Ты любишь только однажды

– … уфф, малина - подвязана. А волчки на груше - с Божьей помощью, подрезаны. Положив на землю самый маленький из секачей, что специально для её девичьих рук отыскал среди инструментов Донасьен, мадемуазель де Бразе разогнулась. Третий вечер её работы в саду – и он же третий подряд без визитов Филиппа – подходил к концу, и Лоиз, несмотря на боль в спине и в руках, была скорее собой довольна. – Поэтому нам остаётся только… – далее племяннице мессира Матье пришлось всё же, предварительно вытерев о передник руки, достать из мешочка на поясе клочок пергамента, ибо чтобы не напутать ничего, самые важные вещи девушка предпочла записывать, – … прорядить яблоки. Но для этого будет нужна лестница, а значит, надо будет не забыть утром попросить Жеана принести её. «И не только принести, а попросить оставить» – беглый взгляд на наливающиеся румянцем плоды черешни подкинул Лоиз очередную мысль. «День, другой - и пожалуй, сладкую вишню уже можно будет пробовать.» И мадемуазель де Бразе продолжила обводить растения глазами дальше. Сорняки – хвала Святому Фиакру – за день вымахали ещё не очень сильно, так что сегодня можно было обойтись и без прополки. Что ж, получалось, что с грязной работой на сегодня было закончено. Значит, можно было пойти домой, переодеться в чистое, взять молитвенник, и снова прийти сюда – дабы преклонить колени перед Пресвятой Девой в вечерней молитве. И Лоиз уже готова была направить свои стопы в сторону дома, как взгляд её зацепился за невысокую, молоденькую грушу. «А это ещё что такое?! Ну конечно, к нам снова успели пожаловать ‘гости’! И имели наглость потрапезничать!» Пусть Священное писание и призывало хранить крылатые – как впрочем, и все остальные – творения Создателя и делиться с ними тем, что человек имеет, урожай, по мнению хозяина и работников Марсаннэ, в перечень последнего тоже не входил. И в этом мадемуазель де Бразе была с дядюшкой и ко абсолютно согласна. – Так, что там Донасьен велел? – и рука Лоиз снова потянулась к мешочку. – Ага, повреждённые плоды… обрываем! И… пугало! Боже, как же она могла запамятовать, что должна была ещё смастерить пугало? Чтобы пернатые создания искали себе пропитания где-нибудь в другом месте, только не в дядюшкином саду. Ах, выходило, что перед тем, как возносить этим вечером молитву к небесам мадемуазель де Бразе предстояло еще заняться шитьём! Однако перед этим всё же нужно было привести в порядок грушу. И снова убрав пергамент, пальцы девушки начали аккуратно передвигаться по тонким веточкам, дотрагиваясь и проверяя каждый плод. За коим занятием и застал племянницу Матье де Марсаннэ в тот вечер правитель Бургундии.

