Слившиеся грезы

      Как показывает практика, свадьбы — это страшно.       Это всегда было заметно: от заговорщицких взглядов до совершенно явных «наконец-то ты вышла замуж!», которые Сандей слышал, бывая на свадебных банкетах. Всегда по-разным причинам: то «очень важный человек, которому нельзя отказать» или «нужно проконтролировать процесс, потому что эти люди могут натворить нечто такое, что вся Пенакония еще долго будет в шоке».       Но исход у этих «разных причин» всегда был один — Сандей уходил с них с абсолютным чувством того, что он ненавидит свадьбы. Чужие, по крайней мере, свою он даже и не надеялся сыграть, ведь… он просто не видит причин для свадьбы или тех, с кем он может связать свою жизнь.       А, может быть, дело было и в страхе. В том страхе о том, что семья — обязанность, однако в отличие от родственников, опекуна и людей, находящихся под его крылом, эта обязанность была по добровольной любви (если говорить об идеальном представлении, а Сандей все всегда представлял идеальным), и именно поэтому… это было пугающе.       Родственников не выбирают, согласие на связь колец по любви — уже отчасти выбор: импульсивный или полностью взвешенный уже даже становится неважно. Потом все равно горькое ощущение того, что это действительно выбор. И даже если тебе плохо в браке, все постоянно повторяют: «Это твой выбор. Ты знала, что выходишь за него».       Сандей не переживал такого чувства, но он много раз ощущал его: это были молодые или старые, девушки или женщины, совсем юные или потрепанные временем. Они говорили о свадьбах. Они говорили, а Сандей чувствовал липкость на своей коже, когда все его ощущения молили о пощаде.       Слишком жестоко. Слишком жестоко. Слишком… не вписывается в идиллию.       Это неудобно.       Неудобно признавать, неудобно чувствовать… неудобно кожей подстраиваться под ощущения; с тем насилием и с тем, что он старается сделать жизнь людей лучше, а это означает признавать то, что жизнь — плоха.       Сандей уходит с очередного празднования свадьбы на Пенаконии, которую устраивали «очень важные персоны» и чувствует, как его руки чешутся к собственному гало; невеста пила шампанское так, как будто бы хотела забыться в последний раз. Как будто бы… это последний раз, когда она могла так сделать, а дальше жизни не будет. Но разве в грезах можно забыться, если они сами — забытье?       Ему стало очень неудобно, ему стало паршиво. Рвоты нет, она уже давно сдала свои позиции, однако на смену приходит каркас.       Как будто бы ему оторвали руки, и душа, жившая в руках, ушла: нет рук — нет жизни, хотя может ли в бесчувственности быть душа? В чем-то таком… как эти… «руки…»?       Но Сандею, наверное, надо брать выше, где-то в районе того утверждения, что у него попросту не может быть души как таковой: слишком отравлен другими людьми, слишком… слишком много у него этого «всего» внутри, и так он пуст…       Обычно с грезами люди справлялись по-разному: открывали банку услады, запускали новые тренды, чтобы потом кататься на карусели удовольствия на пару дней, терзали себя вкусностями, закусывая лимонным тартом «Господин Селедка», так приятно звучащей на зубах голосом их наслаждения, но Сандей не такой. Сандей думает о том, что ему не хочется этого.       Он себя обманывает?       Шаг. Еще один шаг. Это не трудно — передвигаться на Пенаконии. Это похоже на свободу с оттенком мякоти винограда в виноградной содовой.       Пока Сандей старается не думать. «Лимонный тарт с селедкой (уже икрой)». Право, какая глупость! Но… он просто не может удержать себя. От мыслей. О том, как эти икринки лопаются во рту, как они… чуть-чуть ранят его язык, потому что многая еда на Пенаконии именно ранит — чуть подмораживает шею, сильно кислит или заставляет забыть о количестве съеденного, проглатывая одно угощение за другим, и этот тарт не исключение: в этих лопающихся икринках, оставляющих мелкие ранки. И в том, как лимонный привкус будет разъедать эти мелкие ранки, наполняя их.       И тесто: рассыпчатое и маслянистое, будет чуть пресным во рту, дополняя всю «легкую» боль, такую же легкую, как и наркотик — Пенаконию.       Он старается не думать. Он и не думает, верно? Представление — не мысль, образ — не искусство, которое можно поглотить.       Он старается не думать, и на его губах чувствуется привкус отпитого «для вида» ликера на свадьбе, где он присутствовал.       Теперь он старается думать о том, как ему не сойти с ума.       Сандей заворачивает в бар.

