Ты любишь только однажды

- Мадемуазель разрешит поинтересоваться, от какого именно занятия моё появление отвлекло её? – оказавшись внутри, поспешил полюбопытствовать Филипп. - От вечерней молитвы, монсеньор, - Лоиз постаралась, чтобы её голос прозвучал серьёзно. - А… это мадемуазель для чего? - церемония церемонией, а лежавшая на траве палка, похоже, что не ускользнула от внимания гостя сада Матье де Марсаннэ. — Это… на случай злых людей, - девушка смутилась. – Потому как мы… я же не ожидала, что это ваше высочество почтит нас своим вниманием. А дядюшка предупреждал меня, что… некоторые из подданых вашей милости имели несчастье стать жертвами лиходеев. - Лиходеев, говорите? Что ж, мой шателен, я смотрю, недостаточно хорошо выполняет свою работу, надо будет поставить ему на вид! – упоминание о злых людях вызвало у герцога прилив негодования. - Прошу простить меня, монсеньор, это я, должно быть, не совсем точно выразилась, - завидев такое, мадемуазель де Бразе поспешила успокоить собеседника. – Дядюшка говорил мне, что ходят слухи, что… А мессир де Руссе дал понять, что я… могла обознаться, вот мне и подумалось, что… будет безопаснее иметь под рукой… когда я выхожу на моё вечернее… обращение к Богу. Произнося эти слова, девушка маленькими шагами аккуратно перемещалась от забора в сторону часовенки, вынуждая этим спутника следовать за нею. - Да, вот, вот здесь, монсеньор! – ещё пара шагов и из-за кустов жимолости перед Лоиз и её гостем предстало маленькое святилище. – И, если ваше высочество соблаговолит, мы могли бы здесь… творить молитву вместе. - С готовностью принимаю предложение мадемуазель, - отвечал герцог. Однако опуститься при этом на колени рядом с Лоиз не поторопился. «Ну конечно, подушечка!» Беглый взгляд помог девушке понять, в чём могло быть дело. - Прошу вас, ваше высочество, возьмите… вот! – и вытащив опору из-под своих колен, племянница Матье Готрена положила её перед гостем. - Нет-нет, что вы, мадемуазель Лоиз! А как же вы? – увидев, что, оказав ему жест гостеприимства, девушка собирается опустить прямо на траву, Филипп начал интенсивно возражать. – Я не могу допустить, чтобы вы… испачкали платье! Попробуйте лучше… - тут герцог чуть замялся, но через пару мгновений нашёл решение - … возьмите мой плащ, прошу! И одним движением скинув с плеч роскошную, расшитую серебром чёрную мантию, герцог Бургундский свернул её пару раз и аккуратно положил на траву перед мадемуазель де Бразе. - Покорнейше благодарю, - Лоиз ответила лёгким наклоном головы, а дальше, как и подобало доброй христианке в подобной ситуации, перевела взгляд на часовенку. Вспомнить слова молитвы, правда – той самой, на которой её прервало появление Филиппа - мадемуазель де Бразе так сразу не удалось, поэтому она решила, для начала можно будет попросить Господа о защите от разбойников. - Защити, Архангеле, нас от врагов, видимых и невидимых. Помоги защититься от скверны, злыми людьми насланной. А за добрых людей, что ниспослал Ты нам днесь… Произнося это, Лоиз позволила себя кинуть быстрый взгляд вправо, на Филиппа. И обнаружила, что в отличие от неё, перебиравшей чётки, гость не имел ничего в руках. «Ах, как нехорошо!» мадемуазель де Бразе почувствовала укол совести. Но прерывать молитву, дабы сходить домой за чётками для герцога, было бы уж совсем не с руки. Поэтому она продолжала: - … за деяния их и поступки, благодарю Тебя. «Благодарю Тебя… Ах, ну так!» последняя фраза помогла Лоиз вспомнить, что так на самом деле визит «разбойника» прервал её уже в самом конце общения с Богом. - Верую, Господи, что Ты — Бог и Отец милосердия. Потому со смиренным упованием я приношу Тебе мои грехи, дабы Ты воззрел на моё сокрушение и даровал мне прощение. Ибо Ты Бог Всемогущий, убеляющий души паче снега и света солнца. «Ну вот и всё, осталось