* * *

– Лоиз… мадемуазель Лоиз? Где вы? Уход за юным деревцем так поглотил мадемуазель де Бразе, что ни стук конских копыт, ни шорох кустов на стене, ни тем более шаги по высохшей траве не смогли отвлечь её внимание. И только голос, слова гостя, который не найдя девушку на привычном месте у подножия Мадонны, заставили Лоиз обернуться. – Я здесь, монсеньор! И племянница мессира де Марсаннэ, выпустив ветки из рук, поспешила опуститься в реверансе. Хотя, по правде сказать, делать это в рабочем, холщовом переднике и с грязными руками, было не очень чтобы просто. Плюс в такой позиции ветви листва грушки закрыла собою девушку ещё больше. Однако, несмотря на всё это, Филипп не только обнаружил с лёгкостью, по голосу, местонахождение Лоиз, но и поспешил навстречу, раздвигая ветки руками. – Да будет славен Господь наш Иисус Христос! – помогая племяннице мессира де Марсаннэ подняться, герцог вспомнил и о том, как должно было звучать приветствие у благочестивых христиан. – На веки веков! – выдала на то подобающий ответ Лоиз, после чего тут же поспешила пуститься в объяснения. – И да простит меня ваше высочество, что я не успела как следует подготовиться к его приходу. Последовавший за этим жест рукой имел целью показать, что одеяние мадемуазель де Бразе не особо чтобы является подходящим для того, чтобы преклонять колени перед капличкой. И в компании такого высокого гостя, каким несомненно был Великий Герцог Бургундии. – … просто мне… я… не рассчитала времени и не успела… управиться со всеми делами до… прихода вашей светлости… – Ха, так мадемуазель, получается, в этих кустах вовсе не… – герцог, однако, оказался вовсе не расстроен подобным положением дел, а наоборот, заулыбался. – … не пряталась от разбойников, – закончила за собеседника Лоиз, – а ухаживала за садом. Дни сейчас стали длинными, вот и я… решила что… В качестве объяснение мадемуазель де Бразе попыталась ввернуть фразу, услышанную парой дней назад от дядюшки. – … и я бы успела, если бы не груша, плоды которой имели несчастье стать обедом… или ужином… для дроздов. Или скворцов. – В птицах племяннице мессира Матье разбиралась куда хуже, чем в растениях, поэтому ей было сложно так сразу вынести вердикт, кто это из пернатых «потрапезничал» у них в саду. – Но пусть монсеньор не беспокоится, это легко можно отложить до завтра! Сейчас, пусть ваше высочество подождёт минутку, и я… Тут Лоиз сначала подумалось о том, что ей бы сейчас пойти переодеться, но девушка быстро одернула себя в душе – как же она могла оставить здесь гостя одного? И мадемуазель де Бразе начала лихорадочно обводить глазами сад, в поисках решения. «Стать на колени в рабочем платье и холщовым переднике – это пустяки! Под колени можно положить охапку сена. А можно и ничего не класть, чай не парадная одежа, запачкать не жалко. Руки только… а руки можно вымыть водой из колодца!» И поняв, что несмотря на все непредвиденные обстоятельства, вечерняя молитва вполне может состояться, племяннице Матье де Марсаннэ вернулась взглядом к гостю. Но тот, однако, воспринял метания собеседницы по своему: – А стоит ли откладывать, мадемуазель? Как вы сами заметили, дни сейчас длинные, так что мы с вами, в четыре то руки, вполне всё успеем. – Ну что вы, ваше высочество! – Лоиз, конечно же, попыталась возразить. – Не стоит всё же… это ведь будет для вашей светлости не совсем подходящее занятие, не рыцарское. Но оказалось, что Филипп был твёрдо намерен стоять на своём: – А почему нет? Долгом каждого ведь рыцаря является помощь тем, кто в беде. Охрана их, защита! Пусть даже если это груши, держащие неравный бой с пернатым воинством. И герцог, выглядев в траве ветку посолиднее, поспешил взять её в руки. После чего гордо задрал голову и встал в позу, как будто был ожидал нападения врага с воздуха. – Что ж, если монсеньор так того желает… – поняв, что правителя Бургундии ей будет не остановить мадемуазель де Бразе пошла на попятную. – Только вот боюсь, что оружие вашему высочеству пока что не пригодится… И с этими словами Лоиз подставила Филиппу свою руку, чтобы тому