***

      Как-то так всегда выходит, что с ним… очень часто случаются довольно странные вещи. «С ним» — с Галлахером. Сандей много думает о том, что все, что не должно было случиться, случилось с Галлахером.       От броска жетона Айдена в Рифе потока сновидений, чтобы добраться до крыши, о том рифе, о котором Сандей знал, чувствовал его под своей кожей, и который Галлахер ему раскрыл от могилы до крыш, где ему чудились… птицы.       Но их там не было.       До коктейлей, сдавшихся ему в горло, принявшие его рот, обволакивающие его губы как песнь, чтобы раствориться в голове — это не делает его «нетрезвым», это делает его наполненным.       Сандей помнил, как руки прижимали его к себе в объятиях, как он плакал в чью-то грудь, хотя все это казалось невозможным, но случилось.       С Галлахером.       Когда он признал это, «случилась» еще одна вещь. Они начали встречаться.       — «Воображаемый рассвет», пожалуйста, — Сандей на свою хаотичную память вспоминает название напитка; его рука лежит на стойке, и когда он говорит, лицо Галлахера практически нечитаемо, однако чуть позже он ощущает мимолетное прикосновение его руки, скрытое рукавами их одежд и замаскированное: непонятно только зачем.       На них не обращают внимания. Хотя бы потому, что Сандей не совсем в своем облике. Но Галлахер продолжает быть профессионалом, обращаясь с долей почтения и скрытой небрежностью одновременно.       Сандей смотрит. Он практически может чувствовать знакомое дыхание, и не только его: он ощущает фантомное ощущение губ Галлахера. Не совсем их прикосновение, скорее тот момент, когда он достает флягу и выпивает из нее. Так… небрежно быстро, убирая ее потом, стряхнув рукой, будто бы для него выпивка неважна. Нет… нет повода для того, чтобы жажда удалялась, а поэтому напиток так бесполезен для него: стоит определенное количество кредитов, а не продолжения жизни, чтобы не умереть от обезвоживания.       Иногда Сандею кажется, что Галлахер уже умирал от жажды в грезах. Иначе как объяснить его тягу к напиткам: такую, будто бы «забытье» неважно — Галлахер всегда выглядит трезвым, даже будучи промокшей отравленной алкоголем псиной изнутри. В Галлахере жажда, если не голод.       Может быть, Сандей также думает о том, что Галлахеру нужно чаще отдавать эту жидкость, чтобы делиться восполнением этого голода.       Гармония.       Заполненность.       — Ваш «воображаемый рассвет», — наконец говорит Галлахер. Его голос не хриплый. Его голос смазан коктейлями и Бог знает чем еще. Иногда Сандею кажется, что Галлахер чувствовал в своем горле множество того, чего обычные мужчины не хотели вкусить.       Это не грех. Это желание. Оно благословляется. Может быть, где-то на Галлахера смотрит Яоши с довольным взглядом, понимая, что в Галлахере есть желание «цельности», которая в совершенной форме существует в желании выжить и жить без конца.       — Благодарю, — а Сандей тонок. Или не очень. Размышляющий о благодетели, когда напиток ласкает его зажатое горло, позволяя ему прикрыть глаза, забыв обо всем вокруг. Он легонько дергает ногой, произвольно так, ударяется о стойку, но лицо, даже если оно — не его, а облика, остается неуязвимым.       Он отпивает из бокала. — Прелестно… как… — он обрывает себя. — Соответствует престижу Пенаконии, — и слова из его рта абсолютно сухи, несмотря на то, что его горло уже должно быть смочено. Слова «как и всегда», которые должны были быть изначально исчезают, как будто бы их иногда не было.       — Всегда пожалуйста, — но этот. Но Галлахер. Замечает все невысказанное, помечает все спрятанное.       На фоне играет музыка, Сандей ее не слушает.       Вместо этого он слышит свое замершее дыхание, когда Галлахер естественно и незаметно выходит из-за стойки, проходя рядом с ним, а его рука успевает легонько коснуться колена Сандея, которым он ранее ударился о стойку.       У уязвимости нет лица на устах Сандея, они ни кривились, ни стонали при ударе, однако при мимолетной ласке они дергаются, уголки губ изгибаются на мгновение. Нервно и отрывисто, как дамам застегивают корсет — у них такой же резкий вздох в конце при сильной затяжке. После этого они практически перестают дышать.       