав о сердце, Чонгук ни на метр не отпустит. Верховный Государь Ван не исключительный представитель Подземья, кто посещает верх. Демоны не сплошь происходят из людей. Некоторые ныне могущественные демоны в древности являлись небожителями. Либо они не оправдали чаяния верующих – и были спущены, либо, напротив, чересчур расстарались – и в них уверовали до крайностей, к примеру, заприносили жертвы, лили невинную кровь. Слать жизни тем, кто жизни оберегает? Тех богов свергли с небес, нарекли демонами. Люди теряются, прокажённые верой, и найти дорогу назад сложнее, чем к сердцу. Расплачиваются и боги, повинные за последователей. Когда-нибудь Чонгука могут «понизить» к Тэхёну. Упасть — с журавля — легче, чем подняться — по лестнице — наверх. Упасть Чонгуку не страшно, он делает это регулярно, тем более к Тэхёну – подхватит. Быть демоном – не плохо, несколько противоположно. Так и повелось, что некоторые демоны гуляют по небесам, особенно обвенчанный судьбой с богом. Аналогично боги вольны спускаться к демонам домой. Верно, лестница ведёт и в Загробные чертоги. Ах, лестница… Развалившийся демон касается чинно выпрямленной перед ним спины. Ах, ступени… Кое-что напоминают. – В нашем прошлом моё божество вознесло меня… Не сравнится с вознесением по этой лестнице. Чонгук не оглядывается через плечо вновь. Зато спина под прикосновением напрягается и выпрямляется невозможнее. Тэхён жадно облизывает её – и видит неповерхностно. Неважно, куда смотреть – лицо, спина,.. Видит смущённое сердце Чонгука. – Я… – хрипит застанно врасплох. Не ждал подобных воспоминаний. – Я был юн. – С тех пор не изменился, не лги. Всё тот же. Помню, каким ты был настойчивым… – с томным придыханием, преобразившимся в остро-сладкое: – Я бы снова вознёсся с моим божеством. Чонгука прошивает жар, аки он не посреди простора над полями и холмами, а в библиотеке храмового комплекса Хянирам. То, о чём говорит Тэхён — и предлагает воплотить — случилось, когда они не переступили распределение на демона и бога, когда после рождения отправились постигать основы. Сотворённые Совершенномудрым, они появились на свет не младенцами, а в двадцатилетнем возрасте, и с заложенными сведениями о мире, которые следовало испытать на практике. В условной юности, ибо цифра возраста застывшая, Чонгук был безудержнее, вспыльчивее. Изводила тревожность от предстоящей ответственности, она же взбалтывала и подгоняла к поступкам. По прошествии десятков лет совладал, научился контролировать, тяп-ляп подружился со спокойствием. Тэхён демонстрировал противоположное – был тише, покладистее, да и адаптация в миру давалась ему горше. По прошествии лет же растерял с сердцем смущение, закалился в нахальстве и всемогуществе. Из-за характеров наставники предрекали звание демона Чонгуку, бога – Тэхёну. Ошиблись. Впрочем, бога Тэхён получил, демона получил Чонгук, правда, по-другому. В тот день обучение на горе Ёсу перемахнуло за год с лишним. В тот день и с рождения они чувствовали незаменимость друг для друга. В тот день Чонгук прочёл лотосовое предсказание и примчался в библиотеку. В тот день…

Тэхёну обхватили щёки и заткнули рот поцелуем. От неожиданности свиток выскочил из рук, ничего не предвещало: облокотившийся о стеллаж Чонгук праздно дивился, пока не сгрёб к страстному греху. Тэхён опешил. Не сориентировался ничем, кроме податливого рта, поэтому не заметил переворот положения – они крутанулись вдоль стеллажа; пришлось слепо встать на широкую декоративную ступень лестницы, по которой выше и выше уходил стеллаж. Теперь впечатанным поцелуем оказался Тэхён, нелепо схватившийся за полки. Это не первый поцелуй, однако по тому, как отпустили щёки и смяли через ханбок гораздо ниже, Тэхён понял – поспевает первое там. – Ты, – Чонгук отпрянул губами от губ, плотнее вжался телом в тело, – тоже хочешь? – С тобой – что угодно. Согласие было не на конкретный вопрос, оно на всё-всё до скончания вселенной. В подтверждение сам поддался за чужим дыханием, нежно вобрал и его, и губы, соскользнув вверх по подбородку. Нежность иссякла стремительно, Чонгук прикусил её зубами вместе с губой Тэхёна и затолкал языком Тэхёну в горло. Упустившие свиток руки упустили и полки – сорвались с краёв, робко вцепились в Чонгука. Тот потянул от стеллажа, и на пятом несмелом шаге ноги подкосились, ибо настолько… неприлично Ваны прежде не целовались. Суматошно, испивающе и не успевающе глотать, потому чавкающе, вязко. Чонгук впрямь демон, заключил Тэхён. Вместо того, чтобы поймать, Чонгук опустился с ним. Поймать не всегда можно, а опуститься рядом можно всегда, но не все готовы это сделать. Уже тогда Чонгук был готов опуститься к Тэхёну. А Тэхён не моргнув очутился распахнутым на полу – на широкой декоративной ступени. Распустить с макушки неприятно упирающийся хвост не представилось мгновения, ведь заворожился виденным изо дня в день на уроках – создающим магические печати Чонгуком, в нынешнем с непривычного ракурса, не со стороны, а под. Чонгук нависал, затем и светящиеся очертания переплелись над Тэхёном и расползлись по залу библиотеки, исчезнув. – К нам не войдут и не услышат, – оповестилось шёпотом, словно осторожно и словно собираясь осторожность отбросить. Почему они не ушли в комнату? Не задались, поглощённые более захватывающим, чем какими-то моральными устоями. Они полностью от них избавлялись. Штаны с Тэхёна стянулись, пояс ханбока развязался, полы сложились в бока. Он трепетал и подставлялся. Чонгук не был обходительным. И грубым не был, скорее импульсивно любопытным и неумело любящим. Наставники – монахи, про искусство на ложе не обучали, тем не менее совсем вниманием в щепетильном не обделили. С прибытия в Хянирам регулярно давали Чонгуку маленькую ступку с крышечкой. Чонгук исправно выкидывал. Он догадался о предназначении маслянистой субстанции около месяца назад… И, заливаясь румянцем, продолжил выкидывать, кроме текущей недели. Наверное, наставники сразу заподозрили истинную пару в неравнодушии и из-за пылкого нрава Чонгука предполагали, что дел натворит он. Ну. Тут не ошиблись. Спасибо за заботу, как ни суди – лучше, нежели окажись они на пороге близости насухую. Оба обладали посредственными знаниями теоретического толка, как и все, кто не претворяли это вживую. У Тэхёна не получалось не волноваться: – Чонгук, ты уверен? – произвольно дёрнув расставленными коленями, закрыться опротивело. По наитию раздвинул шире и выжигся до пепла смущением. Действие не совпало с вопросом. Тэхён всем собой впитал – нравится представать таким для Чонгука. На тот момент званий они не удостоились. Окинуть с высоты — лестницы — лет: демон принимал бога. – Уверен. Чонгук не смелее, они трепыхались где-то… наравне. Но он негласно взял ведущую роль — не бога, — а вместе с ней, соответственно, всецело доверившегося Тэхёна. Засосы пестрели с шеи на грудь, пока сокровенное место изнывало от пальцев. Отпрянувший рассмотреть собственные старания Чонгук приметил завораживающее сходство – там распускалось красным и там распускалось красным. Тэхён под ним не зажимался, млел – и такого Тэхёна не с чем было соотнести. Они родились друг напротив друга, руки в руках, сейчас было так же и совершенно иначе. Чонгук такого Тэхёна узнавал впервые, рассматривал тщательнее, запоминал. Сердце Тэхёна неистово исходило стуком. Оно ещё не потерялось. Тот, кому оно отзывалось, расцеловывал через ключицы, грудь, рёбра. Важно ли сердце? Если, из раза в раз любуясь Тэхёном, Чонгук видел. Взгляда всегда достаточно. Взгляд всегда признаётся раньше сердца. Во взгляде всегда видно. И Тэхён видел, поэтому вальяжно лежал без штанов в догола раскрытом ханбоке, с раскрытыми коленями и раскрытым… снизу. Запредельно. Казалось, с пальцами максимально нараспашку, с пальцами познал своё и чужое тело как никогда – и больше просто невозможно, ведь и пальцы невозможны – глубоко, напирающе, продавливающе. Куда дальше? Чонгук охотно показал, что пальцы – не предел. От плавно и аккуратно до настойчиво и интенсивно. Телом к телу. Чонгук не унимался трогать и трогать, и трогать,.. Пусть он трогал везде и по-всякому, снаружи и внутри, пальцами и не только – этого было много. И мало. Ненасытно. Жадно. Чонгук стремился испить Тэхёна до дна и взамен наполнить с излишком. Тэхён растворился в прикосновениях. Какие-то, более напористые, а не укачивающие, сладостной суровостью спускали с небес, ибо член в заднице, хоть и подкидывал, всё же и приземлял конкретно. С каждым толчком Чонгук ускользал из «объятий», как бы Тэхён ни сжимал и ни удерживал, и с каждым обязательно возвращался. Тэхён не ведал о вознесении. Под Чонгуком будто познавал беспрерывно, а особо острые взлёты путал с вершиной. Они клятвенно вверялись друг другу. Чонгук чересчур упорствовал, Тэхён не пресекал. Ханбок подлез волнами под поясницу. Они сдвинулись к краю ступени, срез впивался Тэхёну в темечко. Он пропустил, когда Чонгук распустил-рассыпал волосы, и вовсе лишился разума, когда обманчиво нежные пальцы зарылись в пряди и вдруг не обходительно стиснулись у корней, сдёрнув голову со ступени, вынудив выпятить-подставить шею. Эти же пальцы, до члена, беспощадно извели между ягодиц. Не следовало верить им снова. Но Тэхён уже тогда беспрекословно уверовал и посвятил себя Чонгуку. Рука столкнула книзу и запрещала занять комфортное положение обратно, вместе с тем заботливо поддерживала, не позволяя переломить шею. Тэхён покорничал и исходился стонами, не воспряло в нём воспротивиться или взбрыкнуться, наоборот, нравилось. Сетка постепенно сковала мышцу за мышцей, из-за того, что Чонгук не замедлялся, добиваясь, Тэхён не скатился по склону, а таки с ошеломлённым писком взобрался на вершину. Чонгук приподнялся, опёршись свободной рукой о тот же край ступени, за ним выгнулись телом в протесте. Чонгук не внял – не приник, не сводя глаз с члена Тэхёна, безуспешно подрагивающего излиться снова и снова, а больше нечем. Их первый в жизни оргазм. Чонгук ещё не достиг – неважно. Их. Просто видеть было сродни идентичному удовольствию. Просто видя, на Чонгука обрушилась его вершина или же Чонгук сам незаметно подкрался к ней и также задрожал над Тэхёном. Сквозь обоюдный трепет он склонился, целуя в горло; эта невинность дразняще щекотнула, ведь они не отдышались, вершина скрала уйму воздуха. Чонгук покинул пригревшее местечко и наконец соизволил разжать пальцы, взамен мягко накрыв затылок и уложив на ступень. Не познавший статус бога Чонгук был преисполнен счастьем.