было куда спокойно опустить палку. – Сегодня мы будем просто… убирать с поля боя павших в неравном бою «детей грушки». И положив палку обратно в траву, мадемуазель де Бразе притянула к себе ближайшую ветку. – Вот, пусть монсеньор посмотрит. Вот эта завязь хорошая, живая. И эта тоже. А вот той уже кто-то угостился. И такие грушки мы просто берем и обрыва… нет-нет, не надо её пробовать, они ещё зеленые! Смотрите за мной, , ваше высочество, прошу вас! И повторяйте. Просто рвать и кидать в траву, именно так, да. В четыре руки работа пошла быстро, и солнце даже не успело целиком опуститься за деревья, когда двое молодых людей привычно опустились на колени перед капличкой. – … всемогущий Боже, сотворившись землю и давший её людям! Просим Тебя, глянь милостиво на труды наши и благослови всё посеянное и посаженное на полях, огородах и садах. Несмотря на всю благочестивость мадемуазель де Бразе, отсутствие молитвенника вызывало определённый непокой, поэтому Лоиз решила, что после труда на пользу урожая будет иметь смысл попросить Господа эти самые труды сохранить – пусть даже такой выбор был не совсем подходящим. Впрочем, товарищу мадемуазель де Бразе совсем не бросилось в глаза, что молитвы сегодня были несколько не по канону. Зато в этот раз пришёл герцогу черед обратить внимание, что Лоиз недоставало чёток, и поделиться девушкой своими. Так что, несмотря на «отклонения», вызванные покушением птиц на груши, план Лоиз на тему, как не дать Донасьену и Жеану помещать вечерним визитам её гостя, можно сказать, что осуществлялся успешно. Однако, отходя в тот вечер ко сну, племянница Матье де Марсанне решила для себя, что всё же имеет смысл стараться не увлекаться и заканчивать с работами в саду несколько пораньше, что «высокому гостю» не приходилось больше «марать рук». Поэтому в следующие пару дней Лоиз оставляла на конец работу, которую можно было быстро прервать. И снова внимательно прислушивалась, не раздаётся ли издалека стук копыт. Однако всё это оказалось напрасным. Ибо когда Филипп приехал снова, то явился куда раньше обычного. Как будто специально, словно снова хотел принять участия в трудах на благо урожая. И мадемуазель де Бразе не оставалось ничего, кроме как… принять это за жест волеизъявления монарха, и включить садовые работы в их вечернюю рутину.

* * *

– … как ловко вы, мадемуазель Лоиз, управились с этим… как оно там называется? – Подвязывание. – С этим вот подвязыванием, мадемуазель. В тот день черёд пришёл на кусты смородины, и племянница Матье де Марсаннэ, вместе с «гостем», сначала втыкали в землю колышки, а клали на них и привязывали веревками полные зелёных еще ягод ветки. – Не без помощи монсеньора, ваше высочество. И произнеся это, Лоиз не покривила душой, потому как удерживать на месте ветку с подпоркой, а потом завязывать на них узлы двумя только руками было бы ой проблематично. – Да что вы, какая там от меня помощь! – герцог в ответ легко усмехнулся. – Если бы не мадемуазель, мне бы даже в голову не пришло, что с этими кустами нужно что-то было делать. А по вам сразу видно, что опыт в садоводстве у мадемуазель имеется немалый. – Ах, да какой там опыт! – теперь пришёл черед Лоиз выражать иронию. – Как монсеньор думает, когда и где я впервые увидела своими глазами, как выращивают ягоды и плоды? Только по приезде в Бургундию – здесь, вот в этом самом саду! – А до этого, когда мадемуазель жила в Париже? – нашёлся, что спросить в ответ на такое утверждение собеседник племянницы мессира Матье. – Неужели на местные рынки не привозили летом ягод? – Привозили, конечно же. Монсеньор абсолютно прав, – отвечала на то Лоиз. – Но с рынка матушка приносила овощи и фрукты в корзинках, а там они лежали на лотках. А то, где и как что растёт, что на земле, что на кустах, а что на деревьях… нас с сестрой доводилось видеть только в книжках. – В тех самых, что приносили вашему отцу, на изготовление для них переплётов? – к тому моменту Филипп де Валуа был уже настолько знаком с историей семьи Легуа, что догадался, о чем пошла речь. – Ваше высочество абсолютно