только последнее слово.» - Аминь. - Аминь… - повторил вслед за Лоиз Филипп, а потом с быстротой, которой девушка от него никак не ожидала, вскочил на ноги, дабы… подать ей руку. - Благодарю, монсеньор, - сказать по правде, в тот момент мадемуазель де Бразе ощутила лёгкое искушение, чтобы поданной рукой пренебречь. Но устояла ему. Даже больше, даже нашла в себе силы следующим движением наклониться, поднять с травы герцогский плащ, и подать его хозяину. - Спасибо, мадемуазель, - одно движение, и мантия снова прокрывала плечи гостя. - А что мадемуазель собирается сделать теперь? А вот перед искушением снова открыть рот последний не сумел устоять. - А после молитвы, ваше высочество, добропорядочным христианам надлежит… отойти ко сну, - окончание фразы мадемуазель де Бразе произнесла после небольшой паузы, едва успев поймать себя на том, что хотела было сказать «ложиться в постель». - В таком случае, разрешите пожелать мадемуазель доброй ночи, - Филипп поклонился. - А я вам, монсеньор, - Лоиз присела в реверансе. Несколько шагов – мимо кустов жимолости, мимо колодца – и герцог был уже у стены, осматривая камни на предмет, где будет удобнее всего усесться на них. Однако, прежде чем опустить тело на другую сторону ограды, гость Лоиз успел ещё напоследок задаться вопросом: - Я ведь не потревожу мадемуазель, если время от времени буду… присоединяться, как сегодня, к её вечерним молитвам? - Нисколько, монсеньор. Буду только рада услужить вашей светлости, - Лоиз склонилась ещё ниже. Хоть, по правде сказать, не столько ради того, дабы оказать большее почтение своему сюзерену, сколько… чтобы укрыть торжествующую улыбку на своём лице, которая иными усилиями ну совсем никак не хотела исчезать.

* * *

В следующий раз – хотя правильнее было бы сказать «на следующий вечер», ибо Его Высочество герцог Бургундский не стал заставлять мадемуазель де Бразе долго себя ждать – гость Лоиз явился раньше, когда племянница Матье де Марсаннэ только-только опустилась на колени перед часовенкой. Да и не просто явился, а ещё и привёз с собой подушечку, чёрного – как и всё его одеяние – бархата, которую предложил Лоиз тут же, стоило девушке только привстать. Мадемуазель же де Бразе в ответ… подала гостю чётки – не свои, вторые, что захватила с собой из дома. И поскольку никакие «разбойники» в шляпах с длинными перьями в тот вечер не осмелились прохаживаться под стенами сада мессира де Марсаннэ, то вечернее обращение к Богу пары молодых людей в стенах этого самого сада прошло, можно сказать, по канону. А покидая Марсаннэ, герцог предупредил Лоиз, что в следующий раз, скорее всего, появится не на следующий день, а через. Мадемуазель де Бразе, заслышав такое, конечно же, не стала выражать никаких упрёков. Наоборот, постаралась провести это время с пользой. «Раз уж Господь, как ты, Лоиз, просила» повторяла она себе в душé «послал тебе человека, нуждающегося в помощи – ну так помоги ему!» И перед тем, как выйти в очередной раз в сад, племянница мессира Матье старательно проштудировала часослов на тему подходящих ко случаю молитв. Правда, когда дело дошло до преклонения колен, возникла проблема, и немалая. Ибо, завидев перелезавшего через стену гостя, Лоиз вдруг поняла, что произносить слова «Помоги, Господи, сыну твоему Филиппу» в присутствии этого вот самого Филиппа будет несколько странно. По этой причине пришлось говорить всё как бы про себя - «Очисти меня, Господи, от всякой злобы и греха, и укрепи мою силу» - и надеяться, что гость будет повторять вслед за ней. И он, похоже, что повторял. Уж если не в тот раз, то в следующий точно. Ибо через пару дней на прощание после пожеланий доброй ночи Лоиз вдруг услышала ещё одну фразу, благодарность о том, что она «не оставляет Филиппа в его несчастье». А эти слова, по мнению мадемуазель