Чонгук с седьмым десятком и демоном за плечами источает вид «прости, что — трахнул — бесцеремонно овладел твоей непорочностью и тобой». Ступень, на которой сидит, внезапно неуютна. Ханыль клюёт демона в грудь и тем отвлекает от бога, взбегающего — сбегающего — вверх по лестнице от пробирающего до красноты прошлого. Несправедливо обклёванному демону приходится вскочить и догонять с птицей под мышкой. Так «вскарабкиваются» до деревянной тории с колышущейся на перекладине кисточкой. За ней лестницы нет. Трое без расшаркиваний переступают в пропасть да исчезают. В Небесных чертогах небо окрашено не голубым, а алым, и светит злато-металлическое солнце, точь-в-точь изображениям на древних свитках. Боги и рисовали, люди переняли, поэтому природа в обители небожителей гласна, однако подвергается смутам, смертные между собой оспаривают подлинность, затесавшуюся в обилие вымышленного. Мимо Тэхёна проносится свора детей, едва не сшибает, игнорируя его несшибаемый чин. Души слишком беспечны, не познали или забыли боль. Тэхён оглядывает улицу перед домом Чонгука, здесь кипит духовность, буквально: какие-то души разгуливают в телесной оболочке, какие-то в полупрозрачной форме, какие-то сконцентрированными сверкающими огоньками в воздухе. Все ждут – рождение или, миновав Подземные чертоги, перерождение. Небеса и Подземье неотличимы от Срединного мира. С перекликающимся лаем под цветущую сакуру прибегают щенки: белый, словно облачко, и чёрный, словно уголёк. Игривые перекусывания привлекают растянувшего пузо по ветке трёхцветного котёнка. Понаблюдав, котёнок спускается по стволу, и щенки мигом смирнеют. Втроём устраиваются пушистыми кулёчками в выемке широких корней. Тэхён неотрывно смотрит на них. Пустота в груди полнеет теплом. Он неспешно подходит, присаживаясь на корточки и поглаживая принюхивающиеся к ладони носы. Собаки подаются на ласку, а кот на наглость уворачивается. Из отворённого окна дома вылетает Ханыль и занимает ранее уступленную ветку. Чонгук выходит через дверь, застав демона в разношёрстной компании под розовым цветением. – Они обожают эту сакуру, часто тут резвятся и спят, – встаёт подле. – Хочу взять их себе. – Троих? – вскидывает блеснувший взор. Богу или демону завести дух животного проще, нежели живому человеку приютить живое существо, поскольку душам ненадобна пища, не страшны болезни, они не умрут. Чонгук колеблется, ибо эти души останутся с ним навсегда. Как верховному богу Кучон ему позволено лишить кого-то рождения или перерождения взамен на беззаботную, ограждённую от лишений вечность? Честный обмен? – Троих. Ты бы хотел? – … – Тэхён раздаёт ещё поглаживаний, уже по мягким холкам. – Да. – А ты, Ханыль? Журавль клокочет с присущими звонкими нотами одобрения. – Хорошо, – улыбается бог. – Обсудим после нахождения сердца. Бог Процветания не сыщик, но помолиться ему о сердце можно, всё же без сердца процветание вряд ли осуществимо, отсюда он обязан худо-бедно ухищряться, бог он или кто. Из дома Чонгук вынес литой компас в виде черепахи – подарок Тэхёна, и не пустяковый, с предысторией, что и Тэхён получил компас в подарок, потом преподнёс Чонгуку не то драгоценным даром, не то безделушкой с налётом бахвальства, не то трофеем с битвы. Попробуй пойми несносного демона. Вероятнее, вручая Чонгуку, подразумевал перечисленное скопом. Предыстория повествуется в закоулках по сей день. Верховный Государь швырнул вызов богам Девяти небес, да не абы каким – четырём Богам Сторон Света и Богу Центра, именуемым Сащин. От каждого, победив, принял дар в знак признания, ибо бессмертный – не значит самый сильный. Тэхён завоёвывал статус со владениями, дабы величаться тем, кем сегодня. Богам бороться не пристало. Вознёсшись, временный бог уже известен в определённой местности, работает принцип «где вознёсся – там и пригодился». Чонгука родил не человек, и вознёсся Чонгук не за благие поступки, поэтому Совершенномудрый явился людям во снах, велев построить храм в честь Бога Процветания Ван Чонгука. Дальнейшее зависело непосредственно от Вана; усердно хлопоча над обязанностями, территория верования кропотливо расширялась. В культуре демонов правит сила. Кто правит силой, правит и над всем остальным. Тэхён присваивал власть и расширял территорию, воюя с другими демонами, а также поборов хранителей сторон света и центра, тем обозначив и доказав силу богам. В Небесных чертогах были в курсе, что Ван Чонгук радел не за своих. А за своего. Никто не осуждал. Попробуй пойми влюблённого в несносного демона бога. Не зря же истинная пара. Все бы изумились и заосуждали, болей Чонгук не за Тэхёна – вот скандал разразился бы на Три мира. Но Бог Процветания любовью к Верховному Государю был предсказуемо-очевидным. К слову, титул Тэхён в то время не имел. Титул – лишний подарок, который боги дарить не собирались. Сошедшись в сражении с Красной птицей, или Чуджак – хранительницей юга и повелительницей огня, она сочла Тэхёна достойным и даровала вспышку неба, точно разлитый всполох огня по небосводу. Со вспышкой Тэхён обрёл и титул – ненамеренно урвал два подношения. Или же неизлечимое проклятие? Вспышка оповещает о появлении где бы то ни было заранее – эффект неожиданности для врагов пропадает и даёт шанс удрать. Так дар или проклятие? Проклясть демона нельзя. Что ни замышляй Красная птица, пока вспышка не мешала, насколько бы отчаянно её ни караулили, наоборот, сделала репутацию неминуемой встречи. В нынешних поисках сердца вскарабкавшись к богам, небеса озарились переливом – и даже так красный на красном отразился явно; боги оповещены. Когда же Тэхён прибывает в Подземные чертоги, все сразу осведомлены о хозяине. Он способен убирать вспышку, не затрудняется этим. Ему всемогуще плевать. Компас достался от Чёрной черепахи, или Хёнму – хранительницы севера и повелительницы воды. Вода простирается повсюду, пронизывает высь и низ, пронырлива к преградам, проникает через тончайшие щели и наводняет до горизонта. В компасе циркулирует вода, знающая, трогающая и видящая всё в Трёх мирах, поэтому компас ориентируется по старой памяти или связывается с источниками. Полезное приспособление, измождённо рассудил Тэхён после сражения и заявился к Чонгуку с широкой улыбкой. Разволновавшийся до трясучки Чонгук в мыслях засунул компас демону в задницу. Благо вызов своему богу демон не молвил – проиграл бы. Отрицательные эмоции вскоре подстёрлись смущённо опустившимися ресницами, ведь Тэхён, подарив, позаботился: в молитвах прихожане часто просят то, что Чонгуку по долгу бога надо сначала найти – и нацеленный на это предмет очень спас бы. Так компас быстро вернулся наверх к новому божественному владельцу. Весь прочий честной небесный пантеон воспринял за колкую насмешку. Лазурный дракон, или Чхоннён – хранитель востока и повелитель древа, даровал меч, выточенный им лично из особой древесины. Белый тигр, или Пэкхо – хранитель запада и повелитель металла, преподнёс дух оленя, кой стал Тэхёну сопровождающим, подобно журавль Чонгуку. А пятый из четырёх – Бог Центра. В четвёрку не вхож, однако ту в себе объединяет и занимает главенствующее положение. Жёлтый дракон, или Хваннён. Север, юг, запад, восток сходятся в золотом сосредоточии, потому и дракона кто называет жёлтым, кто – золотым, потому же повелевает землёй. С Центром Тэхён не сражался. Хваннён выказал предложение: «Коснёшься меня – признаю». Коснуться Центра оказалось едва ли выполнимой задачей, Центр-то петлял и вилял, извёртывался, исчезал, переворачивал небо и землю, ему-то безразлично, центр относительно разного смещается, зеркалится, сдвигается, четыре стороны света совсем его не удерживают. Центр почти неуловим. Взмыленный демон стоял в центре, но коснуться не мог, а Центр кружил и ускользал из-под носа. Поразмыслив, Тэхён применил одновременно дары четырёх Богов Сторон Света, ибо, как ни встань, только они сливаются в нём. Оседлав оленя, ориентируясь по компасу, удалось выследить; дальше Тэхён ослепил вспышкой и в завершение пронзил Жёлтого дракона мечом. Тот осыпался искрами и вмиг собрался обратно, даровав управление над несколькими свободными от иных демонов землями, точно передав Небесный мандат. Тэхён завоевал бы сам, да получить от бога позахватывающе. Описанные битвы потрясли страну и тревожность Чонгука. В настоящий же момент Чонгук просит у компаса указать направление к сердцу, коль демон, выиграв, не удосужился. Тэхён пристраивается плечом к плечу и закалившимся взглядом впивается в магический предмет. Стрелки под прозрачным черепашьим панцирем странно трепещут, неуверенно дёргаются на запад, оттуда к востоку и наконец стопорятся на юг. Тэхён переводит взгляд на более интересное – лицо Чонгука, по которому пролегает тень и сменяется светом, когда направление-таки определяется. Чонгук, стоя на север, крутится на юг и лишь крохотно шагает, а стрелки вдруг колышутся и срываются безостановочно вращаться по оси. Будь Чонгук статуей, то изображал бы растерянного Бога Процветания, хоть таковой статуи в храмы не отливают. Чонгук супится. Тэхён ухмыляется. – Забавно, – резюмирует последний. У всего есть срок, тем не менее магические артефакты приходят в негодность крайне редко. И оно не происходит ни с чего. – Сломался? – В теории, – беспечно поддакивает Тэхён. – Лучше спросить у Хёнму. Ох, Чёрная черепаха вряд ли обрадуется мне, – произносит с нарочитой печалью и с ходу скалится. – А если компас не ищет именно для тебя? Ну, обиделся? Ты отнял его у творца. – Компас – вещь, не обижается, и затаившего злобу духа воды не содержит. – … – в беспомощном расстройстве всплёскивает широкими рукавами ханбока. – Что бы ни было, он бесполезен. Я-то думал, с ним мы быстро управимся… – Не беда, – пресекает беспокойство, – я не уповал на компас. И вы не расстраивайтесь, моё божество. Чонгук впрямь принимает к сердцу серьёзнее Тэхёна, наверное, из-за банального наличия того в груди. Безнадёжно возится с компасом и удручённо убирает. Полоумно вертящиеся стрелки ничем не помогают, Чонгук и без них чувствует неразбериху, прикидывая, куда отправиться на поиски. И Чонгук ненавидит нервничать, эту дурную привычку ударяться в панику. Без компаса – значит без компаса. Напрасно поднявшись на Небеса, предстоит спуститься. Вход всегда закрыт, а вот выход всегда открыт, то бишь без лестничного препятствия. Бессмертные путники, взобравшись на увеличившегося до размера лошади журавля, летят под красным куполом Небесных чертог, обгоняя золотое солнце. Возможно, там и кроется Центр? Какой прок, не сердце же. Тэхён крепко обнимает со спины, жмётся вседозволенно, впритирку, не невинно, однако и без намёка на бесстыдство. Зарывается лицом в чёрный водопад волос и опаляет дыханием шею Чонгука. Тот контролирует полёт и отслеживает дорогу. Спустя около часа они прорывают небесную завесу к земле. По обыкновению, Ханыль сбивается, запутывается и стрелой вонзается в лес. Разлившаяся по голубизне красная вспышка пропускается в путанице