правы, – кивнула его собеседница. – Ах, какие там были красивые, яркие картинки, в часослове! Монсеньор ведь знает, ему же наверняка доводилось держать подобные творения в руках? Как любили мы с сестрой рассматривать их! Это был целый ритуал. Дождаться, когда батюшка окончит работу. Потом сложить руки за спиной – дабы не возникло искушения ничего потрогать. И подойти, наклониться аккуратно над страницей, и смотреть, смотреть… впитывать в себя всю ту красоту… зелени, природы, Божьих творений. Неожиданно для себя Лоиз пустилась в воспоминания. Хотя, задал бы ей кто её ещё этим утром вопрос на тему книг, что они с сестрой рассматривали в детстве, старшая мадемуазель де Бразе вряд ли смогла бы кто-нибудь такое вспомнить. – Да простит меня мадемуазель, но неужели в Париже… – герцог же решил вдруг задаться вопросом, – … совсем нет растительности? У дворца Сен-Поль, насколько я помню, есть прекрасный сад! А рядом есть ещё монастырь, бенедиктинский, если мне не изменяет память? – Так, монсеньор не ошибается, – мадемуазель де Бразе поспешила закивать. – И у аббатства Сен-Жермен-де-Пре и у Сен-Мартен-де-Шан имеются огороды, и даже виноградники. Только редко кому из нас, жителей домов с моста Менял, удавалось хоть бы раз там побывать. Луга на коровьим острове были самым близким до нас островком зелени, да и то, чтобы попасть туда, пришлось бы сначала переправиться через Сену. Поэтому мне так и запомнились красочные миниатюры из книг. И обрадовала возможность созерцать природу вживую, когда дядюшка взял нас под свою опеку. Не будучи уверенной, насколько герцогу приятны упоминания Парижа, Лоиз решила вернуть разговор в изначальное русло. И это оказалось правильной стратегией, ибо приумолкшему было Филиппу нашлось вдруг что добавить: – А вы знаете, мадемуазель Лоиз, мне помнится, что я в детстве, как и вы, тоже любил рассматривать картинки из книжек. Только мне тогда казалось, что художники, расписывавшие их несколько, скажем так, приукрашивают красоты созданного Всевышним мира. Ведь, например, засахаренные яблоки, которыми нас, детей, угощала матушка, были оранжевого цвета, и небольшими, а миниатюристы рисовали их огромными и жёлтыми! – А ещё свежие, только что принесённые с рынка плоды достаточно сильно отличались по вкусу от сушеных, что хранились в кладовке, – заслышав такое, Лоиз отыскала в памяти похожее воспоминание. – И было сложно поверить, что и то, и это – это те же самые яблоки. – Как, вы тоже испытали это разочарование, мадемуазель?! – вскричал на это герцог. – Когда тебе обещают лакомство, ожидаешь сладкого, а подсовывают какую-то кислятину? А я то думал, что это только надо мной отец проделывал такую шутку, желая закалить характер наследника… единственного сына среди семи дочерей. – Мир праху его и да храни Господь его душу! – как обычно при упоминании герцога Жана Лоиз поспешила перекреститься. – Мир праху… – повторил вслед за собеседницей Филипп, опуская взгляд. Но через промежуток времени не длиннее, чем ушло бы на то, чтобы повторить про себя здравицу, поднял глаза и снова взял слово. И голос его при произношении следующей фразы звучал уже не так мрачно, как при предыдущей: – Что же касается яблок, мадемуазель Лоиз, вы, кажется, говорили было, что с одной из яблонь тоже надо будет что-то сделать? – Так, монсеньор, ваша милость всё прекрасно помнит. Ренет как раз надо прорядить. – Ренет, говорите? Это не тот, что торчит ветками наружу? Одно из деревьев, росшее у стены, своими ветками пару раз «имело наглость» поцарапать одежду герцога, поэтому возможность ответить ему подобным – догадалась Лоиз – сильно правителя Бургундии воодушевила. Но, к невезению Филиппа, мадемуазель де Бразе пришлось его разочаровать. – Нет, монсеньор, простите, то дерево, что у наружной стены, это тоже груша. А яблоня ренет – она с другой стороны, у виноградника. – У виноградника так у виноградника, – правителя Бургундии, как оказалось, подобное обстоятельство нисколько не остановило. – Прошу вас только подсказать мне, где взять лестницу, и мы с вами доберемся и до этого ренета.

