Ты любишь только однажды

- … как ваше здоровье, драгоценная матушка? Не утомили ли вас в моё отсутствие дела? Как повелось еще со времён отца, на время пока Филипп выезжал во Фландрию или другие земли, правителем которых являлся, Маргарита Баварская исполняла в Бургундии обязанности регента. Поэтому по возращении сын первым делом навещал мать. - Благодарю, сын мой. Я, насколько позволяет возраст, бодра и полна сил. Они не виделись три месяца, Филипп отправился на север сразу после траурных мероприятий в первую годовщину гибели герцога Жана. - Рад слышать, матушка. Филипп не планировал оставаться во Фландрии так долго, но его задержали дела кузины Жаклин, чьи владения тоже оказались затронутыми заключённым полгода назад договором в Труа. - А я рада, что у вас получилось вернуться к нам перед Рождеством, сын мой. Разговор происходил в собственной гостиной вдовствующей герцогини, которая, несмотря полу-траур, была-таки украшена к празднику зелёными листьями плюща и красными гирляндами. - Вижу, что вы… и ваши дамы… подготовились достойно. Пользуясь возможностью, Филипп попробовал подвести разговор у куда более волновавшим его темам. Потом же, сделав вид, что заинтересовался украшениями, начал прогуливаться по комнате. - Не столько мы, сколько Анна и Аньес, которые приложили массу усилий, чтобы помочь. - Сидите, сидите, матушка! - завидев, что сын встала, герцогиня хотела было последовать его примеру, но Филипп остановил её жестом. - Надеюсь, сегодня у меня выпадет возможность увидеть их, чтобы поблагодарить за оказанную заботу. Шестнадцатилетняя Анна и тринадцатилетняя Аньес были сами младшими сёстрами Филиппа, и как последнему помнилось, в прошлом году больше всех огорчились из-за того, что празднование Рождества по причине траура было более чем скромным. - Ваши сёстры в добром здравии, сын мой, так что, если вы пожелаете, я могу распорядиться, чтобы они отложили занятия и присутствовали за обедом. Будучи юными, младшие бургундские принцессы вынуждены были еще посвящать время обучению, дабы перед тем, как стать перед алтарём, освоить в совершенстве искусство «светской жизни». Поэтому изо всех дочерей Маргариты компанию ей сейчас составляла только старшая дочь, её тёзка, вдова Людовика, герцога Гиэньского. - Ну и, как всегда, не обошлось, - герцогиня же вернулась к предыдущей теме, - без моей дорогой Эрменгарды! Услышав своё имя, Эрменгарда де Шатовилен присела в лёгком поклоне, хотя в её годах и при её комплекции это не далось ей просто. - Моё почтение, дама Эрменгарда, - кивнул в ответ Филипп. Официально мадам де Шатовилен занимала должность хранительницы гардероба герцогини, по факту же много лет была близкой подругой и советчицей Маргариты Баварской. - Однако я слышал, что у вас в свите за последнее время появилось и несколько новеньких. Не так ли? Хождение по комнате позволило Филиппу спокойно обводить помещение глазами в поисках той, чьё имя заставляло его сердце биться чаще. О том, что Гарен де Бразе сочетался браком с Жакетт Легуа, ему сообщил в начале октября сам новобрачный. А Жак де Руссе позже подтвердил, что старшая из приёмных дочерей главного казначея Бургундии присоединилась к свите вдовствующей герцогини. Поэтому выходило, что Лоиз должна была сейчас быть здесь. Однако единственными одетыми в чёрное дамами в комнате были мать Филиппа и его сестра. Фрейлины же первой, занятые вышиванием, сидели под окном все как одна, опустив головы. - Да, сын