падения. Демон осознаёт себя распластавшимся на боге, кой специально принял падение спиной, к которой позволял самозабвенно жаться. Богам падать с небес всё же привычнее, особенно Чонгуку. Защищать демонов – не привычнее, Чонгук исключение, для Тэхёна в рисовую лепёшку расшибётся и не пожалеет. – Спасибо, мой бог, – шёпот разгоняет неудобство. Никто, кроме Чонгука, никогда не делал и не сделает: не закроет, не подставит спину, не получит сердце. Только Чонгук. У Тэхёна один бог. – Ты в порядке? В ответ утвердительное мычание, и они неуклюже соскребаются. Судя по местности, промахнулись и сверзились за километры от горы Ёсу. Ханыль изгибает длинную белую шею и прячется под крыло, выражая вину. На вечер он отказывается не опускать клюв, прослушивая ободрения друзей, и в конце концов уменьшается до смехотворного, упорхнув на макушку Чонгука и водрузившись пред пучком, точно в гнезде. Чонгуку не узреть расстроенную птицу. Зато Тэхёну, очутившемуся близко, снова, уже не со спины. Чонгуку даже шагнуть не нужно, дабы врезаться губами в губы, шага между элементарно нет. Их это не отталкивает. Чонгук из-за невозможности рассмотреть цельно рассматривает детально: глаза, брови, переносица, губы… Невидяще, ибо сосредоточен на лице Тэхёна, касается голой груди, где-то на задворках отмечая – демон не удосужился запахнуть рубашку. Так и Чонгук не удосужился, ни тогда – при обследовании в храме, ни сейчас – создавая телесный контакт вместо упрямых губ. Тэхён аккуратно гладит маленького Ханыля. Потом черёд заждавшегося бога: демон скрещивает взоры, пальцем проводит по кадыку и, проскользнув изгиб, до подбородка – поддевает, аки поцелует. Не целует. Повисает недосказанность, не словами на слова, а губами на губы. Тэхён отходит, как и подошёл – будто ничего не стоит. Отнюдь. Просто целоваться неуместно, Ханыль заклюёт, примись они бесцеремонно непотребствовать, когда он прямо над головами грустит. Тэхён не бессердечный. – Я призову Ыннаму. Пешком долго. День упускается. Тэхён не предполагал, что Чонгук потащит за компасом. Стемнеет. А он рассчитывал управиться за сегодня. Ыннаму – дух оленя, доставшийся в битве с Белым тигром. Подобно журавлям, олени испокон веков сопровождают богов и являют символ возрождения благодаря венцу из рогов. Рога вырастают, спадают и по весне вырастают опять – нерушимые цикличность и постоянство из года в год. Священное животное, вопреки общепринятым устоям, доверили демону. По причине нерушимой связи с богом? Тэхён с Ыннаму не водятся вместе постоянно. Для воссоединения применяется мысленный призыв – и олень выплывает из-за деревьев, обретая телесную форму. Металлические рога грациозно вьются, на них покачиваются повязанные тут и там красные кисточки и бумажные магические печати. Тэхён кланяется своему сопровождающему, который старше и мудрее. Чонгук вторит, а Ханыль поёт трель и перелетает с пригретой макушки на рогатую – к оленю. – Мы держим путь на гору Ёсу. Подбросишь? – … – олень фыркает и бьёт копытом о траву. – … – демон фыркает тоже. – Я помню про новую печать. Достал её уже, вручу позже. Ты же знаешь, я занят, – кивает на Чонгука. Тот их переговоры вроде понимает, при этом упускает тонкости. Наверняка Тэхён пообещал добыть редкую печать на рога, поэтому пропадал полмесяца. Смутила последующая фраза: в смысле, он занят? И Чонгук не прохлаждается! А звучит, словно они тут из-за него, Чонгука, собрались! Не он праздно оборонил сердце и соизволил сообщить едва не через восемьдесят лет! – Мы заняты. – Безусловно, – спохватывается Тэхён, – прошу простить, моё божество, – искренне извиняется и говорит Ыннаму: – Мы заняты. Олень боле не поддерживает диалог, подставляет бок, позволяя забраться. Теперь бог прижимается к спине демона и оплетает за торс, вновь случайно касаясь наготы груди. И не запахивает рубашку. Впрочем, восхвалять порядочность и непорочность бога поздно. Ыннаму открывает арку и с разгона меркнет в ней. Ханыль ещё не умеет перемещаться так, а не обыкновенным полётом. Путь смазанно проносится мимо за секунды. Прибыв, Чонгук слезает с оленя и не узнаёт окружающее, требуется вникнуть – они на горе Ёсу, не у храмового комплекса, за пределами. Видимо, Тэхён направил Ыннаму сюда. Лес по-прежнему скрывает под густыми кронами. В отвесной скале зияет громадная пещера. – Тэхён, – обращается, – решил поискать отсюда? – Здесь я проводил время не меньше, чем за писаниями, но не больше, чем с тобой. Расставаясь, моё сердце скучало. Вдруг тут и потерялось? От тоски. Щёки озаряются красным не хуже неба. – Глупый, – не сердитым, оробелым бурчанием. – Я-то при чём? Не приплетай. Исчезая в пещере, производят магические печати – на ладонях зажигаются сферы сконцентрированного света. Внутри холод. Пещера же. Где Тэхён тренировал ум и тело уединённой медитацией и духовными практиками – длилось днями. Чонгук также ходил в пещеру, она за километры и противоположна, Чонгук намеренно выбрал, чтобы он и Тэхён, разлучаясь на неопределённый срок, были навстречу друг другу – это успокаивало. В пещере никакой закономерно-поселившейся нечисти, по крайней мере из клубящейся темноты на них не выпрыгивает. Тэхён нечисть замечает сразу, ведь прячется сугубо от Чонгука. Вырывается смешок, которому Чонгук не уделяет значение, озираясь в поисках признаков сердца. Скопище мелкой нечисти, выпучившей глаза, во всю прыть шарахается от света бога в темноту свода, держась позади Чонгука, куда бы тот ни ломанулся. Тэхёну очень потешно. Нечистая гадость вознамерилась сыграть на удачу? Что, не покажись избраннику Верховного Государя, снищет расположение, и её не будут изничтожать за вторжение в хозяйскую пещеру. Смешно. Тэхёна действительно развлекает доселе неслыханное представление, и он действительно не убивает. – Тут никого, странно. Земли же неохраняемые, раздолье, – недоумевает бог. – Твари нынче слишком трусливы и бездарны, – глумится. Скопище глаз моргают и даже за оскорбление не нападают. Пещера скудна, обследуется резво. Чонгук подходит к каждому булыжнику с надеждой о завалявшемся за ним сердце. Окутано загадкой, в каком виде найдут и что оно из себя представляет. Тела бессмертных не гниют, однако подвергаются механическому воздействию – ломаются, крошатся,.. По сути, они ищут не пойми чего. – Сердце пропало до распределения в статус демона? – интересуется Чонгук между делом. – М-м, – задумчиво мычат с другого угла. – Столько минуло, я не уверен до или после, или- – Или?.. – Не уверен. Чонгук пинает камушек. Разве же можно забыть? И осекается. Естественно, можно. Сам не воссоздаст груду прошлого, вовсе не помнит, над чем корпел до молитвы демона – над чем-то рутинным и сжирающим будни. Так почему Тэхёну не забыть? Время неразборчиво на плохое, хорошее, нейтральное. Камушек укатывается. А если в нём обитает дух? Чонгук торопится подобрать и вернуть, набредая на криво выцарапанную надпись по каменистой породе стены. Здесь был Ван Тэхён, рождённый с Ван Чонгуком. Расцветает улыбка. Ханбок испещрён росчерками оранжевых лилий, а из губ распускается самая красивая, хоть Бог Процветания и не про цветы. – Тэхён, – не то поражается, не то зовёт. Приблизив сферу, разглядывает выцарапанные сердца, левее – карикатурные изображения с подписями. «Ван целует Вана» с человечками, застывшими перед событием. «Ваны учат наставления» со склонившимися над свитками человечками. «Ван плюс Ван равно ВанВан» с держащимися за руки. «Ван с Ваном на закате» под солнцем и облаками. «Ваны с мечами»… – Так ты совершенствовал тело и ум? – в голосе нежное восхищение нелепыми художествами. – Я же сказал, – демон подкрадывается, будто этот момент и поджидал в закромах пещеры, – моё сердце невыносимо тосковало. – Баловство, – по-доброму; проводит по резкой, сорвавшейся линии сердца. – Моё божество нашло моё сердце, – хмыкает. Чонгуку бы найти исконно настоящее, но и куча нарисованных невообразимо трогают. Он не узнал бы о великолепии на стене, не окажись они тут по необходимости. В груди тоже распускается – и не единично, а множество – безбрежное поле лилий. Неожиданно чуть дальше по стене во взор бросается чужой, аки стена подмигивает. Щурится – никого. Следом лилии трепещут в застенчивости и окрашивают лепестки в пурпурный, когда замечает отдалённую от прочих замысловатую надпись: «Ван в пруду, или Ван в Ване». Весьма витиевато-поэтично… И непристойно. И правдиво. К ней изображения нет. Чонгук благодарен, встрепенувшись мурашками. Прокашливается не выдать смущение и тем же выдаёт. – Ты же был образцом скромности. Я бы не подумал, что в юности ты проказничал таким. – О, – бархатно тянет на ухо, – конкретно это я высек после нашего вознесения на ступени. Нарисовать рассудил излишним, не хотелось бы, чтобы кто-то увидел, даже в моей безобразной рисовке. – Да, наше вознесение пусть остаётся нашим, – снова прокашливается. Разглядывает художества и под цветущим наваждением предлагает: – Давай претворим какое-нибудь. Или парочку. Вон те. – Те? – Те. Тэхён ни уразуметь, ни подивиться не успевает, а Чонгук стукает по его свету — сфера падает, откатывается, рассеивается — и, спустившись по облегающему наручу на кисть, переплетает пальцы, становится впритык. Вон то изображение есть – руками держатся. Второе близится – дышат на губы. Тэхён заворожённо и покорно принимает. Ежели бог смущение откашлял, то демону покашлять сейчас нельзя, приходится потонуть и, вынырнув, раскраснеться юнцом, как семьдесят с хвостиком лет назад. Пред своим богом беззащитен, чуток, уступчив; не стыдно ластиться, трепетать, рассыпаться, отодвинув накопленные власть и нахальство. Чонгук всё тот же – берёт инициативу, готов вознести засидевшегося под землёй демона, отвергнув накопленную сдержанность. Не предугадывает, что подбородок чуть отвернут, и поцелуй угодит мимо, заденет уголок губ. Тэхён же не таясь счастливо жмурится на прикосновение к щеке. С закрытыми глазами подвох не распознаётся, бог списывает на несуразный промах и отстраняется припасть-таки в серёдку, однако напарывается на преграду. Чонгук распахивает ресницы, довольствуясь губами об палец, коим Тэхён стопорит от поцелуя. Под освещением уцелевшей сферы в свободной руке Чонгук вздёргивает бровь, отчётливее подчеркнувшую недоумение. – Не смотрите на меня так, моё божество, – воркует демон, не увеличивая промежуток и не позволяя сократить подчистую. – Я очень желаю, не сомневайтесь, но наше – для нас. А тут чересчур свидетелей, – очерчивает птичку губы и на округлившийся взгляд напротив поясняет: – За нами наблюдают. Не бойся, – с большим нажимом проводит по пухлости нижней и с невероятным усилием отрывается, дёргает за сцепленные ладони к выходу. – Пойдём, нет здесь сердца. Чонгук напоследок оборачивается – им на прощание моргает бездна глаз. Да уж. Пожалуй, воздержаться правильно, выставлять личное на обозрение нечисти Чонгук не грезит. Поцелуи с Тэхёном – поцелуи с Тэхёном, и непрошеные глазеющие гости не сдались. – Мне