* * *

– Да даст вам Бог добрый день, мадемуазель Лоиз! – И вам, монсеньор! Был Иванов день, и день этот – не могла не отметить про себя племянница мессира Матье, был в Марсаннэ правда был добрым. Уже по летнему тёплым, но не душным. А уж то, что правитель Бургундии в день именин своего отца сумел-таки высвободить себе вечер, сделало этот день для мадемуазель де Бразе ещё лучше. – Осмелюсь спросить ваше высочество, как прошло богослужение? Надеюсь, все члены семьи вашей светлости были в добром здравии и сумели почтить своим вниманием мессу. Именины покойного отца были днём, который никак не мог обойтись без торжественной службы в Нотр-Дам-де-Дижон, и Лоиз знала, как это было важно для Филиппа. – Да, мадемуазель, благодарю вас! И матушка, и сёстры – все присутствовали. Равно как мессир де Бразе, ваш приёмный отец, ваша матушка и ваша сестра. – О, безмерно благодарю ваше высочество, что о них вспомнили. Отвечая это Лоиз отметила про себя, что если её родные вернулись в Дижон, то это означало, что замок, подходящий для резиденции де Бразе, был наконец найден. – А здесь у вас, в Марсаннэ? Вопрос герцога поначалу чуть смутил племянницу Матье де Марсаннэ, но девушка быстро нашлась, что на то сказать: – Всё было как полагается, монсеньор. Вся деревня собралась почтить памяти покойного герцога Жана. И костёл был очень красиво украшен цветами. Хотя на самом деле настроение людей в церкви было скорее радостным, чем горестным. «Невинно убиенного» Жана де Валуа, конечно, помянули, но 24-го июня был для крестьян в первую очередь всё же Ивановым днём. Праздником трав – букеты с которых девушки насобирали еще перед рассветом, а потом принесли освятить в церкви, воды – кто не умылся росой на рассвете отправился после службы на реку Уш купаться, а также огня. «Ох, костры!» мысль о последнем, вечернем атрибуте дня Святого Жана заставила Лоиз вспомнить слова, услышанные утром от дядюшки. Который специально предупредил её, что в этом году огни в ночи будут жечь на вершине этого вот самого холма, где стоит их дом. А перед этим процессия пройдёт как раз под стенами сада. И племянница мессира Матье поспешила сообщить, как смогла, обо всём гостю: – Только прошу простить меня, монсеньор, однако вечером… Дядюшка сказал, что здесь у нас после заката будет немного шумно. Гуляния… костры… разведут как раз на этом холме, за виноградником. – Празднества? Ах, да, сегодня же Иванов день… – на счастье, Филиппу не заняло много времени сообразить, что имелось в виду. – И что же, мадемуазель, вы тоже собираетесь принять участие в забаве? Последняя фраза была произнесена тоном, отличавшемся от обычного, и у мадемуазель де Бразе на мгновение возникло впечатление, что перед ней стоит вовсе не тот милый, заботливый, нуждающийся в помощи молодой человек, что являлся к ней ранее, а суровый правитель государства. И Лоиз поспешила опустить глаза, и выдать скороговоркой: – Нет, ваше высочество, что вы! Просто путь из Марсаннэ на холм… это та самая дорога, которой ведёт из Дижона сюда. По которой монсеньор… приехал и должен будет отправиться в обратный путь. – Ах вот оно что! – в голосе герцога заслышал облегчение. – То есть, получается, мадемуазель Лоиз, что сегодня нам с вами нужно будет управиться с садовыми работами за более