И также Сандей, аккуратно и тихонько наклоняет свою голову вперед. Совсем немного. Ближе к напитку, когда его нога теперь уже недвижимая, чтобы «не натворить чего», хотя что может сделать нога? Все или ничего. Вот что.       Он не смотрит на Галлахера, уходящего вглубь зала. Хотя нет, еще как смотрит. Не вытягивает шею, а аккуратно подсматривает, чуток оттягивая свой взгляд, стараясь сделать так, чтобы взгляд действительно не стал явным. Чтобы Сандей не пялился, как мужчина, хотя он таковой. Но он мужчина. Он Ангел.       В зале нет беспорядков, есть лишь чье-то глухое бормотание, чей-то всхлип, а затем, кажется, Сандей видит красный. Красный как засуха. Красный как кровь.       Но это всего лишь небольшой беспорядок в зале.       Но там Галлахер.       А значит там мокро внутри, когда снаружи все вылизано.       И вот Галлахер идет обратно. У него на костюме совсем немного, там, внизу, видны следы чьей-то рвоты, но Сандей не спрашивает, чья она, не отводит брезгливо глаза, лишь с долей лени прикрывает их, как усталая птаха на дереве замирает перед стремительным полетом.       — Вам помочь? — все еще продолжая играть в маленькую игру под названием «мы незнакомцы», Сандей старается не смотреть в глаза Галлахеру. Иначе пропадет. Иначе его затянет, потому что у Сандея не жажда — у него жадность, у него нехватка… нехватка Галлахера.       — Не стоит, — сухо говорит Галлахер, а сам он смотрит на Сандея, даже и не думая отводить глаза. У него именно что «сухой» голос. — Ничего стоящего не случилось.       Ведь они «незнакомцы в баре». Стоит сейчас притвориться, ведь Сандей не в своем облике, Галлахер — на работе. И это звучит как троп. Звучит как нечто очень скользкое, скользящее не только по аккуратному кафелю пола, но и между бедер, а потом снова скользящее, к рукам, к пальцам. И, может быть, сухость голоса незнакомцев развеется в этом… в скользящем, когда «это» попадет в рот: между губ? Втянется в нос, который уткнется, чтобы затем проскользнуть? На язык?       Вскользь.       Так могут пересечься «незнакомцы».       Да, они «незнакомы», даже если считать их настоящих, не здесь, в баре, а прижатых где-то в укромном уголке, где никто не может их найти. Да. Да. Да! «Незнакомы», потому что они практически ничего не знают друг о друге. Галлахер говорит: «Так если нам хорошо, тогда какая разница?», и обычно он после этого целует Сандея с открытыми и явно ухмыляющимися ему глазами, когда как Сандей прикрывает свои собственные, будто бы что-то отрицая. Это похоже на то, как Галлахер пьет коктейли: иногда не зная, каков состав, но раз ему хорошо, то действительно, какая разница?       Хотя иногда Сандею кажется, что им известно многое друг о друге. Мифус безжалостно и неуязвимо во всех данных, Эну спрашивают о том, может ли оно видеть через Шипе, а Сандей думает о том, что Галлахер не любит шоколад и именно поэтому берет его из рук Миши, умоляющего его доесть несчастную шоколадку за него, потому что он не хочет, потому что «в меня уже не влезает, ну пожалуйста-а-а-а!», сказанное жалобным голосом.       Это больше похоже не на издевательство бедного Миши, это больше похоже на «гениальные планы такого мелкого Миши», потому что случайным образом рядом с ними оказываются Гончие, с ужасом и неверием глядя, как… Галлахер спорит с подростком о том, куда деть все же этот несчастный шоколад, а после все же съедает его.       Правда иногда шок в их глазах пропадает, когда они видят абсолютно невозмутимое лицо Галлахера, поедающего шоколад в яркой упаковке, потому что Галлахер выглядел по-галлахеровски (что переводится как «абсолютно равнодушно ко всей жизни разом, но при этом выглядя самым приспособленным для нее), а оттого эффект становится мягче.       Утоляется шок, утоляется и Миша, которому как всякому ребенку становится весело. Усмехается тихо Сандей, наблюдая за этим.       Сегодня в баре Сандей тихонько утоляется в жажде. Он прячет свою улыбку. Такую глуповатую… в какой-то степени, может, даже «пьяненькую», хотя он и не пьян. От такого не бывают пьяными.       От такого бывают счастливыми.       — Я не заставил тебя ждать? — усмехается Галлахер, выходя из бара.       