понравились твои рисунки, – важно озвучить, пока подходят к Ыннаму с Ханылем. – Не зря сюда наведались. – … – улыбается молчаливо-счастливо. – Не уничтожим тварей? – Пусть наскальную живопись стерегут. Оба прыскают со смеху. Пещеру покидают… ни с чем? Кое-что в ней всё же обнаружилось – вопиющие помыслы демона о боге, точнее, обоюдные, бог не против, поощряет и пытается воплотить. Они скачут к парадным воротам Хянирам не расстроенными, настроение парит, аки Ваны в романтическом путешествии, а не на исполнении молитвы. Хянирам – храмовый комплекс, раскинувшийся на горе Ёсу среди зарослей. Постройки и ответвления громоздятся на разных ярусах горы. Хянирам – резиденция Совершенномудрого, воздвигнутая и преподнесённая не то живыми, не то мёртвыми, не то совместно. Совершенномудрого никто не заставал, зато эпизодично резиденция полнится выполняющими поручения слугами или доверенными мудрецами. Округляя, восемьдесят лет назад резиденция закипела и забурлила, дабы воспитать истинную божественно-демоническую пару. Восемьдесят лет спустя пара у порога вновь. Перед главными воротами олень замедляет бег и шагает в распахнувшиеся створки. Тэхён вербально просит идти в конкретное место; Чонгук не уточняет, поглощённый видами. Это их первый дом. Они не посещают Хянирам. Заботы и обязанности беспощадны, друг на друга покой до сих пор еле наскребают, куда уж в первый дом разъезжать? Тем более пустующий, наставники разбрелись по Трём мирам. Основное здание представляет вязь строений с соединяющими мостиками, каменными дорожками и дощатыми переходами. Когда-то юные Ваны носились по ним, нарушая устав и преклоняясь в молитвенном храме в качестве наказания, правда, искупать вину было не перед кем, ибо врождённо причислялись к особому положению, а Совершенномудрому были безразличны подобные пустяки. Им некому молиться – только друг другу. Когда Ыннаму сворачивает в бамбуковый лабиринт и печатью раздвигает стволы для рогов, вспоминаются тренировки по владению мечами – взмахнуть клинком по оси и не срубить бамбук, даже не ранить, то бишь удары должны были приходиться в прорехи густо высившихся тонких-тонких растений. Юные Ваны рубили в щепки весь лес, воссоздаваемый магией, пока не изловчились танцу с оружием. Напрочь заросшая тропинка наводит к пониманию, куда они идут, и в груди Чонгука запинается. Пруд. Он опоясан горными массивами, словно чёрствому камню мало воды, запасает её в укромном закутке и надёжно охраняет. Водная гладь изобилует лотосами, да не простыми – предсказывающими. Пруд с лотосовыми предсказаниями. Чонгук обожал купаться в нём, разбирать мысли в порядок и задавать вопросы лотосам. Единственное, чего не спросил – уготован удел бога или демона, ведь язык не повернулся бы рассказать Тэхёну, но и скрыть бы не смел. Ыннаму высаживает Ванов на берегу и мотает мордой обратно на бамбуковую рощу. – Прогуляетесь по Хянирам? – считывает жест Тэхён. – Хорошо. – Не потеряйтесь, – наставляет Чонгук. Ханыль утробно рокочет. Олень с журавлём меж рогов рассеивается в зарослях, точно ушедший от мирской суеты старец. – Наши сопровождающие не бывали в резиденции Совершенномудрого, им любопытно посмотреть. Ну а мы, моё божество… – … – проводив животных, Чонгук покупается на мёд в интонации. Спирает дух. Демон-то дорасстёгивает рубашку, кою никто из них не удосужился застегнуть. Уже и не застигнут. – … поищем сердце в пруду, – небрежно скидывает накидку ханбока, распутывает завязки наручей. – … – Чонгук не выражает восставший в недрах и хаотично сносящий ураган. – Моё божество стесняется меня? Демон не сводит пристальное внимание, обласкивает на расстоянии, искушает неспешно-верно обнажаться с ним. Бог не думает сопротивляться и вовсе не думает, удерживая взгляд обо взгляд и принимаясь развязывать пояс. Пояс, верхний чёрный слой ханбока с оранжевыми росчерками лилий – валятся под ноги бога. Наручи, белоснежная рубашка – долой под ноги демона. Нижняя кофта ханбока – прикрывает лилии, в конце концов в пруду лотосы. Оба вполовину оголённые. Демон не намерен сохранять целомудрие, с тем добровольно распрощался в библиотеке на широкой ступени, потому с предвкушающе закушенной губой стягивает ботинки за задники и попутно разово избавляется от штанов с бельём. Расправляет плечи в обнажённой стати перед богом. Тот не разрывает взгляды, стопорит свой от внимательного изучения и тоже не отстаёт, повторяя – снять и гордо выпрямиться, не прикрываться. Глаза в глазах без одежды надолго не задерживаются – представшая откровенность слишком зазывающая. Бог и демон осматривают её до скиданной в никчёмности ткани. Созданные по одному подобию, они одинакового роста и схожей комплекции. В юности было не отличить, в нынешнем же у Тэхёна незначительно крупнее мышцы из-за сражений за отстаивание владений, однако и Чонгук поддерживает физически развитую форму, дабы олицетворять образцового бога даже под выравнивающим ханбоком. Тэхён рассматривает с дорвавшейся жадностью – не видел ворох лет, истосковался. Не таит шальные, страстные проблески во взгляде – стыд потерял, небось с сердцем. А бог сдержан, не допускает былое – накинуться-повалить, и во взгляде степенность и терпеливое наслаждение доверием меж ними. Тем не менее лукавый интерес в сдержанности мелькает: проверить, бескомпромиссно весь ли стыд демон растерял? – После тебя, – приглашает зайти в воду. Верховный Государь горящего неба принимает вызов и с лёгкой леностью разворачивается к кромке воды, демонстрируя затылок с открытой от волос шеей и спину, переливающуюся с поясницы в бархатный персик. Оглядывается, подмигивает. Весь стыд потерял, Чонгука теперь не стесняется. Всего-то стоило забрать целомудрие да подождать десятки вех – и демон распоясался. Возмутительно. А что станется через пятьсот веков? Бог наблюдает за очаровательным бесстыдством, распуская гульку с макушки… Государь же у воды тянется со вскинутыми запястьями. Красуется. … собирает длинные волосы в мудрёно сплетённый пучок… Заходя в воду, не прячет под толщей ягодицы, специально даёт собою любоваться тому, кто на берегу. … продевает припасённой из рукава ханбока шпилькой с цветами на утолщении. По-прежнему наблюдает. С трудом верится, что это некогда застенчивый Тэхён. Как бы то ни было, Бог Процветания влечётся за своим раскрепощённым Верховным Государем в воду. Тэхён пропускает вдоль позвоночника робко-дрожащий восторг, когда приникают сзади и вразрез этой твёрдости сажают на плечо невесомый поцелуй. Поцелуй развеивается и пылает на коже маленьким солнцем. Когда отстраняются, опускаясь в воду, Тэхён одаривает взглядом ещё глубиннее, чем до сего. Он обольщал бога и рисовался пред богом, но… невинно? Не посягал на близость, бог посягнул сам – снова; всегда первым ломает мнимые заслоны. И раз уж бог рвётся в чёрные когти, демон не будет невинничать. Тем более его невинность присвоена богом. Чонгук же, своеобразно поблагодарив за доверие, слепое к бесцеремонности в юности, лавирует между рассыпанными зелёными кувшинками. Укутывает пелена ностальгии, как приволакивался сюда с изнуряющих практик. В одиночестве. На этом фигурально выныривает на поверхность от отвлёкших персиковых заглядений. Чонгук интерпретирует себя с Тэхёном, и из-за того, что часто посещал Лотосовый пруд, лишь сейчас отделил от себя демона-соблазнителя и вспомнил, что демон – нет. – Тэхён, – окликает, – ты же редко тут бывал? – не нападает, спокойно разъясняет. – Разве? – бороздит просторы; всплески погребают отзвук ухмылки. – Я бывал часто, не ты. – Проверим, иногда же я приходил. Спорить глупо, они уже голые и уже мокрые. Искать имеет смысл везде. Тэхён мог потерять в месте, в котором околачивался мельком, частота посещения – не гарантия, а вероятность. Конкретных наводок ноль; наверное, они потратят на поиски вечность. И не факт, что найдут. Чонгук аккуратно внедряется в скопление лотосов. Шёпотом задаёт вопрос: – Скажите, пожалуйста, отыщем ли мы сердце? Немного выждав лотосам на незримое совещание, касается. Розовый лотос пышнее распускает бутон, средь лепестков виднеется лепесток с письменами. Чонгук вытаскивает. «Сердце найдётся в начале». Чонгук проглатывает визг и роняет розовый природный дар в воду, где он бесследно растворяется. Касается белого лотоса, из распушившихся лепестков достаёт предсказание. «Бог примет сердце демона». Третье извлекает трясущимися пальцами. «Ответ отыщет сердце, но ответ этот достопочтенный лотос дать не всемогущ». Каждый лотос формирует собственное завуалированное предсказание, напрямую они никогда не излагают. Почерки тоже различествуют. Шерстить лотос за лотосом не надобно, достаточно прочесть малость, дабы постичь общую положительную или отрицательную суть предсказаний. И коль лотосы молвят, что найдут – значит найдут. Чонгук вот-вот затопит счастьем пруд. – Тэхён! Тэхён! – взмахивает лепестком. – Лотосы предсказывают, что мы найдём! Тэхён! – Я не сомневался, – отзывается, вальяжно развалившись на спине. – Со мной моё божество. Молитва будет исполнена. Я же в ней тебе сказал, – чуть журит, ведь бог прислушивается к лотосам, а не к нему. Естественно, Чонгук пропускает самоуверенные речи, демон в них поднаторел. Тэхён слишком в него, в Чонгука, верит – и в чём-то слепо. Чонгуку не исполнить всё. Благо всё Тэхён не просит, кроху за вереницу лет. Небо сгущается ко сну. Вокруг темнеет. Закат разливается за скальными утёсами, рассыпает специи и мешает в небе острый суп, потихоньку поедая с облаками. Очередное завершение дня бессмертных не волнует. Воодушевлённый Чонгук вновь окунается в прошлое, разглядывая отражение на воде. Тогда он впервые прочёл предсказание на их с Тэхёном совместную судьбу. Смелости хватило на лепесток.

«Склонившись, пруд покажет в отражении одно и то же лицо. Двое по фамилии Ван с одной судьбой – отражённой друг в друге». Несколько наваристых закатов спустя Чонгук с надеждой задал такой же вопрос: «Мне и Тэхёну быть вместе?» – и получил такой же ответ. Точь-в-точь. Он случайнейше наткнулся на лотос, у какого сорвал лепесток до этого – и остальные стали ненужны, Чонгук посудил судьбой, как и предсказано. Захотелось совершить дурость: наложил на пруд печать воссоздания – все лотосы вынужденно повторяли уже извлечённое предсказание, пока наглый юнец взбалтывал священные воды и то с преувеличенно важным видом, то с ахами-охами, то с возгласами упоения вытаскивал предсказание, словно оно не было ему известно. Всецело наоборот: известность будоражила до рези в трепыхающемся сердце. Словно ответ дали не лотосы, а Тэхён. И Чонгук прокручивал его снова и снова. Родившись глаза в глаза, всё равно хотел услышать, а не только увидеть, подтверждение взаимности чувств. Чонгук был по уши повязанным на Тэхёне красной нитью и вёл себя соответствующе. В светлом смятении повыдёргивав лепестки, рванул в библиотеку, подхваченный необузданным вихрем чувств. Печать долго не рассеивалась, ему не надоедало приходить и перечитывать.