мой, вы правы. «И?» Филипп не задал вопроса вслух, только нашёл взглядом Эрменгарду. И мадам де Шатовилен, как опытная придворная, мгновенно угадала, что было у сюзерена на уме. Однако проформы ради спросила Маргариту: - Госпожа герцогиня разрешит ведь нам немного отойти от протокола? «Конечно, конечно» закивала мать Филиппа, и хранительница гардероба повернулась к фрейлинам, которые – или, по меньшей мере, те из них, что сидели ближе – подняли головы. «Где же ты, Лоиз?» пользуясь случаем, герцог пробежался взглядом по девичьим лицам, но… так её и не увидел. «Свет очей моих, здесь ли ты?» Дальше взгляд Филиппа снова переключился на одеяния. Розовое платье с золотом, серое, голубое с серебром, белое. «Белое? Белый ведь тоже цвет траура!» осенило вдруг влюблённого, и он рискнул посмотреть на лицо дамы в белом. Однако одного уже беглого взгляда на её голову хватило, чтобы понять, что это не могла быть Лоиз – волосы этой особы были цвета воронова крыла. - Мадемуазель Мари де Вогринёз, - а мадам де Шатовилен временем начала вызывать новых фрейлин по имени. Особа в голубом немедленно поднялась со своего места, сделала шаг, кинула быстрый взгляд вперёд и присела перед герцогом в реверансе. «Какой у неё жёлтый цвет лица» промелькнула у Филиппа в голове мысль. «Кажется, мадемуазель де Вогринёз слишком много времени проводит в деревне.» - Мадемуазель Жанна де Прель, - а хранительница гардероба тем временем продолжала. Розовый, расшитый золотом подол двинулся вперёд, после чего обладательница повторила движения предыдущей представляемой. Правда, эта особа рискнула посмотреть правителю Бургундии прямо в лицо. Впрочем, ответный взгляд герцога заставил мадемуазель де Прель практически тут же опустить глаза, но этого времени ему хватило, чтобы отметить про себя, что вторая представляемая была на лицо куда интереснее первой. Потом пришёл черед «белого платья», но её имя быстро вылетело у Филиппа из головы. Потому как следующей… - Мадемуазель Лоиз де Бразе, - голос Эрменгарды произнёс наконец имя, столь желанное имя! И девушка, сидевшая у самого окна, поспешно встала и сделала шаг – куда там шаг, целых три – чтобы иметь место, где сделать реверанс. «Серое! Так это она в сером?» такой была при виде ей первая мысль влюбленного. Но он тут же поспешил поправить себя, ибо при ближайшем рассмотрении платье Лоиз оказалось серого бархата, а чёрного. Это просто густая серебряная вышивка давала такой эффект. «О, милая моя Лоиз! Ты осталась верной себе, своему - и моему – любимому цвету даже сейчас!» сердце Филиппа запело от радости. А дальше мадемуазель де Бразе опустилась перед правителем Бургундии в реверансе, и внимание последнего от платья переключилась на голову девушки, на красиво рассыпавшиеся по её плечам светлые волосы. «О, как ты прекрасна, любовь моя!» впервые увидев Лоиз не с косой, а с распущенными волосами, Филипп не мог ими не восхититься. Больше, правда, полюбоваться мадемуазель де Бразе влюбленному не удалось – по церемонным реверансе девушка встала, не поднимая взгляда. Но это уже было для Филиппа не так важно. Важно было другое. «Лоиз – здесь! Лоиз теперь благородная госпожа! Достаточно только заглянуть к матушке – и я смогу увидеть её. Заговорить с ней. И…» О том же, что должно последовать дальше, Филипп пока не загадывал. Ибо за последний год в его жизни произошло слишком много всего, чтобы правитель Бургундии мог строить настолько далеко идущие планы.