же де Бразе, можно было протрактовать только одним единственным способом. И «Великая грешница Бургундии» почувствовала себя, как будто уже практически вылечила своего сюзерена. «Ещё раз-два», думалось Лоиз, ещё несколько горячих просьб – и Господь смилостивиться над правителем Бургундии, вернёт ему силы и… Филипп перестанет к ней приезжать, отправится вместо этого супруге, в Брюгге. А ей, Лоиз… ей же разве что останется на память чёрная подушечка под колени, та самая, что Филипп привёз ей во второй вечер, и которую она с тех каждый раз уносила обратно домой вместе со своей красной. А Филиппу… а у герцога останутся чётки, что она ему дала. Хотя, по правде сказать, чётки были самые обыкновенные, одни их тех, что делали монахи Клюни, по причине чего были неотличимы от сотен других таких же, что можно было купить в каждом бургундском храме. Поэтому можно было сказать, что герцогу от Лоиз не останется ничего, и мадемуазель де Бразе повторяла себе, что её это будет более чем устраивать. И когда она вместе с остальными сёстрами будет возносить молитвы за здоровье наследника бургундской короны – в том, что, когда он появится на свет, она уже будет в монастыре, мадемуазель де Бразе не сомневалась – Лоиз ни разу даже не похвалится себя в глубине души, что этот самый наследник появился в том числе и её молитвами. Однако прошёл день, и не один, а Филиппу по-прежнему не спешилось на север, в Брюгге, к супруге. Зато в Марсаннэ, наоборот, он приезжал чуть ли не каждый божий вечер. И Лоиз неожиданно для себя пришла к мысли, что… Что, возможно, она не знает всей полноты истории Филиппа, и для того, чтобы несчастье отступило, будут нужны молитвы не только о мужской силе. Правда, подумать об этом было проще, чем сделать шаги в сторону того, чтобы узнать. Но по прошествию ещё пары дней мадемуазель де Бразе, наконец, придумала для этого стратегию. - Осмелюсь напомнить вашему высочеству, что сегодня день Антония Падуанского, - отдав гостю подушечку, так начала она свои речи, - святого, которого христиане просят помощи, когда нужно отыскать пропавшего человека. Или вещь. Или… способность. Также Святой Антоний помогает тем, кто… как монсеньор, нуждается в… наследнике. Это ведь то, о чём ваша светлость больше всего хотела бы просить небеса, не так ли? «Угу» Филипп в ответ только кивнул, но Лоиз и не ожидала большего. - …поспеши на помощь нашей слабости, огради от болезней и опасностей душу и тело… - добавились в тот вечер слова до совместной молитвы двух людей в саду Марсаннэ Следующие слова, что произнесла Лоиз, правда, уже были прошением не к небу, а к её товарищу. Даже не то, чтобы прошением, скорее вопросом – А… ваше высочество позволит спросить, когда… ваша светлость поразила… немощь? Когда монсеньора… поразило… несчастье? Вторая фраза тоже была вопросом открытым, однако мадемуазель де Бразе произнесла её так тихо и нерешительно, что собеседник понял её по-своему. - Да, мадемуазель правильно догадалась…. Это… постигло меня, когда… после того, как с моим отцом… со всеми нами, с Бургундией… случилось несчастье. «…с отцом… случилось… Ах!» услышав ответ, Лоиз едва удержалась от того, чтобы вздрогнуть. Ну конечно же, как же она сама не догадалась?! Ибо никакое иное событие последних лет не смогло сравнить степенью тяжести со смертью, с гибелью Жана Бесстрашного. - … тот, кто возомнил себя правителем Франции… заманил, в ловушку… - казалось бы, мадемуазель де Бразе только на мгновение оторвалась мыслями от речей собеседника, а тот уже увёл свои речи дальше. – … десять человек, на одного… первый ударил топором… остальные – мечами, каждый… Руку… голову… зверски, вероломно… специально… Никто не ожидал… ни свита, ни отец… убили, бесчестно… не ожидал, не был готов… Душа на тот свет… без исповеди, не получив отпущения… молимся… за