короткое время, чтобы потом… не помещать процессии? – Именно так, ваша милость. Последняя фраза Филиппа была сказана уже голосом абсолютно нормальным. Даже более того – до некоторой степени заботливым. И Лоиз, отвечая, поймала себя на том, что в глубине души ей даже захотелось улыбнуться. А уж когда, подняв глаза, мадемуазель де Бразе увидела, с каким энтузиазмом гость подхватил из травы и стал поднимать лестницу, то сдерживать это желание стало ещё сложнее. Однако племянница мессира де Марсаннэ сумела сделать и это, и даже дать спутнику знать, что лестница им сегодня скорее не пригодится. – Нет-нет, монсеньор, не надо, стойте! Раз времени у нас немного, то яблони сегодня лучше не трогать. Давайте мы лучше… – беглый взгляд вокруг помог Лоиз сориентироваться – … будем брать сено, вот из того стожка, под черешней, и раскладывать его под землянику. – О, так у вас здесь и земляника есть? – удивился на то гость. – Да, вот здесь, под грушей. Её немного, только десяток кустиков, принесённых весной из леса, прижился. Так что это не займёт много времени. И она уже созрела, так что если ваше высочество желает, вы можете отведать её… – Несомненно, мадемуазель Лоиз! Но только если вы при этом составите мне компанию.

* * *

– … и вот представьте себе, мадемуазель Лоиз, сестрица Аньес, услышав, что отец презентовал матери «землянику», решила, что речь шла о ягодах. Хотя какие могли быть ягоды на Рождество? И завидев в руках матушки рубиновые чётки, на полном серьёзе попыталась взять в рот и разжевать бусину! Раскладывание сена не заняло много времени, и очень скоро двое в саду от работ переключились на дегустацию урожая. И хоть обычно это не входило в рутину Лоиз и Филиппа, в тот, Иванов день, мадемуазель де Бразе решила нарушить традицию – словно именины покойного отца герцога было просто необходимо было чем-то подсластить. А, может быть, дело было в том, что вечер того дня обещал быть коротким? Или же племянница Матье де Марсаннэ решилась наконец угостить гостя плодами сада, потому что они созрели? Как бы там ни было, в тот вечер Филипп и Лоиз просто сидели на траве и ели, запивая их колодезной водой, ягоды. И как-то так само-собой вышло, что вспоминались им при этом – в подобной-то свойской обстановке – проказы из детства. – О, представьте себе, ваша светлость, а моя младшая сестрица Катрин тоже один раз подобным образом учудила! Отцу тогда заказали погремушку, грызунок с кораллом. А он тогда уже был известным мастером, и мог себе позволить внести изменения в модель. Ну и вот чтобы проверить, насколько это будет удобно ребенку, он пару раз дал Катрин подержать в руках безделушку. А потом, парой дней спустя, когда работа была уже готова, и оставалось только упаковать её и отослать заказчику, погремушка вдруг исчезла. А обнаружилась – после нескольких часов поисков – в руках у Катрин, которая с энтузиазмом её грызла. А всё потому, что недотёпа Марион, наша служанка, не уследила за малышкой! – О, да эта ваша Катрин, я смотрю, девица не промах! Запомнить, где отец хранит вещи, а потом ещё и пробраться в мастерскую тайком! И вернуться обратно! Это надо иметь талант, ха-ха! Смех Филиппа был таким заразительным, что Лоиз поймала себя на том, что и она вдруг… начала улыбаться. Хотя такого, как помнилось