* * *

- … а этот, последний кусок пирога, остаётся мне, - констатировала принцесса Аньес, после чего, не дожидаясь помощи, протянула руку и положила сама себе на тарелку свою «долю» от пирога Волхвов. На дворе стояло шестое января, праздник «Трёх королей» - они же «Три волхва», последний в череде рождественских празднеств. - Благодарю тебя, дочь моя, что, как самая младшая среди нас, ты направляла сегодня Фортуну, - проговорила Маргарита Баварская, пододвигая к себе свой кусок пирога. - Что ж, теперь, когда каждый за столом получил свою долю… - а это была уже Эрменгарда де Шатовилен, одна из немногочисленных «счастливцев», что удостоились приглашения к герцогине Маргарите в тот день, - … давайте приступать к трапезе. - Только сначала скажем молитву, - поспешил добавить правитель Бургундии, кидая быстрый взгляд на дальний конец стола – туда, где сидела Лоиз, которая тоже удостоилась сегодня чести быть здесь. - … Благослови, Господи Боже, нас и эти дары… - затянул хор голосов, и герцог Филипп, воспользовавшись тем, что все опустили головы, снова одарил свою возлюбленную взглядом. С опущенными вниз глазами и сложенными до молитвы руками мадемуазель де Бразе казалась похожей если не на Матерь Божью, то на ангела, и Филипп был готов любоваться ею вечно. Однако молитва не была длинной, и через пару мгновений уже герцог с разочарованием в сердце вынужден был отвести глаза. Хоть, по правде говоря, вся эта череда праздников доставила ему скорее разочарование, чем радость. Как минимум потому, что эти две недели пролетели слишком быстро. Да и видеть её, Лоиз, получалось у Филиппа далеко не в каждый из этих дней. - … через Христа, Господа нашего. Аминь. – И молитвенная тишина мгновенно нарушилась шумом разламываемого теста и жующих уст. «О, выпади мне сейчас боб - и я без сомнения провозглашу тебя, моя Лоиз, королевой праздника!» пожелал в глубине души Филипп, отламывая от своей доли пирога. «А, может быть, он выпадет тебе?» Второй вариант, по мнению герцога был бы даже лучше, ибо по неписанному правилу ставшая «королевой» дама всегда обязаны была выбрать главного из мужчин, и этим человек после смерти отца стал он, Филипп. «И тогда, моя Лоиз, ты, наконец, обратишься со словами ко мне, посмотришь на меня!» согрела влюблённому сердце мысль. Ибо за эти две недели празднеств герцог скорее не преуспел в завоевании сердца мадемуазель де Бразе, урождённой Легуа. То, что во время представления Лоиз не посмела поднять на него глаз, герцогу скорее заимпонировало, показалось свидетельством того, что его избранница не является пустой кокеткой. Однако и дальше, когда во время бесед в покоях его матушки голос доходил и до фрейлин, мадемуазель де Бразе всегда отвечала односложно, не поднимая глаз. А ведь полгода назад, в соборе, Лоиз была куда более разговорчивой со «прихожанином», помогшим ей встать. Сейчас же… Ох, за эти две недели Филиппу даже не удалось подступиться к своему так хорошо продуманному плану дать мадемуазель де Бразе понять, что тем самым прихожанином был он. «Как мадемуазель нравится новый дом её приёмного отца, на улице Пергаментщиков? От него ведь гораздо ближе до Нотр-Дам-де-Дижон» - прекрасная пара фраз, звучащая для постороннего уха так невинно, и в то же время дающая адресату много чего понять. Но для того, чтобы иметь возможность задать Лоиз этот вопрос нужно было, чтобы девушка хоть раз включилась в общую беседу. Но природная скромность мадемуазель де Бразе, которая пришлась так по сердцу правителю Бургундии, сейчас скорее оказывала ему «злую службу». - Я, у меня боб! Сегодня я буду королевой! – от размышлений Филиппа отвлёк весёлый голос Аньес. – А моим королём будет… Филипп! За здоровье короля! – и сестра герцога подняла свой бокал. - Королева пьёт! – согласно