упокой его души… на небе… на небесах ли? … что мадемуазель Лоиз думает о... «А?» услышав своё имя, племянница мессира де Марсаннэ тут же перестала перебирать чётки, дабы не упустить не одного слова из того, о чём вопрошал её собеседник. А герцог между тем задался вопросом не много не мало, а на тему того, действительно ли дух его отца попал в рай, раз герцог Жан был убит, умер без покаяния. И, считая мадемуазель де Бразе сведущей в подобных делах куда более себя, решил узнать её мнение на тему. «И кто тебя за язык тянул, гусыня глупая?!» услышав такое, Лоиз не смогла в глубине души удержаться от упрёков. «Вот, возомнила себя великой проповедницей, наставницей на пусть истинный – так получи вопрос, достойный архиепископа Камбрэ! Или, по меньшей мере, духовника покойного правителя Бургундии…» Вслух же – поскольку пауза рискнула затянуться – начала отвечать иное, подбирая слова аккуратно: - Как вашему высочеству наверняка известно, ещё Второй Лионский собор, что был в позапрошлом веке… додал в Катехизис догму о Чистилище, которая гласит, что каждый человек… совершивший грех, оставшийся неотпущенным… Вообще-то в догме той речь шла не о каждом грехе, а только о тех, которые не являлись смертными, но Лоиз предусмотрительно опустила это слово. Потому как – уж в этом-то девушка твёрдо отдавала себе отчёт – по результатам разговора с ней у сына Жана Бесстрашного не должно было остаться никаких сомнений в том, что душа его отца благополучно пребывает теперь на небесах. - … после смерти претерпевает очищение, чтобы обрести святость, необходимую для вступления в радость небесную. То есть попадает в Чистилище, где… Что же касалось Чистилища, то на самом деле, согласно учению, души грешников могли отправиться оттуда и в Ад. И мадемуазель де Бразе было бы трудно вот так - не услышав исповеди Жана де Валуа, зная только те события из его жизни, что оглашались официально - перечислить критерии, согласно которым душа Жана должна была-таки отправиться в Рай. «Но, с другой стороны» Лоиз пыталась найти объяснение своему ходу мыслей «я ведь наверняка не первый человек, который задумывался на эту тему. Столько людей в церквях Бургундии молились за упокой души покойного герцога, столько пастырей славили с амвона его и его дела… Если бы он был… грешным человеком, если бы его душу ожидала преисподняя, то они бы не стали… Архиепископ Камбрэ, кюрэ из Нотр-Дам-де-Дижон… Был же ведь кто-то, кто лучше всех знал, как с этим обстояло дело…» И тут Лоиз осенило. Духовник, у герцога Жана уж точно был личный исповедник, тот самый человек, к которому могущественный правитель Бургундии, боец за веру и покровитель монастырей регулярно – в отличие от неё самой – ходил на исповедь. И перед той роковой поездкой в Монтро он тоже наверняка… - … батюшка вашей светлости ведь ожидал, что встреча… с племянником… может пойти не совсем так, как было запланировано? Такой опытный, много повидавший человек, как он, скорее всего допускал мысль, что что-то может пойти не так… - Я не знаю, наверное… - вопрос, казалось, поставил Филиппа в тупик. - Советовался перед этим, с близкими людьми, с духовником… И святой отец наверняка напоследок исповедовал своего духовного сына… - Ну конечно! – герцог аж всплеснул руками. – Как же я мог сомневаться! Отец ведь «шёл в бой», и как каждый человек перед битвой должен был… а значит… и получается, что он успел перед этим очистить душу… О, благодарю вас, мадемуазель Лоиз! Энтузиазм Филиппа достиг такого уровня, что он аж был готов забыть о том, что они с мадемуазель де Бразе как бы стоят на коленях перед алтарём и беседовали перед этим с самим Богом. - Ваше высочество напрасно превозносит мои заслуги, - завидев такое, Лоиз поспешила вернуть гостя «на землю». – Каждый христианин, спроси монсеньор его, ответил бы вашей светлости