Они возле заднего входа, из-за чего не заметны остальным людям. Галлахер подходит к нему и лениво целует его в щеку. Мягко. Чуток смазано, но с таким же успехом Галлахер мог бы обвести все его сознание, обволакивая, заставляя его уйти куда-то… нет, не в свои мысли. А в чувство прекрасного. Туда, где все хорошо, где он может даже забыть о том, какова ноша на его душе.       — Нет, — Сандей качает головой. — И все равно раньше бы уйти у тебя не вышло бы.       — Думаешь?       — Ну, — повел плечом он. — Ты всегда обвиняешь меня в том, что я слишком много думаю. Тогда почему спрашиваешь?       Без всякого интереса к своим собственным мыслям, Галлахер неопределенно повел головой, чуть наклоняя ее, чтобы… как будто бы заглянуть в глаза Сандея под определенным углом.       — Не знаю, — сказал он. — Ты настолько много думаешь, что иногда забываешь замечать то, что находится у тебя под носом. Например, ты думаешь, что я не смогу свалить с рабочего места ради тебя.       В голосе Галлахера не слышна обида. Скорее какая-то странная насмешка, призванная напоминать Сандею о том, что его мысль абсолютно тупа, когда дело касается его самого, его чувств и Галлахера.       Идя под теперь уже веселым взглядом Галлахера, Сандей потуже затянул свой воротник, чувствуя, как становится холоднее.       Странное дело. На Пенаконии не может быть холодно так, как будто бы какое-то ледяное кольцо сжимает его ребра, заставляя чувствовать себя… нет, не неудобно. Скорее как-то странно.       События сегодняшнего вечера оставляют Сандея немного слабовольным ко всему происходящему, и, может быть, где-то внутри у него есть потребность в том, чтобы прижаться к Галлахеру и просто… обняться.       Такое простое желание, которое ему несомненно обязательно надо будет выполнить. Когда-нибудь. Когда он признает достаточную необходимость в этом.       — Может быть, ты просто намекаешь на то, что я слишком не верю в силу твоей любви ко мне, — и это легко: совсем… небрежно, как будто бы шутливо «обвинять» в сокрытых смыслах своего… партнера? Сандей не совсем уверен, имеет ли он право так называть Галлахера, даже если они встречаются. — Я прекрасно знаю, что ты можешь уйти пораньше, если я этого попрошу.       И даже более того. Галлахер бы сделал многое, если бы Сандей попросил его. И при этом он никогда этого не делал. Не просил. Потому что… не хватает какой-то неведомой силы внутри. Для признания. Для возможности.       Сандей не знает, как он может выглядеть как неуверенная в своем размере обуви принцесса, потому что туфли летят с ее ноги, и как агрессивно точащая ножи мачеха. Метафорические ножи, конечно. А так, если про реальность то… тогда уж «агрессивно спиливающая ногти».       — Никаких намеков, — поднимает он руки в жесте капитуляции. — И вот в том, что ты сказал — уже видна проблема.       — В чем же? — Сандей не останавливается, хотя ему ужасно хочется это сделать. Остановить шаг, чтобы где-то в переулке заставить Галлахера ответить на каждый интересующий его вопрос. Много раз возникает такое желание. И оно никогда не удовлетворяется.       Галлахер сначала не отвечает. Только смотрит таким взглядом, мол, как ты не понимаешь, а Сандею хочется потянуть себя за язык, вернуться в прошлое, чтобы прошептать себе же «не показывай, что ты чего-то не понимаешь», потому что в такие моменты вспоминается Гофер. Гофер, смотрящий, Гофер, пугающий тем, насколько пронзителен был его взгляд. «Ты ничего не понимаешь, верно?» Говорил он, а затем его выражения лица становилось до омерзительного разочарованным.       — Намеки. Тебе все время кажется, что существует подтекст. Что все в этом мире сложно до безобразия.       — Потому что вокруг ничего не бывает простым.       Галлахер усмехнулся.       — Ну нет, это все просто. Этот мир настолько обыденный, что тут легко свергнуть Бога.       — Для тебя это просто… ну конечно, — пробормотал Сандей себе под нос то ли с раздражением, то ли с бесконечным ощущением того, что Галлахер звучит так уверенно, что какую бы он чушь не сказал — Сандей бы ему поверил.       — Да, просто, — а еще Галлахер не был глухим. — Так же просто, как надеть кольцо на палец и выйти замуж.       И тут внутри Сандея что-то сжалось.       Он прикрыл глаза. Судорожный вздох. И сердце, так ясно ощущающееся у него в груди.       Когда-нибудь Галлахер точно добьет его своей «простотой».