Повзрослевший Чонгук грязнет в отголосках прошлого и задаёт вопрос, таки желая прочесть и другие предсказания, любопытны разные формулировки об их с Тэхёном любви от лотосов. Не боится – все будут положительными. Чонгук – не бог цветов, но мнение некоторых его занимает. Дотрагивается фиолетовых лепестков, те раскрываются, и он аккуратно вынимает исписанный. «Склонившись, пруд покажет в отражении одно и то же лицо. Двое по фамилии Ван с одной судьбой – отражённой друг в друге». Такой же. Точь-в-точь. Чонгук сводит брови, вперивается в строки, и по мере осознания хмурость преображается в радостное ошеломление. В третий раз случайнейше — судьбоноснейше — наткнулся на тот же лотос! В этот момент пруд вспыхивает от распространившейся по нему печати. Чонгук оборачивается на Тэхёна, который стоит к нему спиной и занимается сердцем. После предсказаний на приятный исход из Чонгука искоренилась тревога, потому он пошушукается с цветами и присоседится к поискам. Присоседиться приходится гораздо быстрее, ибо демон вдруг тащит из лотоса лепесток. Бог бросается через пруд, аки демон совершает нечто ошарашивающее. – Тэхён! – Да, моё божество? – участливо, однако не удостаивает взглядом. Переполошившийся бог вспарывает водную гладь, не настигает – демон знакомится с предсказанием. Не то чтобы Чонгук укоряется, скорее, оберегает сокровищем. Чонгук же буквально читает по лотосам о них с Тэхёном… Это изобличает, аки именно бог совершает нечто ошарашивающее. А он по уши повязан красной нитью – до сих пор и впредь. Когда врезается в спину и цепляется за локоть, над водой уже пять предсказаний. Чонгук мельком кидает взор на лепестки и зачем-то собирается пресечь срывание шестого, как пригвождается к бездействию одинаковостью. На лепестках выученные наизусть строки. Тэхён подносит шестой – и на нём точь-в-точь. Недогадливого бога пронзает насквозь: хитрый демон не искал сердце, а наложил печать воссоздания. Пронырливый демон давно осведомлён о баловстве нецветочного бога задавать вопросы лотосам. – «… пруд покажет в отражении одно и то же лицо», – выделяет из предсказания. Разворачивается к лицу, чужому и вместе с тем своему. – Абсолютная истина, вы согласны, мой Ван? – высыпает лепестки в ладони Чонгука, накрывает поверх и погружает в воду, где лепестки бесследно растворяются, но вода запоминает. – Пруд – это наша стихия. Чонгук усмехается и вопрошает не к лотосам: – Разве мы не противоположности? Демон и бог. Тьма и свет. Бессердечие и сердечность. Нахальство и сдержанность. Вопрос риторический, лотосы ни к чему. Чонгуку охота посмаковать ответ Тэхёна. – Мы перемешаны вот тут, – чуть ведёт переплетёнными руками под водой. Склоняется, как в предсказании, бодает лбом лоб: – Ты мой пруд, я – твой. – Пруд, – зеркалит обрывочно. – Мы соединены в срединном. Они не целуются, они отражают – губы в губы, порхающе и мягко, будто клюнули и отпрянули из-за пошедшей ряби сокровенности. Все полагают, что «Ван» в трактовке с устаревшего написания – «правитель». В действительности общая фамилия, данная богу и демону при рождении, происходит от омонимичного слова – «пруд». В текущем языке отличия ни в написании, ни в произношении никоим образом не отображаются, и многие по умолчанию думают неверное значение. А бог и демон не поправляют. Зачем? Фамилия только их. В устаревшем написании «правителя» задействованы четыре черты. Три горизонтальных друг под другом символизируют небо, человека и землю. Они соединены вертикальной чертой, воплощающей пересечение небесного и земного через человеческое. Так и демон с богом – крайности, превосходно объединённые в срединном. Устаревшее написание «пруда» схоже с «правителем», слева добавляются штрихи, будто разлетающиеся всплеском капли воды. В текущем языке отличий нет. Ваны не скрывают, но и не афишируют значение своей фамилии. Чонгук вклинивается в тишину, не портя сокровенность. – Откуда мой Верховный Ван знает про лотосы. Подглядывал за мной. Теперь не риторический и не вопрос вовсе. А Тэхён даже не пытается соврать. – Как я мог?.. – изумляется в доверительной близости меж ними. – Как я мог не подглядывать за моим божеством? Конечно, я подглядывал. И постыдиться Тэхён не пытается. А Чонгук не злится, семьдесят лет позади. Да и не секрет это, и раз Тэхён знает – Чонгук также не врёт и не стыдится. – Я ещё не был богом. – Кем бы ни был – тогда, сейчас, в будущем… Хоть потеряй ты всё – сердце, статус, что угодно… Изваляйся в грязи, убей или благослови мир… по-настоящему всё никогда не потеряешь. Меня. Я всегда буду подглядывать за тобой. – Приглядывать? Тэхён вздёргивает подбородок с затейливой улыбкой и выскальзывает из близости. Глубинно тронутый и губами, и искусно-искренними речами из тех же губ Чонгук еле устаивает, сдержанность трескается, кинуться бы за Тэхёном и увлечь обратно в близость, подарить ему себя, ибо, в сравнении, мир Тэхёну не сдался. Таких — непрямых — признаний достаточно. Чонгуку тоже печёт признаться. Развернувшись, застаёт вынырнувшего рыбкой демона. И демон пользуется моментом. – Ах, скучаю по длинным волосам, – вздыхает в лучших традициях, ерошит короткие пряди и, сгребая в кулак, выжимает воду. – Однажды божество крепко держало меня за них, – для наглядности стискивает у корней. Стук в груди, отбиваясь, окатывает Чонгука теплом с макушки до пят. Жаль, что Тэхёну не почувствовать того же. Они толком не обсуждали самую первую, самую плотно-притёртую и пока единственную близость. Она произошла и осталась там же, в библиотеке. Ванов захлестнуло неопытным ступором не в процессе, а по завершении – рты не поддавались обсудить, потом и распределение подоспело – стало не продохнуть, потом и скопилось за плечами – говорить сделалось поздно. Но они не выкидывали рухлядью, напротив, бережно хранили ценным в закромах. – Я был нежным, не юли. – Тебе казалось в порыве страсти. – Я был нежным, – гнёт. Чонгук в чём-то переборщил, совсем отбитым грубияном себя не вёл и грань соблюдал. – Да? Раз моё божество настаивает, – с подтекстом, что прямо как в их соитие, – может, и так. Я негоже помню. Вот если моё божество напомнит мне… Демон не пренебрегает намёками. Обольщает. А бог бы и прыгнул в объятия – пруд не располагает, и темнеет, надо искать сердце, они озабочены вообще не тем. Чонгук прозрел на раньше не увиденное – непристойности на скалах, соблазнение на берегу и в пруду, подглядывание за обнажённым Чонгуком в юности. Всё же не попусту Тэхёна нарекли демоном. В тихом… пруду много кто селится, а в шебутном, взрывающемся, выливающемся за края селится меньше. Ежели демон – частый гость подглядывать за неподозревающим богом, то и бывал тут часто, соответственно, полагается искать в бамбуке, где притаивался. А они застряли в пруду. Тэхён не договаривает – и не признания в чувствах, вместо поисков Тэхён этим и занят. И ещё соблазнением. Коль демон предаётся шалостям, бог – делу: накладывает печати до бамбука, попутно велит демону нырять и осматривать дно, ибо с короткими волосами удобнее. Безрезультатно. Сердца здесь не сыскать. – Я не улавливаю демонического, – подплывает к Тэхёну. В сгущающихся сумерках и его найти уже сложно. Хаотично щупает грудь, щупает-щупает, задевает впадающую линию серёдки, рёбра, торчащие соски и плечи с обрамляющими ключицами. Он словно не сокрушается о пропаже, а недопустимо лапает благопристойнеше сносящего демона. Или демон таится на доступной и обозримой точке — перерос бамбук — и выжидает? Бог старательный. Небезразличный. Просится под руки или руки просятся к нему. Водопад волос скручен в причёске шпилькой; остерегаясь испортить, обходительно заправляет выпавшую прядь, теребит пальцами серёжку. Она звенит на вторжение. Парная серёжка Тэхёна резонирует звоном на звон без посягательства к ней. Руки под водой смыкаются на талии. Ненавязчиво подкрадываются к ягодицам. Чонгук чужую вольность пропускает мимо. Он настолько для Тэхёна и настолько считает подобное именно от него приемлемым в свою сторону. Зато применяет печать – на грудной клетке зависают начертания. Эта техника обязует тело указать дорогу до потерянной части. Увы. Опять безрезультатно. Чонгук жмётся утешаясь и утешая; пролезает под локтями Тэхёна, тоже окольцовывает пояс. Под щекой не стучит, кромешное беззвучие, заполнившееся вновь брякнувшими серёжками. – Тэхён, у тебя нет сердца. Ужасно. Безжизненно, – тычется носом в пустоту. Совершенно неподходяще его трогают значительно ниже талии, а Чонгук таки замечает – и будто поздно. Обнаглевший демон потирает по кругу упругость и сжимает. – Тэхён, – отрывается от груди и схлёстывает взоры. – Что-то стряслось, мой бог? – участливой непроницаемостью. – Я ищу сердце в пруду. Вот под руки попалось, подвергаю тщательному обследованию. Не прям уж тщательному. Поверхностному. Исправить бы. В воцарившейся темноте не высмотреть глаз: пытливых и озорных. Бог на проворные поползновения вообще боле не реагирует. Спрашивает снедающее: – Тэхён, у тебя вырвали сердце? Ты с кем-то подрался? О чём я не знаю? Озорство на глазах переодевается в щемящую нежность. – Сердце потеряно не в драке, – руки перемещаются на талию. – Ты знаешь обо всём, Чонгук. Нет того, чего бы ты не знал обо мне. Тэхён не имеет в виду события, когда они порознь, не находятся же вместе перманентно и не караулят по кустам, по крайней мере теперь демон эдаким не промышляет. Имеются в виду тайны и секреты. От Чонгука отстаёт повод для тревоги, ибо не вынес бы, вырви кто демону сердце, а он, Чонгук, не увидел, не спас, в ус не дул. Со спящего неба начинает сыпаться дождь. – Тогда… ты мне не договариваешь? – Как и ты мне. – Я всё говорю тебе. – Не всё. – Спроси, и я скажу всё, что интересует. – Я сам скажу тебе завтра, мой бог. Сегодня мы припозднились, – подставляет лицо дождю. – Пойдём в храм. Чонгук не требует немедленно. Завтра – значит завтра. Выбравшись на берег и кое-как накинув прилипшую к мокрой коже одежду, Ваны в гуще бамбука по состарившейся памяти выбредают к выдолбленной лестнице, забирающейся к одинокому храму на утёсе. Раньше они искупали в храме вину за неподобающее поведение. Позже Совершенномудрый предложил управление храмом Тэхёну. В Хянирам захаживают толпы нечисти и духов. Не для всех забор – преграда, и если живые в большинстве не рискуют, то мёртвые передвигаются свободнее. Пусть слоняются не от балды, а молятся за упокой, за покровительство в загробном бытие и прочее. Тэхён взял храм резиденции под крыло. По существу, Совершенномудрый ниспослал ему территорию поклонения, Тэхён не отказался. И коль храм принадлежит Верховному Государю, они с Богом Процветания вольны вести себя очень неподобающе. Юркают в щёлку, за запахнутыми дверьми вдоль стен, на подоконниках, на столике для подношений потрескивает негасимый огонь тем, кто самостоятельно не зажжёт – духам и бестелесным материям. Демонические храмы идентичны божественным. Прихожане и там, и там обращаются с молитвой перед статуей. А те, кому молятся, в ночной час перед статуей скидывают промокшие от воды с пруда и дождя с неба одеяния. Впопыхах надели исподнее – оно и промокло, а скомканные накидки ханбоков Чонгук расстилает на пол. У них ни одежды, ни нормального пристанища для сна, ибо подниматься-спускаться в чертоги друг с другом тяжко, а любые комнаты в Хянирам расформированы, идти в бывшие покои бесполезно. У Тэхёна под боком Чонгук вытаскивает шпильку, и волосы тяжёлым