мадемуазель де Бразе, не было с нею давно, ой как давно… Только вот… Только воспоминание о Марион почему-то вдруг неприятно укололо в сердце. И Лоиз перестала улыбаться. Но Филипп не дал знать, что заметил это – как и не прокомментировал чуть ранее улыбку своей собеседницы. Вместо этого спросил: – А вы сами, мадемуазель, разрешите поинтересоваться… ведь наверняка и вы в детстве тоже… совершали поступки, что веселили ваших родителей? – Я не знаю, ваша милость… – вопрос застал девушку врасплох. – Я ведь старшая, так что сестра ничего такого про меня точно не вспомнит. – А матушка? – Ну… она не рассказывала. – Но её ведь можно спросить? – Да, наверное. – А вы вот еще давеча рассказывали про книги, как вы их рассматривали вместе с вашей Катрин… – Так, монсеньор правильно запомнил. Удивительное дело, но подталкиваемая в глубины своей памяти Лоиз и правда начала вспоминать. И не только историю с погремушкой, которая была свежа в памяти, потому что изрядно напугала всех, но и как они с Катрин играли. Как она учила сестру читать. А перед этим её саму учил отец… Все это было у бывшей мадемуазель Легуа в памяти, но словно закрытое дымкой… Как будто между той весёлой жизнью и Лоиз сегодняшней стояла огромная преграда, ворота, закрывавшие её обратную дорогу к утраченному раю. И эта преградой – в этом «Великая грешница Бургундии» была почему-то абсолютно уверенна – являлось не то, что случилось с неё три года назад. А что-то куда другое, непонятное, пугающее… Лежащее так глубоко в глубине души, что было даже страшно подступиться. – Уже поздно, ваше высочество, – неожиданно для себя Лоиз вдруг услышала свой голос. – Пока у нас есть ещё время, давайте поблагодарим Господа за этот день. – Конечно, мадемуазель. Как пожелаете, – тон Филиппа тоже стал серьёзным. – … Боже, будь милостив нам, грешным… облегчи, оставь и прости все вольная наши согрешения и невольные… – от имевшего чуть ранее места веселья племянницы мессира Матье не осталось и следа, и вечернее обращение к Господу в тот день звучало так, будто девушка в тот день и правда передо всеми сильно провинилась. – …упокой, Господи, душу сына Твоего Жана… – того, чьих то был день именин, тоже грех было не упомянуть. – Поручаю вас Богу, мадемуазель, – прощание гостя после вечернего моления тоже не обошлось без упоминания Создателя. – Идите с миром, монсеньор, – Лоиз перекрестила герцога в ответ. Пара его шагов, подскок, и вот уже шляпа с пером скрылась за стеной. И вот уже шаги начали удаляться. «Вот и хорошо, вот мы и успели до процессии…» развернувшись, мадемуазель де Бразе выдохнула про себя. А то, что процессия отправиться в путь уже скоро, свидетельствовали периодически долетавшие во стороны Марсаннэ возгласы. «Сейчас он уедет, и когда они пойдут… они не увидят его… Так, лестница лежит под яблоней, не забыть сказать про это… А ведро нужно поставить обратно к колодцу… Что ещё осталось? Грабли? Сено?» И Лоиз подошла к стожку сена под черешней, сильно уменьшившемуся после раскладывание сухой травы под земляникой. «Да тут его совсем много, можно и без грабель.» И девушка энергичным движением положила охапку травы обратно под дерево. Потом другую. Наклонилась, чтобы положить третью. И тогда… Тогда сено вдруг зашевелилось. Зашипело. И Лоиз увидела свою смерть!