традиции, отвечали, поднимая бокалы, остальные. – Да здравствует королева! И тосты полились рекой. - За здоровье монсеньора! За здоровье Её высочества герцогини Маргариты! Её Высочества Анны. И её Высочества Мишель. «Что?!» последний тост прозвучал так неожиданно, что заставил Филиппа вздрогнуть. «Кто посмел?» И герцог поспешил обвести глазами присутствующих, чтобы выявить, кто решился на такую неслыханную дерзость. И наткнулся, к своему удивлению, на твёрдый взгляд собственной матери. Ох нет, матушке он бы возражать не стал! И Филипп понуро опустил глаза, а мысли его мимо воли перенеслись на тему, которую герцог лишь раз старался не вспоминать… … когда три месяца назад, осенью, он объявил супруге, что выезжает во Фландрию, Мишель неожиданно обратилась к нему с просьбой сопровождать его туда. И он… дал на то согласие. Нет, конечно, нельзя было сказать, что Филипп жаждал общества супруги, скорее не сумел придумать, каким образом можно было бы ей в этой просьбе отказать. Да и, с другой стороны, от присутствия Мишель в Брюгге могла бы быть государственная, можно сказать, польза. Любовь, как говориться, любовью, пусть в сердце его уже царила другая, но стране ведь нужен был наследник. А никто другой, кроме законной супруги, не мог дать… Вот Филиппу и подумалось, что, может быть, причиной его… затруднений… было «место». Это ведь в Дижоне стены спальни напоминали о страшной ночи того дня, когда он узнал о гибели отца… и о том, что было после. А в Брюгге, в его прекрасном, весёлом Брюгге... Однако во Фландрии герцога ждало еще большее разочарование. «Нет» убедился он после очередной неудачной попытки, «дело было не в том, где… а с кем…» И она, она, похоже, тоже это поняла. Потому что, когда он сообщил о своём отъезде обратно в Бургундию, Мишель сказалась больной и попросила разрешения остаться во Фландрии. До тех пор, пока не ей не станет лучше – что в свете нынешних реалий скорее означало «пока он сам не призовёт её к себе». И умом правитель Бургундии понимал, что ситуация сложилась не то, чтобы не из приятных, а серьёзная и даже могущая стать в долгосрочной перспективе катастрофической. Но в данный момент у него не было сил и желания об этом думать. Желание было другое, касающееся «другой». Об ангеле, который, как он надеялся, сумеет своей «небесной» силой развеять сгустившиеся над ним дьявольские тучи. Но вот только этот ангел оказался каким-то очень уж скромным и боязливым. «Нет, так дальше продолжаться не может!» неожиданно для себя решил верховный правитель Бургундии. «Нужно что-то сделать, что-то предпринять…» И герцог в очередной раз обвёл присутствующих взглядом. «Нет… не стоит… нет… А если? Тоже нет…» Но потом вдруг вид склонившей над тарелкой головы в рогатом чепце осенил Филиппа. «Ну конечно! Вот кто мне поможет!»

* * *

- О чём ваше высочество хотели бы меня расспросить? Пара многозначительных взглядов, кинутая герцогом в адрес хранительницы гардероба матери, сделали своё дело, поэтому мадам де Шатовилен в тот вечер после трапезы не только испросила у герцогини разрешения покинуть её, но и явилась в покои своего сюзерена. - Не то, чтобы расспросить, мадам, просто спросить. Поинтересоваться, так сказать. У моей матушки, я смотрю, за последнее время появилось много новых фрейлин… Так вот, хотелось бы узнать, как, на ваш взгляд, довольна ли она ими? Хорошо ли они справляются со своими обязанностями, и прочее? - Ах вот монсеньор о чем… - протянула Эрменгарда. – Ну, мадемуазель Мари де Вогринёз старается, да. Мадемуазель же де Прель, честно говоря, не очень. - А мадемуазель Лоиз де Бразе? – не услышав впрямую, герцог вынужден был назвать даму сердца по имени. - Де Бразе? – переспросила мадам де Шатовилен. – А, наша благочестивица… Что ж, когда речь касается