***

      И все же это происходит.       Начинается все с малого: сначала Сандей медленно смотрит на кольца в ювелирном, в шутку спрашивает Галлахера о том, нравятся ли они ему, и они идут дальше. Потом он возвращается туда уже один с каким-то странном чувством смотря на эти кольца.       Сандей не любил свадьбы. Он так знает.       Еще раньше Сандей знает то, что его раздражал Галлахер.       Галлахер, говорящий уверенным голосом, Галлахер, выражающий свое мнение, будучи тихим и скрытым, Галлахер... удивительным образом сочетающий в себе любовь, заботу и желание: в его жажде к тому, чтобы все было «хорошо», можно было найти целую банку пива и хорошего собеседника.       А потом... слово за словом. Дело за делом. Сандей узнал, что это такое.       Хо-ро-шо.       Когда помимо вечной тревожности может затихнуть внутри голос переживания рядом с кем-то. Когда разум становится более уверенным в своих мыслях. Когда все кажется вокруг таким... примитивным, но... но это удовлетворяет тебя. Это делает тебя счастливым.       «Если нам хорошо, то какая разница?»       Много раз, лежа в постели рядом с Галлахером, когда они уже засыпали, Сандей думал об этой фразе.       Он думал о том, что ему действительно хорошо, но больше всего его пугала та часть собственного сознания, которая хотела сказать о том, что со всем остальным можно посчитаться, если ему будет хорошо.       Странно.       Обычно после таких мыслей он еще долго-долго пытался заснуть, лежа так, как будто бы он был ни жив, ни мертв, когда однажды он понял, что желание выйти замуж для него звучит привлекательно.       Не потому что можно сыграть свадьбу, а потому что тогда можно узнать вкус... полного удовлетворения.       Сандей практически чувствует его на своем языке. Он закрывает глаза. Мечтает. Как он может называть Галлахера своим мужем.       Но страх тоже силен. Хотя он уходит. Незримо так. Каждый раз, когда Галлахер делает то, что он обычно делает (и Сандей не понимает, как это работает), страх стирается.       Проходит еще несколько месяцев, прежде чем Сандей оказывается здесь. И пока что ему не до смеха.       Хочется сказать, что это шутка. Хочется услышать какую-то очередную ленивую шуточку от Галлахера, но Сандею вместо этого приходится говорить.       В его говоре всегда есть баланс, который он старается выдерживать: строгое «это не нужно», хорошее «это надо произнести» и доброе «это нужно для поддержания».       Сейчас же… ему нужно просто постараться ничего не испортить. Никаких заготовок, никаких фраз, лишь наклон головы и взгляд, как будто бы Сандей — наглец. Может быть, так оно действительно было в чужих глазах, однако сам Сандей так не считал. «Когда просят — не наглеют». Вот и Сандей не наглел.       — Я выхожу замуж, — он выдыхает, возможно, слишком громко, чем следовало. Более грубо, обрывая всю «гармонию», но он ничего не может с собой поделать. Остается лишь немного «подправить» свой взгляд. Сделать его менее затравленным и боящимся.       Из ягнят не все уйдут на убой. Некоторые смогут мягко попробовать открыть свой рот, чтобы уткнуться им в тело «хозяина», всячески показывая свои мысли насчет происходящего, и им ничего не будет. Только тогда рука покажется мягкой, а собственная шерсть слишком жесткой.       Из ягнят некоторые переросли в овец, но лишь единицы из них подумают, что их оставили в живых ради чего-то другого.       — Правда? — улыбка. Губы изгибаются, словно в них есть жизнь тысячи людей и несомненно это правда. — Ты говоришь мне об это сейчас? - Гофер выглядит сейчас таким... далеким.       Вопрос интересный. Хотя бы потому, что он заставляет Сандея чувствовать. Свои напряженные крылья. Свое гало, которое теперь кажется таким… жалким.       — Да, — Сандей говорит об этом только сейчас. Три недели назад он импульсивно сделал Галлахеру предложение. Две недели и пять дней назад Галлахер взял его лицо в свои руки с каким-то нечитаемым взглядом, прося Сандея обдумать все на трезвую голову. Две недели назад Сандей не отступился. Неделю назад Сандей не отступился.       День назад он не отступился.       Сандей не отступился.       — Вас там не будет, даже не пробуйте прийти, — негромко говорит Сандей, а его крылья хотят скрыть его лицо, но он не дает им этого сделать. Не сейчас. Не надо.       — Почему же? — а эта улыбочка… она все также не сходит с лица Гофера. К      ак будто бы он понимает все на таком уровне, что даже способен ослабить контроль внутри самого Сандея.       Потому что то, что делает Гофер — это еще херня не доведенная до предела. Она может разрушать Сандея, однако по-настоящему сеет болезнь в его душе, в его чувствах лишь он сам. Поэтому если Гоферу и захочется сделать Сандею лучше, поиграть в родителя еще раз, чтобы почувствовать сладкий вкус ответственности, смотря не на Сандея, как на человека, а на Сандея, как на ребенка, то ему следует «исправить» Сандея изнутри, а не пытаться все поправить своими собственными действиями.       Но на самом деле Гоферу уже ничего нельзя сделать.       Галлахер сделал это все вместо него.       — Потому что мне будет плохо, — голос Сандея до сих пор негромкий, но он ясный.       — Ясно, — вот теперь в голосе появляется сухость. Напряженная, как будто бы своим высушенным состоянием эта интонация могла разрезать Сандея, немного посмотреть на его «дурную» голову, а затем обреченно вздохнуть и выпить его кровь, чтобы избавиться.       Сухость.       Сандею нравится, когда она в голосе Галлахера. Когда он в жажде, когда он нуждается в чем-то.       Заполненность.       Гармония.       Сандею не нравится, когда сухость хочет проскользнуть в голосе Гофера. Потому что Гофер никогда не испытывал жажду. Потому что слезы людей для него как смазка, и Сандей знает, настолько Гофер невыносим.       — Делай как знаешь, — и в конце концов их взгляды, обращенные друг на друга, дали плод. В голосе Гофера вышло на первый план раздражение.       А Сандей кроме радости чувствовал, скорее, удивление.       Разговор с Гофером оказался таким… простым.

***

      Пенакония прекрасна. Действительно такая. И как показывает статистика, большинству нравится то, как выглядит Пенакония.       Сандею нравится Пенакония. Даже легальные притоны. Даже сомнительные препараты.              Сандею хорошо.       Изначально он даже не мог понять, почему предложил Галлахеру выйти за него замуж. Хотя слова и были сказаны импульсивно, однако Сандей позже понял, что хотел предложить это еще несколько месяцев назад.       А потом Сандей понял еще одну вещь: он предложил Галлахеру выйти за него, потому что ему с Галлахером было хорошо.       Потому что они любят друг друга, потому что Сандей дерзок к судьбе, потому что Сандей расслабился рядом с Галлахером настолько, что многое стало абсолютно неважно.       Или… нет?       Он смотрит ввысь, а затем прикрывает глаза, сжимая челюсти.       Он чувствует, что с Галлахером он способен изменить все то, что он хочет, но вместе с этим малейшие неудачи снова и снова бросают его в неведомы страх.       (Но он становится сильнее).       У него особенная нелюбовь к свадьбам, и эта не стала исключением… вначале. Он чувствовал то, как у него из-под ног уходит время, как кольцо на пальце становится до смешного тяжелым, и Сандей видел, видел то, что пряталось внутри него: то, что боялось. То, что испытывало рвоту, наблюдая за отчаянными празднествами и ищущими понимания женами.       Нечто дисгармоничное.       (Но Сандей вытесняет эту часть своей души).       Он чувствует, что вместо нее вырастает что-то… то, что может расти и цвести, а не разрастись отравой.       «Может быть, и хорошо, что твое сердце болит за людей, но если оно умрет от боли раньше времени никто не спасет».       (Сандей хранит эти слова как обруч из поцелуев на своей шее).       К нему сзади кто-то подходит, но Сандей не оборачивается.       — Смотришь на звезды? — спрашивает Галлахер. И его голос звучит… очень гармонично в этой обстановке.       — Да, — Сандей даже не оборачивается и прежде чем он успевает что-либо сказать, его легонько целуют в макушку.       Он был вымотан этим празднеством, однако это было лучшее, что он мог пережить, даже если в какие-то моменты ему казалось, что ноша переосмысления у него в душе выльется болезненным криком и желанием все бросить на полпути.       Сандей настойчив. Сандей уверен.       Рядом Галлахер. Рядом муж.