* * *

Смерть смотрела на Лоиз жёлтыми кошачьими глазами и раскачивалась, высовывая раздвоенный язык. Лоиз сделала шаг вправо, и Смерть двинулась в ту же сторону. Тогда Лоиз попробовала влево, но чёрно-жёлтое создание отзеркалило её движение. «А ведь дядюшка…» мелькнула у девушки в голове мысль «…предупреждал меня! Говорил, что перед тем, как трогать сено, нужно проверить его палкой… потому как туда могут забраться гадюки. А я не этого сделала!» Стоять полусогнувшись становилось тяжело, и Лоиз попробовала было разогнуться. Но змеюку такое движение почему-то раззадорило ещё больше. «Ффф-шшшшш, ффф-шшшш» шипела она, поднимая голову всё выше. – Тише ты, тише, – сама не замечая того, Лоиз начала говорить с тварюкой. Но слова не действовали на ту и подавно. «Шшш! Шшш!» змея только начала раскачиваться ещё сильнее. И тут до Лоиз дошло, что ещё мгновение-другое, и Смерть бросится на неё, укусит. И она, Лоиз, умрёт! Умрёт прям вот здесь, в саду, одна! И от этой мысли девушке вдруг стало себя безумно жаль. Что вот сейчас, вот здесь, она умрёт. Не познав… Ах, на самом деле добропорядочной христианке следовало переживать совсем о другом! Думать о своих грехах, беспокоиться о том, что отправишься в мир иной без покаяния, без исповеди, без соборования. Не попрощавшись с близкими. Лоиз же сожалела о другом. О том, что она опустит этот свет, так и не познав никогда, каково это – принадлежать любимому мужчине. Молодому, красивому. Тому, кого выбрало твоё сердце. Ему. Филиппу. – Фи… липп… – опускаясь в бессилии на колени, выдохнула Лоиз. – Фи… липп! Филипп! Уж если ей суждено было отправиться к праотцам таким ужасным способом, от встречи со змеем, то она хотя бы сделает с именем любимого на устах. – Филипп! «Ффф-шшшшш» – Филипп!! «Ффф-ш…» Змеюка атакующе качнулась еще раз, и тут вдруг на неё упала тень. Большая, черная. И блеснула сталь. Мгновение – и чёрно-жёлтое чудовище оказалось пригвождённым к земле, кинжалом. А Лоиз оказалась в объятиях возлюбленного. «Филипп! Он вернулся! Он спас меня!» – Лоиз, моя дорогая! Успокойся… Всё, всё закончилось… Я убил её. Тебе ничего не угрожает. Рука герцога нежным движением легла Лоиз на затылок и легонько наклонила её голову. Лоиз уткнулась носом Филиппу в шею. До ноздрей девушки дошёл его запах, дорогого мыла, кожи… и ещё чего-то, острого, мускусного. Мужского. И это стало последней каплей, после которой Великая грешница Бургунди больше не смогла уже сопротивляться искушению. – Люби меня, Филипп! – хриплым голосом выкрикнула Лоиз, откидывая голову назад, чтобы Филиппу стало удобнее поднести своё лицо к её. – Люби… меня! Я твоя!!

* * *

Заходящее солнце последними лучами золотило макушки деревьев в саду Матье де Марсаннэ. Поднявшийся ветерок сдувал лепестки цветков поздних яблонь и качал на ветках краснеющие черешни. Ягоды земляники источали свой нежный, кисло-сладкий аромат. Сверху, с холма, доносился лёгкий запах дыма. И мелодия флейты, аккомпанирующая тем, кто собирался всю это ночь плясать и прыгать вокруг костра. А здесь, в саду, возле ограды отделяющей сад от виноградника, под черешней, прям на голой земле сплелись между собой, словно Адам и Ева в момент грехопадения, два обнажённых тела. Герцог Филипп и Лоиз. И если бы всемогущий Господь – или просто посторонний наблюдатель – смог бы вдруг заглянуть в душу девушки, то с удивлением бы обнаружил, что Лоиз в тот момент была счастлива. И не столько от того, что ей таки удалось осуществить задуманное несколькими неделями назад, то бишь вернуть герцогу его мужскую силу. И даже не потому, что познала, наконец, что такое любовь молодого, красивого мужчины. А просто потому, что могла, как Ева до грехопадения, дарить свою любовь, открывая душу отдавать с радостью тело. Её душа была в раю, в том далеком воображаемом месте, где мог найти то, чего искал и жаждал. А тело… и тело тоже. Потому как тёплая земля, запах земляники и звуки флейты. И ощущать всё это в объятиях возлюбленного – не это ли и был тот самый рай?