духовного – ей нет равных. Она с лёгкостью подскажет страницу в часослове, знает молитвы для любого случая жизни и для каждого святого на небесах. В Адвент сопровождала мадам герцогиню на каждую службу, чем заслужила особую похвалу… Последняя фраза закончилась на такой интонации, как будто говорящая хотела еще что-то добавить, но передумала. Поэтому Филипп задался в ответ риторическим почти вопросом: - Но ведь двор живёт не одними только духовными делами? - Да, монсеньор, несомненно. Однако в вопросах мирских мадемуазель де Бразе не может похвастаться столь… обширными знаниями. - Да, я заметил, что она… слишком уж робка, - Филиппу вдруг вспомнилось, как робко Лоиз сегодня отламывала кусочки от своей порции пирога. - Но… мне казалось, что за пару месяцев при дворе можно было бы и освоиться. - Ваше высочество несомненно правы, и для остальных девушек «из новеньких» этого срока вполне хватило. Но только не для мадемуазель де Бразе. - И почему же вы так считаете, мадам? – категоричность хранительницы гардероба правителю Бургундии скорее не понравилась. - Да простит меня монсеньор, но мадемуазель де Бразе, урождённая Легуа, получила воспитание не совсем такое, как… остальные из свиты мадам герцогини. - Воспитание? Что вы имеете в виду, мадам? Что, по-вашему, не так с воспитанием мадемуазель Лоиз? - Простите меня, ваше Высочество, - тут же пошла на попятную мадам де Шатовилен, - я, возможно, не до конца точно выразилась. Воспитание мадемуазель де Бразе – если принять во внимание обстоятельства её жизни – получила более чем достойное. Она умеет читать и пишет без ошибок, чем, увы, могут похвастаться не все благородные дамы. И даже господа. «Благородные?» И тут герцога осенило. «Это же Бразе, перед тем как стать представителем высшего сословия провёл немало лет, общаясь в высших сферах!» А вот его приёмная дочь подобным опытом никак похвастаться не могла. Вслух же сказал: - Ах, вот вы о чём, Эрменгарда! Да, понимаю, по сравнению с остальными фрейлинами мадемуазель де Бразе, действительно, должно быть нелегко. Но раз она умеет читать и писать, то должно быть она девица неглупая, и рано или поздно сумеет освоиться. И преодолеть свою робость. - Несомненно, монсеньор. Но… - Но что, мадам? Вы сомневаетесь в том, что у неё это-таки получится? – озабоченность в голосе хранительницы гардероба не понравилась Филиппу. - Наоборот, Ваша Светлость! Я не сомневаюсь, что мадемуазель де Бразе сможет достичь значительного успеха… догнать своих сверстниц, и даже перегнать… если только возьмёт надлежащие уроки. Например, проживёт несколько месяцев среди людей, где не будет бояться выказать своё незнание в вопросах, например… эм… этикета за столом. А не отказываться лишний раз от еды под предлогом того, что хотела бы соблюдать более строгий пост. - Ааа… Да-да, понимаю, - закивал Филипп, припоминая пирог. Но потом спохватился: - Должен отдать вам должное, мадам, идея достойная. Только… не оскорбится ли моя матушка, если мы лишим её на время общества одной из фрейлин. Да такой набожной. - О, пусть ваше Высочество не переживает, это я возьму на себя! - поспешила уверить собеседника Эрменграда. – Через полтора месяца начнётся Великий пост, а ваша матушка собирается на это время отправиться на богомолье в Клюни, поэтому не будет нуждаться в такой большой свите. Поэтому мадемуазель де Бразе сможет тогда спокойно покинуть на время двор. Больше же, разрешите признаться, меня беспокоит вопрос кто бы смог давать мадемуазель подобные уроки. Конечно, я могла бы взять это на себя, но вот только госпожа герцогиня пожелала, чтобы в Клюни я отправилась вместе с ней. - А это, дорогая Эрменгарда, - улыбнулся на то Филипп, - возьму на себя я. Я думаю… у меня на примете уже есть… подходящая кандидатура.