то же самое. Вознесём же лучше молитву за упокой души батюшки вашей светлости. Даруй, Господи, Вечный покой усопшему сыну твоему Жану… - Даруй, Господи… - тут герцогу Филиппу не осталось ничего, кроме как присоединиться к своей «компаньонке», и следующие несколько минут он смиренно повторял вслед за племянницей мэтра де Марсаннэ. Но потом… потом, когда девушка замолкла, гость снова её удивил. - А ваш отец, мадемуазель Лоиз? Вы же тоже не так давно потеряли родного отца? Как его звали? Кем он был? Что привело к тому, что он… отправился так рано в мир иной? - Он был ювелиром и его звали Гоше. На первую пару вопросов мадемуазель де Бразе ответила легко, но вот дальше… Последний же вопрос гостя заставил девушку призадуматься. «Что привело к тому, что отец умер так рано, едва достигнув сорока лет?» Если бы всё то, что случилось с ювелиром Гоше Легуа – разгром лавки, увечье в виде сломанных пальцев, потеря клиентов и переезд из родного города к родственникам жены – произошло бы раньше того, как с его дочерью случилось «несчастье», то она, дочь, наверняка бы вынесла вердикт, что это всё было карой отцу, за грех гордыни. Мыслимое ли дело, чтобы тот, кто родился в семье мясников, вдруг взял и решил, что семейное дело ему не по душе, а хочет он не много не мало а стать золотых дел мастером?! И не просто решил, а оставил гильдию и фамильный дом, чтобы поступить учеником к мэтру Андре д'Эперону, знаменитому ювелиру. И выучился на ювелира – сдал, сделав свой шедевр, экзамен – а также научился грамоте. И преуспел в своём деле, стал вскоре делать дорогую утварь для все более знатных людей, и слава Гоше Легуа распространилась по всему Парижу. Поэтому в их доме на мосту Менял царили достаток и благополучие, и она сама, Лоиз, и её младшая сестра Катрин обучились грамоте, могли позволить и некоторые безделушки, и уборы из тканей, которые не каждому буржуа были по карману. И пожертвования их приходской церкви, Сен-Лефруа, семья Легуа давала немалые… Но это всё – убеждение, что отец поднялся слишком высоко и по этой причине рискует навлечь на себя гнев Божий – старшая демуазель Легуа ощущала ровно до тех пор, пока гнев Божий не обрушился на неё саму, пока старое беззубое чудовище Симон Кабош не дал ей понять глубину её заблуждения и её греха… - О, да простит меня мадемуазель, если мой вопрос причинил ей боль! – от размышлений Лоиз отвлёк голос Филиппа, который явно истолковал её молчание по-своему. - Нет, монсеньор, ваша светлость не… я не… - поспешила мадемуазель де Бразе разуверить гостя. После чего попыталась быстро собраться с мыслями, чтобы не затягивать новую паузу. Да, вот то всё – это чувствовала она перед тем как… а после… А после она, пожалуй, была так поглощена случившимся с ней самой несчастьем, что как-то и не задумывалась над тем, что её близкие – пусть им и не выпало на долю то, что случилось с ней – тоже пострадали от тех событий в Париже. Такие мысли, понятное дело, не могли не вызвать у Лоиз очередных угрызений совести, и только лёгкое покачивание фигуры рядом дало девушке понять, что она была здесь, в саду, не одна, и что задавший вопрос человек по-прежнему ждал ответа. - А что касается моего отца, то… он был очень хорошим человеком… добрым, заботливым… просто в один момент груз забот, свалившихся на него, на всех нас… оказался для него слишком тяжёл и… Господь прибрал его к себе. Потому как там, на небесах… - тут Лоиз быстрым движением подняла глаза вверх - … Господу Богу тоже нужны хорошие люди. - Гоше Легуа… добрый человек… - было несколько странно слышать, как Филипп повторяет вслед за ней, но это было так. - Даруй, Господи, покой, сыну твоему Гоше… - Даруй, Господи… - и Лоиз в первый раз за вечер – а куда там, в первый раз всё то время, когда они возносили молитвы вместе - повторяла за Филиппом.