водопадом разливаются по спине. Оба неволнительно обнажены. Засмотревшийся Тэхён грезит завернуться в водопад и упрятаться, но ограничивается иным – магическим повелением затворяет храм от прихожан. – Ханыль с Ыннаму запропастились. – Я был в Саджаху и достал Ыннаму новую печать. Небось хвастается Ханылю. Тэхён же вроде её не вручил? Уместившийся головой на локте Чонгук взбудораженно вскидывается и осуждающе таращится на невозмутимого Тэхёна в бликах свечей. – Где ты был?! – Я в порядке. Саджаху, дословно, «рык льва», заключающий послание: «Так же, как звери подчиняются рыку льва, демоны покоряются здесь». По древним преданиям, Саджаху – место, где демонам не следует появляться, поскольку оно в неограниченном количестве съедает демоническую энергию и преобразовывает в артефакты или печати, крупица за крупицей лишая рассудка. Бессмертный демон наведался и проверил. А Чонгук удивляется потерянному сердцу! Как Тэхён по кусочкам не рассыпался – вот удивительно, встревая в неприятности в угоду отважной тупости! – Боже, куда суёшься?! – напрочь плюя на прилежную умиротворённость. – Где тебя носит?! Зачем?! – и пристально оценивает всего неприкрыто лежащего демона. Чонгук сам бы пришиб – быстро и без мучений, ведь исключительно он судьбою властен! Да возможно ли, когда этот демон так расслабленно раскинут перед ним и так преданно внимает. Вознамерься Чонгук убить, тот и сопротивляться не станет. Жгучесть крошится об доверительную покорность. – Ты честно в порядке? – выдыхает остаточно-пылко и зарывается в чужую короткую чёлку, зачёсывает. – Честно, – жмурится на приятные поскрёбывания. – Ты моё боже. С тобой со мной никогда ничего не случится. – Ни разу не верил в другие? – Я слишком для моего божества, чтобы верить в другие. Тэхён не сотворил себе бога – Тэхён родился со своим богом. – … – и бог улыбается ему. В замешательстве над ответом молча устраивается рядом, лицом к лицу. – Вы красивы, Ван. Нисколько не изменились. – И ты, Тэхён, – касается скулы демона. – Гляжу на тебя – вижу себя. – Две капли воды из пруда. По промасленной бумаге на окнах барабанит дождь. Там же, снаружи, задувает ночной ветер. В храме вопреки тепло. Или же они близко согревают друг друга. – Тэхён, я переживаю. Мы обязательно найдём. Кажется, сердце волнует преимущественно бога, нежели демона. А демон подаст. Завтра же. – Найдём. – Не сомневайся, что я делаю это не из-за молитвы, – рука сползает со скулы на грудь. – Обратись ты ко мне без молитвы, как и когда угодно, скажи, попроси… Всегда помогу. Я люблю тебя, ты же знаешь? В груди демона замирает, хотя не бьётся давно-давно. Он вдруг уходит от прикосновения: перевёртывается с бока на спину и закрывает глаза предплечьем. Опешив, Чонгук не демонстрирует. Диковатый оскал в своды храма противоречит предполагаемым слезам. Чего с демона взять? Потерянное сердце и то не взять. В осипше-заискивающей интонации проясняется счастье: – Как любишь? – Ты знаешь. – Знаю, – выглядывает из-под импровизированного укрытия, отводит восвояси с искрящихся глаз. – И всё же… Моё божество не покажет, как оно любит меня? Тэхён не отражает признание, не произносит «люблю». Чонгуку и неважно устное подтверждение спустя года, он видит по глазам – Тэхён с их рождения смотрит только на него, Чонгук ещё о чём-то не мечтает. И, извечно опережая демона, к поцелую припадает первее, а демон томлёно принимает. Приятно быть слабым, будучи сильным. Тэхён с лёгкостью раскачивается из крайности в крайность, потому что любим Чонгуком любым. Поцелуй зачерпывает до глубины, зубы предупредительно ограждают-стукаются, мол, не захлебнётесь, не задохнётесь? Неумелости же не занимать, Ваны соблюдали пристойность и не зарились к утехам семьдесят нагромождённых иным лет. И наконец нашли время раньше искомого в молитве. Длинные волосы проливаются из-за спины каскадом, щекочут грудь, пытаются заставить биться в ней снова. Тэхён пропускает смоляной от природы водопад сквозь пальцы и блаженно мычит в рот бога. А бог смакует и покидает глубину и даже мелководье, вышёптывает: – Ты без сердца. Тэхён понимает с заминкой. – Не без члена. – ... – поджимает от беспардонности губы, аки не ими беспардонно ласкал. Обороняет взор на пах Тэхёна – там впрямь в полном объёме. Потеряй демон член, Чонгук бы вообще с ума сошёл. – Точно можно? – Можно, – обрубает зачаток тревожности. – Я не при смерти – я при боге. Не позволяет отреагировать, приподнимается и налегает губами на губы, ныряя вовнутрь. Языки переплетаются, подобно рыбкам в пруду. Этим Тэхён не ограничивается: давит и перекручивает, оказываясь верхом на бёдрах Чонгука. Демон седлает бога. И целует, целует, целует с высоты. Чонгук такое положение истолковывает за намёк, поэтому чертит борозды ногтями от лопаток к отзывчиво-прогнувшейся пояснице и без задержки дыхания окунается меж ягодиц. Руки не мешкают, пока естество дребезжит. В поцелуй Чонгук таки задыхается. Тэхёну тоже много, он содрогается, щебечет бессвязное и отдалённо певчее, аки выучился у журавля. Одолевают мурашки, перебегающие туда-сюда по тесно прижатой коже. Ванами испробованы воскрешаемые из зала библиотеки ощущения, но они непривычны за минувшие закаты. От обхаживания серёдки ложбинки подгибаются ноги, когда Тэхён встаёт и тем же вынуждает отстраниться. Внезапно представший лицом к не потерянному члену Чонгук воспринимает намёком уже несколько на другое, совсем не предугадывая – его поддерживают встать следом. Намерение демона обличается из разговора. – Желаешь взять меня в свои руки? – мягкий тембр зазывает слух. Тэхён подбирает накидку ханбока. – На полу чересчур твёрдо, – подмигивает, он-то изведанно осведомлён. Чонгука обдаёт жаром. То, что натворено в библиотеке – достояние библиотеки. Чонгук был юн… Впрочем, едва не повторил в храме. Неужто не преисполнился за семьдесят семь лет? Демон манит – бог благовоспитанность тут же валит невесть куда к сердцу. – Хочешь стоя? – надевает с подачи чёрную накидку, с разводами лилий остаётся на отвергнутом полу. – И ступени нет, не годится. Хочу тебя. Как – непринципиально. – … – послушно пятится на наступление, прислонённый к стене храма. – И всё же… Сегодня желаю владеть тобой. Мой черёд… опустить бога. Коль бог демона вознёс, то демон бога опустит. – Опусти. Столь просто. Столь же, как Тэхён в юности, Чонгук сейчас, какой бы ни была формулировка. Гнусное не подразумевается, Тэхён безобидно противопоставляет – и словами, и подперев собой. Накидку побудил надеть вовсе не просто – дабы Чонгук не счистил спину. Демон заботлив о боге, лишь о своём. Они вновь завязывают поцелуй. Губами об губы и мимо, языками, носами в щёки, дыханием. Не то вязать, не то целоваться Ваны не искушены – опять стукаются зубами. Тэхён, развязывая, прыскает, и за вспышкой веселья Чонгук охает на прикосновение к бедру – его ногу задирают и вешают под коленом на локоть, словно каждый день проделывают. Чонгук маломальскую обыденность не ощущает, неотрывно смотрит, и неловкость испаряется, ведь в эти глаза смотрит не каждый день, но превалирующую часть в семидесяти годах, и для этих глаз не зазорно предстать нараспашку. Тэхён лезет в рукав накидки — печать превращает тот в бездну для хранения вещей, — шарит и выуживает нефритовый сосуд. – Моё божество окажет помощь в овладении? – самостоятельно не справится, одна рука занята, вторая нужна. Чонгук берёт. Сказал же, поможет всегда. Не то чтобы имел в виду это и не то чтобы против. Глупая неловкость цапает пятки, преимущественно ту, которая не на полу, а задрана. – Ты подготовился, – разоблачает без укоризны. Демон мазь припас – замыслил предаться разврату с богом, соблазнял. Бог не злится, напротив, восхищается. Демон был убеждён в отдаче бога – и бог не подводит. Выбрал же Тэхён время. Но время редко подходяще, они и так откладывали, уйму потеряли, причём не сердце. – Подготовился, – сознаётся. Не о припасённом нефритовом сосуде. О полностью спланированном промысле. Время подходяще. Тэхён подставляет руку, будто не принёс дары богу, а хамски клянчит их. Конечно, не посмел бы. А вот претендовать на бога смеет самозабвенно и нещадно, поэтому ждёт обещанную помощь – Чонгук льёт вязкость из сосуда, после чего рука Тэхёна устремляется вниз, не сзади, а спереди. Не определить, что взбудоражило отчётливее: заелозившее по яйцам запястье или пальцы – по сомкнутому сосредоточию, или губы по губам. С проникновением бог вдруг сжимается и молится демону наперекор поцелую: – Будь нежным. Не как я с тобой, – всеобъемлюще ухает в смущение. И в глаза не смотрит, куда-то за. Тэхён улыбается с предвкушением. Не отводит взгляд от невиданного ранее бога. – Ты был прекрасен, и мне несказанно понравилось. Не переживайте, Ван. Я опущу наравне с вознесением. Верховный Государь, позарившись, молитве не внемлет и всё равно сулит негу. Бог Девяти небес вместо испуга возбуждается хлеще. Государя это тоже возбуждало? Это – отдача даже в неизвестности, безукоризненное доверие и готовность хоть во тьму и свет, хоть в… ступенчатую или настенную постель. С возобновлением нерасторопной растяжки Чонгук чуть не опрокидывает сосуд, обнимая за плечи. Льнёт не потому, что не устоит, а потому, что Тэхён не касался так прежде. Чонгук Тэхёна касался. Им в диковинку. Снизу давяще, распаляюще, пробирающе. Тэхён наслаждается горячей узостью. Он помнит пальцы и член в собственной. Теперь ощупывает везде-везде сам, специально подобрался спереди – удобнее изводить простату, и мошонка умещается по запястью – хорошо взвешивается крепкость. Неописуемо: вручить себя и получать в ответ. Тэхён знаком с чувствами Чонгука, оттого сокровеннее. Прикусывает мочку. Раздаётся звон. Серёжки – подарок Чонгука. Они парные, не обладают магическими свойствами, красивые и красиво звенят по отдельности и звоном на звон. Ваны их не снимают. Чонгук тихо хныкает. Ему не больно, ему чересчур. Неясно, сколько уже в нём, снизу перемешано или же не там, а в голове. Пальцы не сосчитать. Когда Чонгук овладевал Тэхёном – контролировал, добавлял. Здесь, в храме, он в неожиданном неведении. Безоговорочно вверен демону. Последний расписывает узоры носом по шее и жадно вдыхает запах волос. Чонгук тоже глотает со слюной побольше вдохов, ибо от обоюдного бесстыдства дышится чаще; произносит потяжелевши: – Ты изменился. Прежде Тэхён едва не заикался, а вот он уверен и напорист. В юности вёл себя, как себя ведёт Чонгук – хныкал и сбивался со счёта пальцев, длины, толчков. Они отражение. – На самом деле я очень робею, – шелестит в водопад волос строжайшим таинством, – но ни в коем случае не прекращу, ведь моё божество у меня в руках, – натирает изнутри на толику сильнее, в доказательство. – … – Чонгук запрокидывает подбородок и распахивает рот в немой неге. А Тэхён старается и с довольством разбалтывает таинства: – Ван, это мой первый раз. Как и предыдущий, делит со своим богом. Ещё таинство не молвит: о жажде… стать первым сегодня. А его вечно опережают. Ну ничего, Тэхён не расстроен. Присвоит невинность Чонгука – чем не первенство? Тут-то Тэхёна опередить невозможно. Чонгук краснеет до разнорасположенных пяток. Демон словно просит позаботиться о нём и направить, лучше кого бы то ни было зная – это и у Чонгука второй первый раз. По глазам Тэхён не шутит, он — почти — серьёзен в таинствах. Пальцы в нутре не облегчают, добавляются и добавляют весомость. В сей обстановке звучит… проникновенно. И Чонгук