* * *

- Благодарим Тебя, Боже, за все Твои благодеяния, что Ты насытил нас Твоими земными благами, помоги нам исполнить нашу часть добрыми словами и любящими делами, аминь. Постороннему наблюдателю, присутствуй он в тот вечер во время трапезы Матье де Марсаннэ и его племянницы, могло бы показаться, что последняя произнесла молитву после трапезы быстрее чем обычно. Однако за ужином в Марсаннэ никого, кроме этих двоих, не было, а мессир Матье если и произносил слова благодарности Богу после еды, то, видимо, делал это молча, про себя. Так, по меньшей мере, думалось Лоиз. И по правде говоря, в последнее время девушка была только рада, что дядя не стремился задерживать её вечерами, когда сразу же после приёма пищи она торопилась выйти в сад. Вот и в этот раз единственными словами, что произнёс мессир де Марсаннэ, было: - Не слишком ли легко ты оделась, Лоиз? День был ветренный… - Спасибо за заботу, дядюшка, но я обойдусь и так. «Ещё чего не хватало, брать с собой накидку! Хватит с меня и двух подушечек под колени…» И, подхватив эти самые подушечки, мадемуазель де Бразе выйти наружу. - Ох, постой, Лоиз, я совсем забыл тебе сказать, что… - напоследок спохватился дядя, но девушка его уже не услышала. А зря, потому как в противном случае сюрприз, ожидавший её в саду, был бы менее ошеломляющим. - … день святого Аурелиана, Бертальдуса, а также Феликса и… Ой! Не подозревая ни о чём, мадемуазель де Бразе шла по саду, перебирая в уме небесных заступников, к кому можно было обращаться с просьбами в этот вечер, пока вдруг не увидела, что… её излюбленное место отдохновения решил навестить «гость». Да не один. И это был отнюдь не Филипп. А Донасьен и Жеан, работники с виноградников, которые ухаживали также и за посадками в саду. - Нет-нет, госпожа, сюда ходить не надо, я только что здесь полил, тут мокро! – такими вот словами поприветствовал племянницу хозяина первый. - Пусть лучше госпожа идёт сюда, - второй же поспешил отогнуть ветки малины, чтобы Лоиз смогла обогнуть кусты с другой стороны. - Спасибо, Жеан, - кивнула Лоиз, проходя. А потом спохватилось: - Но для чего? Почему вы задержались сегодня здесь так долго? Днём… случилось что-то? Ибо обычно работники успевали закончить свои дела в саду задолго до того, как мадемуазель де Бразе являлась туда на вечернюю молитву. - Атож, - отвечал Донасьен, - дни надысь длинные, а значится, можно больше успеть. Вот и приходится нашему брату работать дольше. Неужели госпожа так не помнит – испокон веку так было… «Ах, да, конечно» закивала Лоиз, вспоминая, что и в прошлом году в конце весны-начале лета несколько недель ей приходилось выходить в сад позже обычного, чтобы своим присутствием не мешать работникам. Стало также мадемуазель де Бразе понятно и то, о чём хотел её предупредить дядюшка. Только вот… Только вот ей самой тоже ведь надо было предупредить кое-кого. И хоть - принимая во внимание, что предыдущий визит Филиппа был вчера, а два дня подряд ему редко когда удавалось приезжать – гостя сегодня скорее не стоило ожидать, Лоиз провела вечерний ритуал общения с Богом тоже быстрее чем обычно. И произносила слова скорее безотчётно, в мыслях будучи совсем не там, где достопочтенной христианке полагалось. - … прибегаю к Тебе, Отче Небесный, после дневных занятий и забот… «Что это сейчас было? Стук копыт? Ах нет, показалось. Донасьен стучит по граблям…» - …чтобы восславить и возблагодарить Тебя за всё…. «А это? Что там колышется, за забором?» Но быстрый взгляд вправо дал понять, что колыхалось не за забором, а внутри – то был Жеан в малине. - … за те жертвы, которые сегодня от меня потребовал. «Если он приедет, должен же он будет услышать… заглянуть, перед тем как перелезать… И догадаться, что…» -… верую в Тебя, поклоняюсь Тебе, уповаю на Тебя… «… если увидит здесь их? Их же должно быть видно хорошо. А уж слышно и подавно, даже с той стороны стены. Ах, если бы я могла хоть как-то подойти к стене, оставить там какой-нибудь знак… Хоть бы грабли прислонить…» Но грабли – как показал очередной быстрый взгляд - были в руках Донасьена, и последний не собирался пока их выпускать. - … прошу у Тебя прощения за тех, кто… Да и подойти к стене – где было мокро – не привлекая к себе ненужного внимания тоже, выходило, что никак не получится. «Что же делать?!» - Просим Тебя, Господи: наполни наши души Твоей благодатью… Подобравшись к последней обязательной молитве мадемуазель де Бразе так ничего и не придумала. - … молись о нас, грешных, ныне и в час смерти нашей. Аминь. После чего ей не оставалось ничего, кроме как вернуться домой. Однако - благодаря тому, что обращение к Богу в тот вечер вышло не особенно длинным – войдя внутрь, Лоиз ещё успела застать за столом дядюшку. - Быстро же ты сегодня, дитя моё, - поприветствовал он её. – Или же ты… решила вернуться к себе, потому как Жеан и Донасьен тебе помешали? - Нет, что вы, дядюшка, они не помешали, - опустив глаза, отвечала племянница. – Это скорее я… не захотела мешать им. - А ведь я тебя предупреждал, - покачал головой Матье. – Надо было меня послушать. - Простите, дядюшка, моя вина, - голова Лоиз склонилась ещё ниже. – А сейчас, если позволите, я хотела бы пожелать вам доброй ночи. После всего случившегося за вечер настроение у мадемуазель де Бразе было совсем не ахти, и долго задерживаться в обществе людей ей совсем не хотелось. Преклонить колени ещё раз, перед распятием у себя на стене, и попросить у Пресвятой Девы совета – одно только было у Лоиз на душе. - Иди-иди, богомолка ты моя, - закивал дядя. Но потом добавил: - Только имей в виду, на будущее, прошу, что завтра, и в следующие дни… в саду снова будут работы. «И завтра? И дальше?!» услышав такое, мадемуазель де Бразе чуть было не вознегодовала в душе, но вовремя вспомнила слова Донасьена и то, как всё было год назад. Но, всё равно, не предаться унынию было сложно. Если не сегодня, то завтра, если не завтра – то послезавтра, но Филипп приедет. А она ведь и не придумала, как предупреждать его о «работах в саду», понадеявшись было на то, что этот эпизод будет разовым. А вот тебе и на! И это огорчение племянницы, по всей вероятности, таки выписалось у неё на лице, потому как дядюшка решил продолжить, с утешениями. - День сейчас самый длинный, вот и пользуемся им. Чтобы переделать как можно больше работ. На полях, на виноградниках. Вот Донасьен и Жеан и приходят в сад позже. Благо, что солнце светит долго. Но ты не переживай, дитя моё, неделька до Иванова дня, недельки две после – и всё вернётся на круги своя. А пока можешь просто выходить попозже – я могу тебя оповещать, когда огородники будут заканчивать. «Ах, я то могу, но вот он…» в глубине души покачала головой Лоиз, ибо если дать герцогу знать, что теперь нужно будет позже приезжать, она могла, то вот в том, насколько ему самому будет удобнее уезжать от неё позднее, девушка совсем не была уверена. Ворота в Дижоне, насколько она помнила, закрывались всегда в одно и то