верит. Они вместе взволнованы, поэтому поощряет: мажет ладонью по ключицам к шее и тянет за неё вылизать несносный рот демона. Свечи мерцают по греховно молящимся друг другу в ночи. Когда наказывают подлить из сосуда, Чонгук выполняет и недосчитывается пальцев – те не теснятся обратно в разработанное сосредоточие. Глядит-таки: смазывают член. А Чонгук в недоумении моргает. Уже? Не быстро ли? Или… сколько они с Тэхёном стоят здесь? И сколько было пальцев? Чонгук проворонил счёт всему. И коль Тэхён посудил, что пора, значит они здесь долго и пальцев было достаточно. Благо недосчитаться достоинства демона сложно. – Не задерживай дыхание, – подсказывает. Осведомлён же. – … – Чонгук слушается, впуская с судорожными полувздохами. Тэхён скалится. Он задыхался на ступени под богом, и милостив, позволяя дышать. Всецело познаёт причины несдержанности в юности, ибо подмывает толкнуться. – Расслабься, – мило воркует куда-то под стиснутую челюсть. – … – Чонгук практически выпаливает, мол, сам бы попробовал! Затыкается. С некой безысходностью взирает на усмехающегося демона. – Это лотосы предсказывали? – Лотосы не предсказывают, – подбирает приличное, лишившись оного снизу, – супружескую близость. – Какое упущение, – цокает. – Вы согласны, мой супруг? Хорошо, что я предсказал. С толчком вышибается и без того не накопленный воздух. Бог карабкается по демону и не препятствует развитию. Речи обретают ясность с громадным опозданием. «Ван в пруду» на стене в пещере. Ван в «пруду» у стены в храме. Чонгук непроизвольно напрягается, и его ублажают и спереди – массируют наливающиеся яички. – Тэхён, – зовёт. – Нога. Устала уже. Названный опять милостив. Ведь о нём уставшем не заботились, вбивая в ступень снова и снова. Однако специально иль нет, Тэхён трактует ошибочно, вешая второе колено на локоть. Придавливает, особенно членом глубину, и любуется уронившим сосуд Чонгуком, всей вывернутой наружу наготой выражающим, что устала задранная нога! Теперь задраны обе. И им овладевают на весу. Чонгуку ли пренебрегать необходимостью доходчиво объяснять изволения, дабы были исполнены соответствующе. Бог сверху, демон снизу – как полагается. К осторожным толчкам подкрадываются смелые и размашистые. Вот, как демон чувствовал себя с членом в заднице – бог красноречиво перенимает. Жаловаться некогда, затёкшая нога пусть хоть отвалится, хоть напрочь онемеет, не попросит прервать. Он не возражает провести так вечность, прихожанам не помешает перебраться в другой храм. И к другому верховному демону, этот прикарманен – необратимо с рождения. Опорой Тэхён и член Тэхёна. Хвала богу – Чонгуку, – потеряно сердце, а не член. Что бы демон без бога-то делал. И демон благодарит, неустанно поднимая, при том опуская. Видеть бога таким – благословение. Тэхён видел над собой. Сейчас бог тоже над ним, смотрит из-под ресниц, но подстраивается, и дарует, царапая накрашенными ногтями – не бережёт чужую спину, пока елозится своей, укрытой накидкой ханбока. Чонгук скромный бог, и в прошлом был тихим. Громче Тэхён, выстанывая богу в подбородок, и в прошлом. За ними величественная золотая статуя. Подлинному и непревзойдённому воплощению Чонгук посвящает себя; с пристрастием внемлют, поглощая душу и тело. Будь человеком, взывал бы до умопомрачения. Будучи богом, счастлив принадлежать, а не просто взывать. Демон разделяет, молясь меж разведённых бёдер. Толчок за толчком. Как некогда молились ему. Ваны сплетены инь и ян под неутихающий перезвон серёжек. Они – старинная фреска, не потрескавшаяся, а изысканная. Они – древний миф, живущий и очаровывающий сквозь столетия. – Я правильно делаю, моё божество? – кусает запрокинутый подбородок, зазывающий постонать в него или подокучать. Опять не разобрать, серьёзен или дурачлив. Чонгук тем не менее честен: – В танчиане, – запинается, – сладко. – Сладко? – … – куксится на поводу придирки. – Там, наверное, твой член. Доволен? Тэхён прослеживает за рукой, устремившейся с расцарапанной спины туда, где они едины, не достигнув. Чонгук касается своего возбуждения и отводит, дабы накрыть ладонью между пупком и лобком – танчиан. По верованиям людей, центр циркулирующей духовной энергии. Не лишено правды, однако бог с демоном к людям не вхожи, у них в танчианах ничего не концентрируется. Кроме наслаждения в конкретный момент. Тэхён подкидывает Чонгука, не то съехал. Мышцы гудят от нагрузки. Да разве тяжело? Демон николи не устанет от бога – предначертано мирозданием. Овладевает и глядит: область нижнего танчиана Чонгука гладка и накалена, периодично поджимается в сокращениях, на ней лежит истекающее возбуждение. В юности, на ступени Чонгук гладил это место, и Тэхён изнемогал. Пусть им оно бессмысленно, всё равно щепетильно. Тэхён бы коснулся натянутости и жара, но руки заняты. Он хотя бы видит, что Чонгуку хорошо. Вновь подкидывает не то трудящимися руками, не то трудящимся членом и зацеловывает средний танчиан – там бьётся сердце. У Тэхёна забьётся, когда бог смолвит ответ. Бог не молвит – немо стонет. Пропал в темпе, в выверенной монотонности. Тэхён пропавшим не выглядит, наоборот, до острого сосредоточенным – исключительно на нём, на Чонгуке, каждая крупица обращена на него, на Чонгука. И Чонгук будто не испытывал столько внимания демона прежде, а тот не обделял, буквально купал. Сейчас не сравнится с вознесением или будничным общением. Тэхён опускает. Чонгук задыхается. Обе ноги отваливаются и между, в сосредоточии, странно покалывает. Алогично никогда не чувствовал явственнее собственное тело. Под натиском чужого. Вот головка выскальзывает и у кромки углубляется до шлепка. Ягодицы тоже немеют, постоянно сталкиваясь с бёдрами. Чонгуку мерещится, что он разваливается. Демон не нежен… От этой мысли внутри пульсирует – нутро или же достоинство демона? Бог беспорядочно водит по длине своего. Своенравные толчки сменяются на кроткие. Тэхён устал, каким бы идеально умещающимся в руках Чонгук ни был. Кто изольётся быстрее – лотосы не предскажут. Тэхён ставит бутон на сердце. Ровно до момента, пока не вплетаются в волосы – прямо как тогда; заставляя запрокинуть голову. Неважно, до поясницы или подстриженные, сухие или мокрые – Чонгук справляется с любыми. – Тебе это нравится, да? Чонгук не вникает, ибо с усердием вникают в него. С Верховным Государем на всё – да. Пронизывает дежавю, и рваными движениями демон исходит в бога, а бог дерёт за волосы. Кому больше нравится – лотосы не скажут. Под полностью предназначенным ему взглядом и бога сковывает выплёскивающейся истомой. Глаза в глаза – как в их рождение; не стесняются отражаться друг в друге. Чонгук склоняется лбом ко лбу и наваливается с поцелуем, угодившим вкось. У него нестерпимо затекло, потому промахивается даже губами и потому же, не совладав с дрожью, рыпается слезть. Он и задницу не чувствует или чувствует чересчур. Предельно понятно, каково было Тэхёну… Впредь Чонгук не сомневается о прошлом, о нынешнем подавно – их близость обворожительна. Чисто по-человечески размять бы косточки или прилечь, бессмертное божественное тело ноет по отдыху после напора равного демонического. Тэхён перехватывает надёжнее — член не удерживается в пленительной узости — и переступает разбитый сосуд, укладывает на расстеленную накидку с росчерками лилий. Сам бухается с трясущихся рук, игнорируя возмущённое кряхтение и совершенно по-дурацки улыбаясь. Облюбил бога, любовно оттягавшего за волосы и теперь лениво перебирающего. Как демону не улыбаться? Разговаривать неохота. Насыщенность дня наваливается толщей, а Ваны и так уже нырнули и вынырнули, время умиротворённо заснуть. Во сне бог таки скидывает демона, который сворачивается обнятым к единственному бьющемуся сердцу. *** – Ногти облупились. – Конечно. Ты расцарапал мне всю спину. Чонгук хмыкает, не опровергает. Колупает чёрное покрытие над макушкой снова пристроившегося сверху Тэхёна. Тот красил ногти толчёным древесным углём от балды, потом и Чонгуку за компанию – и оно вошло в общую рутину. Передразнивает: – Ты полмесяца рисковал в Саджаху вместо того, чтобы красить нам ногти. Конечно, облупились. – Не гневайтесь, моё божество. Накрашу, – принюхивается к наготе. Бог Девяти небес пахнет цветами, не конкретными и не приторно, а собирательно и свежо, впитав из убеждений прихожан. Недавно проснувшись, Ваны не спешат вставать. Отголоски совместной ночи приковывают понежиться на твёрдом полу. Ступень, стена… Ваны не приверженцы удобства. Хотя демону на боге удобно. Пригрелся, с сытой ухмылкой смакуя-складывая засосы: на кадыке, три на ключицах, яркие по плечу, россыпь вокруг соска, пышный бутон на сердце. Это Тэхён неплохо сумел, это он отлично присосался. В юности Чонгук разукрасил ему не ногти, а кожу, наконец Тэхён восполнил. Сплошная благодать. Когда перевёртываются, занимая верх, Тэхён без пререканий ложится расцарапанными лопатками на пол. – Если и я подстригу? – Чонгук тычется подбородком в солнечное сплетение и обводит лицо Тэхёна, плавно зарываясь в короткие волосы. – … – брови взлетают к чёлке, пытаются примкнуть, надоев быть отдельно. Демон пропускает струящийся тяжестью водопад сквозь пальцы. Невообразимо обожает, но они друг с другом не из-за волос же, вовсе облысей. Чонгук, страшно изумившись, слова не брякнул явившемуся в новом образе Тэхёну. И Тэхён не возомнит себя выше бога, они равны. – Лишь бы ты осчастливился. Надо отложить молитву и срочно исполнять мечту: замотаться, прежде чем отстригут. Чонгук давно размышляет об этом, насматриваясь на Тэхёна. – Люди привораживают и проклинают с волос. И связывают судьбы в браке, у меня в храмах часто. – Твоих волос не коснётся никто, кроме меня. – … – мычит в одобрении. – Отрежешь? Бог не милует. Демон жаждет замотаться, а в итоге отрежет. – Да. Понежившись, Чонгук садится и потягивается на Тэхёне, негласно показывая, что пора собираться, и всего себя в не запахнутой накидке ханбока. Тэхён в благоговении, вид привораживает, хоть увиден вечером у воды и ночью в храме. Они оба не закрываются и поутру. Тэхён тонет. Будь бесчисленно сердец, он бы из года в год бросал в их пруд, точно камушки. Накренившись, Чонгук подтаскивает широкий рукав с лилиями и, повозившись, вынимает компас-черепаху. Кладёт на пустую грудь, задавая вопрос о местонахождении. Тэхён не против быть использованным в качестве мебели. Стрелки под прозрачным панцирем не двигаются, аки им, по примеру Чонгука, комфортно отдыхать на демоне. Потом несмело дёргаются, сползают на юг, с юга на северо-восток и, покачнувшись, пускаются бешено кружиться. – Барахлит, – удручённо. – Не расстраивайся. Мы пойдём кое-куда… – Куда же? – Сначала нуждаюсь в поцелуе моего божества, – выпячивает губы. – Сначала приведём себя в порядок. – Нуждаюсь, – выпячивает. – … – Чонгук небрежно запахивает накидку и из любопытства обделяет. Поднимается, возвышаясь с демоном между ног – с ночи не впервые. – Не встану, – упрямится, словно диктуют расстаться с мягчайшей периной. – Вставай, – Чонгук наклоняется подобрать за руки и тягает. Удаётся приоторвать, но демон колышется на манер безвольной куклы. – Нуждаюсь в поцелуе, – канючит. Чонгук забавляется с представления, не затягивая: припадает на поймавшего Тэхёна и целует. В нём порхает лёгкость, не угодившая в капкан тревоги. Рядом с Тэхёном спокойно, даже в самые скверные времена, и когда нагрянет конец – встретят глаза в глаза и руки в руках. Как в их день.