же время, безо всякой поправки на долготу дня. А поскольку Филипп, судя по его одежде и отсутствию свиты, уезжал и приезжал инкогнито, то это могло иметь для него важное значение. - Ну же, детка, не вешая носу! Как есть малиновое варенье зимой – так мы все любим. Значит, надо потерпеть, пока летом за кустами надо ухаживать. И черешня сама себя не соберёт. «Ухаживать… за малиной… черешней…» и тут Лоиз вдруг осенило. - Милый дядюшка, позвольте обратиться к вам с просьбой, - и вместо того, что отправиться к себе, она повернулась к мессиру Матье. - Конечно, милочка моя, - улыбнулся тот в ответ. – Но если ты попросишь меня малины уже сейчас, то я скажу тебе, что надо ещё будет подождать, хотя бы недельку. А вот черешня, думаю, будет уже через день-два. - Нет, дядюшка, я о другом, - Лоиз постаралась, чтобы её голос звучал как можно более кротко. – Разрешите мне этим летом… взять на себя заботу о саде. Хотя бы на то время, пока… Донасьен и Жеан, из-за работы на виноградниках, не успевают прийти в наш сад до вечера. - Ишь чего захотела! - мессир Матье поначалу сильно удивился. Но потом задался куда более резонным вопросом: - А ты вообще, девочка моя, понимаешь, о чём идёт речь? Умеешь это делать? Отличишь малину от ежевики, или яблоню от груши? Да не тогда, когда они будут все в ягодах, а сейчас, пока ещё цветут. - Малинник у нас слева, если идти от дома, не доходя колодца. А ежевика стелется внизу справа, под стеной. Яблоня одна у дома, потом две возле другой стены, со стороны виноградника. Там же между ними груша. Вторая в том углу, что торчит наружу. А черешня в другом, который примыкает к плантации лоз. - Ишь ты! – удивление дяди сменилось одобрением. «Знать, пребывая в саду», можно было прочитать на его лице, «племянница не сидела сиднем с носом в своих книжках». – А поливать как, а подвязывать, знаешь? - Чтоб ветки под тяжестью плодов не опали, надо подпирать их палками. А поливать… не каждый день, только когда жарко. Но пусть дядюшка не переживает, если я буду в чём сомневаться, я у вас спрошу, заранее. Или могу завтра… да хоть сегодня подойти к Донасьену и попросить, чтобы он проинструктировал меня. - Ну я не знаю, - Матье продолжил качать головой и ворчать, но по улыбке, что начала расплываться у него на лице, Лоиз поняла, что она сумела дядю убедить. – Палки-подпорки они всё-таки тяжёлые, справишься ли ты? А корзинку удержать, да стоя на лестнице – когда пойдёшь по черешню? И вообще, странное дело – год назад, пока ты была простой девицей, работа в саду тебя как-то не прельщала. А теперь, став благородной, потянулась вдруг до этого дела. Епитимью, что ли, на тебя духовник такую наложил, чтобы перед молитвой ещё и поработать руками? - Можно сказать и так, дядюшка, - Лоиз снова опустила глаза. – А то, что я раньше не уделяла саду столько внимания – моя вина, каюсь. - А может, ты думаешь, - напоследок мессир Матье решил, похоже, проверить ещё одно предположение, - что, как только я осенью женюсь на Мари, ты больше не сможешь приезжать сюда? Не переживай, дитя моё! И ты, и Катрин, и Жакетт – вы всегда будете желанными гостьями в моём доме. - Благодарю, дядюшка! – Лоиз присела в поклоне. – Так я могу идти? - Иди, конечно, я и до этого тебя не задерживал. Стой, да куда-ты? – последний окрик был вызван тем, что Лоиз не пошла в дом, а вышла обратно в сад. – Ах, да, она же хотела… расспросить Донасьена о саде. Но эту фразу мессира де Марсаннэ мадемуазель де Бразе уже не услышала.