Первое, что увидели при рождении – друг друга. Чонгук Тэхёна. Тэхён Чонгука. Одновременно и напротив. Глаза в глаза. Держась – руки в руках. Это было полностью ослепительное пространство без шума и ориентиров. Только они. С разумением о мире, с преданностью друг другу. Они родились парой.

В пробуждённом от запустения Хянирам в честь прибывшей равной пары вишню в уединённом саду увесили бумажными фонариками и красными лентами. На протяжении обучения Ваны прибегали и валялись под раскидистой кроной. Поэтому Чонгук высадил у дома вишню, куда прибегают и валяются души трёх животных, подобно Ванам в юности. Под этим деревом были распределены на бога и демона. Приближаясь к сакуре с Тэхёном, Чонгук моментально считывает странность. Она цветёт в не сезон. Тэхён наложил какую-то печать? Пришли же. Разве что он посетил заранее? Всю ночь демон был подле, в объятиях. Или Ханыль с Ыннаму? Где они, кстати? Запропастились. Тэхён подводит под ветви за обе руки, становясь напротив. Глаза в глаза. Чонгук распахивает свои до круглых прудов, ведь Тэхён не придуривается и собирается поведать глубинное. – Мы нашли, мой бог. – … – Здесь сердце. – Ты… – сбивается, застан врасплох. Не набрасывается и не кричит, он примет, чем бы Тэхён ни поделился. – Ты знал, что сердце здесь? – Я потерял его в нашу юность, не до распределения и не после, прямо в момент. Глядя на тебя. Я не осознал произошедшее, не знал о таком. Узнал спустя… с десятки лет? Что сердце у демона должно биться. С распределения я был удостоверен в обратном. Моё-то не билось. – Не понимаю, – чуть жмурится, будто расплачется. Дёргается потрогать грудь Тэхёна, но тот сдерживает руки в руках. – Где сердце, Тэхён? Ты не терял его? – Оно тут, – кивает им под ноги. Волнение подпрыгивает выше горы Ёсу. Этот демон и бессмертного бога доведёт до могилы, опекая-преследуя в подземном бытие. Чонгука и про Саджаху сразу не посвятили. А про обсуждаемое здесь не посвящён гораздо дольше, лет эдак пятьдесят. Как там, спокойнее рядом с Тэхёном? Враньё. Чонгук взорвётся от скачка тревоги. Приседает на корточки к магической печати – заросшему травой каменному кругу, испещрённому символами. Печати срастаются с природой и обретают материальную форму при очень длительном существовании. – Не переживай. – … – Чонгук игнорирует, отчаянно переживая. Умей он отключать, то и закоренелым тревожником не прослыл бы. Подаётся родным рукам, потянувшим встать и вновь заключившим в себе. – Это печать на моё сердце. Я неосознанно произвёл её. В тот день мы были здесь, помнишь? Ты затащил меня под сакуру, – мимолётно прикусывает зубами улыбку, – целоваться и…

– Чонгук, нас опять наругают! – Пусть, – отмахнулся с хитринкой и увлёк под розовые ветви. – Вишня цветёт! Мы не можем пропустить из-за практик! – вдохновлённо клюнул в губы, ещё и ещё, мягко смял щёки, постепенно завлёкши в тягучий и перетекающий поцелуй. Хотелось бы бесконечный. Тэхён умыкнул с Чонгуком с занятия и не жалел, повозмущался для приличия. Сам бы не осмелился, зато в избраннике залежи наглости, и Тэхён бы прогулял с Чонгуком весь мир, помани тот лишь взглядом. Бушевало и пенилось предаваться юношеской беззаботности, не зубрить сухие постулаты и не прозябать в пещерах. Созданные Совершенномудрым, Ваны мало рознились с обычными смертными. И Ваны вознамерились уцеловаться так, чтобы губы пестрели ярче розовых лепестков на дереве. Лицо Тэхёна рдело под чужими ладонями, а рот был занят активным претворением их намерения. Его тонко, вместе с тем без остатка испивали, Тэхён млел и едва не журчал. – Ван Чонгук! – прогремело поодаль, сердитое и отшвырнувшее друг от друга. Затем наставник очухался, что, хоть зачинщик один, был прихвачен добровольный соучастник: – Ван Тэхён! Чонгук уставился на целованные им губы – не успели припухнуть и раскраснеться. Каким бесстыдством ни отличайся, показывать личное посторонним претило. Следующие окрики раздались отдалённее, искали в ложном направлении. Пронесло. Ваны захихикали, нежданно-негаданно окутанные серым светом. Может, с секунду, может, с минуту, пять или с час? Сколько ни длись, Тэхён не отрывал взгляд от обволакиваемого сиянием Чонгука. Сердце билось окрылённо и внятно, слившейся полосой из-за быстроты, а потом резко пропало. Тэхён стал демоном. Чонгук…

– … ты стал богом на моих глазах. – Помню. Ты на моих – демоном, – без врак помнит, однако роняет со сквозящим смятением, не соотносит статусы с сердцем. – Не понимаю, Тэхён, – жалобно. Бог кается демону. Тэхён изрекает размеренно, так, будто об очевидном, о том, о чём они знают и что видели, и Чонгуку совестно из-за непонимания. Тэхён не злится, продолжает повествование: – Случается, демоны питают чувства не к себе подобным, а, допустим, к смертным. Как человеку быть уверенным в подлинности чувств? Вдруг лгут, насмехаются, вдруг предадут, затащат в Загробные чертоги. Избранники демонов опасались и не проникались доверием. Тогда сотворили её – печать на сердце демона. Древняя, узко применяемая, не передающаяся. Она – доказательство подлинности чувств. Обманывай демон – печать на сердце не сработает, пропади чувства – и печать пропадёт. У Тэхёна не пропала даже семьдесят семь лет без ответа. – … – Чонгук хлопает ртом незнамо для чего и проглатывая. Не смеет перебить или отвести взгляд. На задворках догадывается: вот почему печать, которую накладывал на грудь в пруду, не подействовала – есть несовместимые. – Ты доверял – со статусом, без статуса. Мы родились вместе, вопроса доверия не было. В распределении я произвёл печать неосознанно, моё сердце запечаталось здесь в момент полной погружённости в моё божество. Тэхён замолкает. Чонгуку приходится задать лихорадочное: – Значит, под «найти сердце» имеется в виду… выкопать? – Нет. Сердце в груди, оно замерло в ожидании. Если моё божество ответит взаимностью и символически поднимет его, то оно забьётся. Это значит, что демон признаётся в чувствах своему божеству. Я люблю тебя, Чонгук. Всегда. Сказал же в молитве – найдёт только Чонгук. Нашедший Чонгук на пределе обморока. Тэхён держит руки, и печать под ногами предотвращает, падать на неё ужасно. Упасть в объятия идея лучше. Чонгук не бог цветов, а щёки вспыхивают, на них словно распускаются румяные лепестки. Так вышло, что за семьдесят семь лет Ваны не признавались в любви. Видели в глазах – безусловно. Вслух – никогда. То юны, то слишком в обязанностях, то уже как-то поздно… Признание родилось с ними, они же истинная пара, и истинность разворошила зыбкость и сыграла подлую шутку, стоит ли вообще вслух. Но отсутствие признания стопорило и держало между условное расстояние, оба томились, мучимые сомнениями. Из признания образовался ком, не дающий относиться друг к другу без ужимок. Людям порой требуется жизнь для признания. И Ванам потребовалась, повезло с бессмертием – впереди семидесяти семи лет неисчислимо больше. Отряхиваемая от пыли тема, пусть данность с рождения, невероятно значима. Поэтому бог не расслабляется. Ему признаются в любви. Впервые. Он знал, и лотосы предсказывали… От Тэхёна бесподобнее. – Любит ли моё божество меня? – Люблю, Тэхён. Всегда. За десятилетия не поменялось: цветёт одинаковая лилия – взаимности. Тэхёна поражает единичным ударом – признание отозвалось в груди. Он улыбается и тянет к земле. Поднять сердце? Чонгук по наитию снова касается камня и разрывает взгляды, наблюдая: к запястью взметается ободок узоров с печати и оплетает, поселившись на коже. Чонгук не рассматривает, ибо таки падает Тэхёну в объятия. В голове мелькает абсурдное: с накрашенными ногтями гармонично, уж когда Тэхён обновит цвет – будет идеально. Они приваливаются к корням вишни. Под рёбрами стучит – это диковинно отдаётся по телу. Тэхён отвык, прижимая подслушивающего стук Чонгука. Став демоном, он потерял сердце в то же мгновение, не проходил с ним ни дня. Он потерял сердце здесь, ведь здесь, на его глазах, второй раз родилось его божество. Тэхён не сотворил себе бога – бог родился перед Тэхёном. Нежатся – любящие и любимые. Укладывают заветное в сердцах. А компас в рукаве ханбока яростно ворочает стрелками, ликуя о находке. Вовсе не сломан, наоборот, надлежаще определил – Чонгук. Однако Чонгук не ответил на печать, то бишь сердце было и у него, и под деревом, и у Тэхёна. Компас пребывал в замешательстве от неразберихи. До его оправдания дела никому нет. – Так ты всё затеял как признание? – … – Тэхён гудит, мол, верно, водил по нашей юности проникнуться и после признаться. – Но ты опередил. Моё божество вечно меня опережает, и мне это нравится. Чонгук вскидывается от сердца. Он же..! Он же..! Признался Тэхёну в храме Хянирам! Да, искренне. Да, порывисто и с бухты-барахты. А Тэхён не признался в храме – готовился признаться под вишней! И поэтому же прижал к стене?! О, Чонгук не уточняет. Окажись на месте Тэхёна, много куда поприжимал бы. Это, получается, Тэхён даже нежным был. Чонгук как всегда – спонтанно и на эмоциях. А Тэхён – скрупулёзно и основательно. Демон ответственнее бога. Кому расскажешь… Чонгук приваливается обратно на грудь, прячется в ней, зарывается потеснить сердце. Не то чтобы он испортил, просто нелепо. Угораздило же. – Мой Ван рассмущался, – баюкает к себе сильнее. – Люблю тебя. – И я люблю тебя, – отражает. Сердце разгоняется для единственного бога. Тэхёну мерещится, что оно взбалтывает их, настолько не в привычку и настолько же упоительно. – Где Ханыль с Ыннаму? – Я уговорил Ыннаму побродить. Сопровождающий помогает демону. Чонгук страдальчески воет. Без Ханыля сложно добраться в Небесные чертоги. Совсем не думает того призвать, стук под щекой мутит разум, аки Чонгук терял и обрёл. – Лень подниматься по лестнице. – Переезжай ко мне. Из-за трудности попадать в противоположные чертоги переезд проблематичен, до сих пор и не съехались, перенося обустройство в Срединном. Не исключено, на это уйдёт семьдесят семь лет. У бессмертных свои причуды. – Такая же лестница. – Хотя бы спускаться, а не подниматься. – Давай чередовать? Полгода у тебя, полгода у меня. – Попробуем. Они не продержатся и месяц. Лестница сурова, для неё нет смертных и бессмертных, всех повалит. – Сейчас всё равно ко мне. Мы собирались кое-что обсудить. – Обсудим. Люблю тебя. – И я люблю тебя, мой Тэхён. Отныне неугомонны на признания. Верховный Государь горящего неба и Бог Процветания Девяти небес исполнили молитву – и направляются домой. Лотосовые предсказания тоже исполнены. Ванам неведомо, что наложить никакие магические печати на лотосовый пруд нельзя, и все лотосы в предсказаниях сошлись в единогласии. Очень редкое явление. Реже, чем печать на сердце. Но не реже, чем вместе рождённая равная пара – бога и демона.